Вернутся к фанфику

3 — Жертва

14 марта 2025, 23:33
Горячий ночной воздух бьёт по лицу. Разум пытается собрать себя по кусочкам. В какой-то момент получается, в какой-то момент кажется, что это никогда не закончится. Тёмные переулки одинаковые, они бесконечно тянутся всё дальше и дальше, словно ведут в никуда, а сами они ничто. Да и Кацуки, собственно, тоже ничто. Музыка из боулинга слышна даже отсюда. Он вытирает нос, глаза, рот, словно это поможет отмыться от всего, что случилось. Словно это сделает его чистым, не таким грязным, каким он себя сейчас чувствует. Он не думал, что это случится так скоро. Но эйфория пропала ещё в тот момент, когда Изуку сказал, что останется там. Теперь же он ковыляет по тёмной дороге, расфокусированным взглядом сверля темноту перед собой, что будто никогда не выведет его на свет. Ночные фонари жужжат от нестабильной энергии, некоторые из них изредка мигают, словно смеются над парнем, что потерял всё своё достоинство всего несколько минут назад. У него нет нужды вызывать такси до дома. У него вообще никакой нужды нет. Кацуки словно выгнали из его же мира, выперли за пределы родной галактики, оставляя его одного со своими грехами в комнате с чёрными стенами. Он уже знает, что оно придёт за ним. Он уже чувствует как кривое нечто обвивается вокруг его шеи, забирая частичку него себе. Кацуки знает, что будет дальше. Именно поэтому он не хочет, чтобы наступало утро. Потому что дальше будет только хуже. Дальше будут отхода. Он не может не есть, не пить, не думать. Какие-то бомжи зовут его с конца переулка, но Кацуки лишь секунду смотрит в их сторону, чтобы затем продолжить идти дальше. Медленно, словно он чёртов зомби. Осознанность покинула его ещё когда он пришёл туда. Что ж, когда он вышел… Всё окончательно размылось перед глазами. Он смотрит на асфальт под ногами, пока идёт дальше. Под ногами скрипят окурки, пакеты. Рядом лежат стеклянные бутылки. Наблюдать за этим — всё на что он способен. Он обязательно вернётся домой. Но сначала он должен понять как взять телефон в руки. Кацуки бредёт дальше, шаркая грязными кроссовками. Он не думает, он точно не вспоминает своим помутневшим разумом о прикосновениях, что до сих пор обжигают кожу. У него не болит шея от удушья и не болит душа от невыносимого позора. Это не у Кацуки пересохло горло и сдавило так, что трудно дышать. Он знает лишь одно — так низко он не опускался ещё никогда в своей жизни. Его глаза щипят, но он жмурится и трясёт головой, словно это может прогнать неизбежное. Он знает — он берёт все эти эмоции у своего организма в долг. Он знает, что через несколько часов он уже вообще ничего не почувствует. А сейчас первые слёзы скатываются по его щекам, пока он засовывает трясущиеся руки поглубже в карманы. Больно настолько, что ему хочется закричать на всю улицу. Одно имя. Одно единственное. — Изуку, неужели я опоздал? — вместо крика вырывается жалкий шёпот. В никуда и ни для кого. Он один. Он всегда был один, просто он никогда не признавал этого. И это его вина. Ничья больше. Может быть он заслуживает остаться в одном из этих переулков, забытым и брошенным навсегда. И никакая он не жертва, точно нет. Он сам себя уничтожил. Кацуки не чувствует, как он плачет. Не слышит, как он тихо хныкает, словно ребёнок. Это не он, нет. Это кто-то другой. Точно не он. И как же жаль, что это не сон. Как же жаль, что он не проснется у себя дома и не увидит Изуку, который на самом деле остался в ту ночь. Рядом с ним. Счастливый и беззаботный. Они бы приготовили вместе завтрак, разговаривали ни о чем, и написали бы песни, в которых они не так сильно ненавидят друг друга. Это всё какая-то шутка. Жизнь смеётся над ним, а ему остаётся лишь скривить дрожащие губы в нечто, лишь отдалённо похожее на горькую усмешку. Он останавливается, пошатываясь на месте и наконец вытирает слезы тыльной стороной ладони. Они не прекращают литься даже когда он падает на колени и опускает голову. Рот открывается в немом крике, пока он разбивается на осколки. Кажется что это продолжается бесконечность. Трясущееся тело просит того, чего он не может дать. — Пожалуйста, хватит… — он трёт своё лицо снова и снова, пытаясь заставить себя остановиться, но он лишь размазывает слёзы и сопли. — Хватит… Хватит! Удары по лицу не помогают прийти в себя. Ничего не помогает прийти в себя. Он не контролирует ни одну свою эмоцию. Он вообще ничего не контролирует. Вот так Кацуки Бакуго потерял контроль. Как он и хотел. Но он и не представлял насколько это будет жалко. И абсолютно напрасно. Это не похоже на выпускной. В тот раз это была лишь подготовка к тому, что может произойти на самом деле. Урок ли это от гиацинта или же урок откуда-то выше, ясно одно — он это явно заслужил.

***

Изуку не спал до следующего вечера. Не потому, что не хотел. А потому, что под стимуляторами уснуть физически невозможно. Под утро боулинг совсем опустел, и лишь несколько человек расселись по разным углам пространства, залипая в свои телефоны. Изуку просидел за баром, куря сигарету за сигаретой несколько часов подряд. Время протекало незаметно. В голове была пустота. Все эмоции словно остались той ночью, взамен отдавая апатию и тревогу. Он пытался поговорить с кем-то, но как только его начинало отпускать, он понял, что у него нет сил даже на то, чтобы открыть рот. До этого дня Изуку не знал что такое отхода. Он открывал телефон всего несколько раз, чтобы увидеть пропущенные от мамы и Тодороки звонки, а затем открыть бесполезные видео, которые он листал словно на автопилоте. Это не приносило никаких эмоций, даже в смысл вникнуть было просто нереально. Поэтому лучшим решением было просто курить и разглядывать бутылки за баром. Наверняка он выглядел ужасно жутко. И наверняка отвратительно пах. — Первые отхода? — спросил у него Оборо Ширакумо, вытирая стойку, когда на улице уже светало. — Ага… Это довольно неприятно, — он невесело хихикнул. Искренности не хватало даже на пару процентов. Позже к нему подсел Шигараки, присаживаясь на соседний высокий стул. — Каждый проходит через это состояние, парень. Со временем ты к нему привыкнешь. Это по своему расслабляет, когда твой разум полностью чист. Тогда Изуку не понял смысла слов «со временем ты привыкнешь». Но Изуку понимал одно: он не чувствовал себя чистым. Он чувствовал себя никак. Даже думать о том, что произошло было невозможно, ведь мозг просто напросто заблокировал любые мысли и воспоминания, будто бы не находя на это каких либо ресурсов. Уже днём он увидел, как внутрь вошла Очако с заплаканными глазами и, не обращая на него внимания, поднялась по лестнице на второй этаж. В комнату, где была Тога. Выяснилось, что именно в ней он с Каччаном… Каччан. Он так и не думал о нём до самого вечера. Когда он вернулся домой, внутри было темно и тихо. У него не было никаких сил переодеваться или принимать душ, поэтому он просто лёг на кровать, чувствуя как его пустой желудок умирает от голода. Но есть не хотелось. Он не знает, как долго он смотрел в потолок, слушая своё прерывистое дыхание. Под конец дня спутанным истощённым сознанием Изуку молча умолял бога позволить ему заснуть.

***

Когда Кацуки вернулся домой было около шести утра. Весь грязный, обезумевший с огромными мешками под глазами он едва не разбудил весь дом, когда дверь ударилась о стену от его пинка, в который он вложил все свои последние силы. К счастью, никто не проснулся. А может и к сожалению. Впервые он захотел обнять маму. Послушать её укоризненный, но в тоже время добрый тон. Рассказать ей хоть что-то подробнее одного предложения впервые за всю его жизнь. Но они бы его не поняли. Никогда. Он и сам себя не понял пока что. Пока он лежал на кровати, он не понимал — бодроствует он или спит. Что-то между. Сквозь задвинутые шторы виднелось медленно светлеющее небо. Он наблюдал за ним почти бесконечность, слушая то как гудит его будильник на столике, слушая тревожное пение проснувшихся птиц. И всё равно было так тихо. В голове его было тихо. Страшно тихо. Он закрывал глаза, чтобы увидеть пульсирующие узоры, а затем вновь открыть их. — З-задуши… За-адуши, И-изуку… — чужие руки мгновенно обхватывают горло Кацуки, перекрывая ему дыхание. Он закатывает глаза, поддаваясь резким толчкам сзади. В нем окончательно не осталось ничего святого. Он готов быть уничтоженным. Он готов просить об этом, если придётся. Кацуки чувствует, как больше не может дышать, пока толчки всё усиливаются, а хватка крепнет, не позволяя ему ничего, кроме как обмякнуть. Позволить поглотить себя заживо. В глазах темнеет, пока внутри него что-то рвётся на части. Кажется, это он сам. Позади себя он слышит леденящий душу смех. Долгий и зловещий, но это всё ещё Деку. Он смеётся над ним, разрывая его на куски. Всё вокруг превращается во что-то невнятное, голова кружится до такой степени, что он больше не чувствует ничего кроме рук, сжимающих его горло. Всё уплывает далеко далеко под стихающий смех Изуку. Или же у него просто заложило уши. Оно уносит его назад, а перед ним словно отдаляющаяся картинка. И вот уже Кацуки словно и не находится в своём теле, а наблюдает за всем со стороны. Вся его жизнь, как короткометражный фильм со стороны. Детский сад. Изуку. Начальная школа. Изуку. Музыкальная школа. Изуку. Средняя школа. Изуку. Старшая школа. Изуку. Выпускной. Изуку. Рок группа. Изуку. Гиацинт. Изуку. Изуку. Он ещё столько всего не сделал. Ещё столько всего не сказал! ЕМУ НЕ СКАЗАЛ! По крайней мере ему. Хотя бы ему. По крайней мере себе. Хотя бы себе… Но это уже не важно, ведь он сам выбрал иной путь. Лишь умерев на его руках он сможет искупиться. Лишь отдав свою жизнь он бы мог отпустить всё это. Он чувствует, как медленно растворяется, а Изуку продолжает смеяться. Всё громче и громче, пока всем, что он чувствует не остаётся его грёбаный голос. Голос, который он проклял. Голос, который проклял его. В конце концов остаётся лишь пустота. Я умираю. Я умираю. Я умираю. Никто не спрашивал у него хочет ли он этого. Даже он у самого себя. Но уже слишком поздно. Смерть забирает его в свои сети. Окутывает его в нежные шелковые объятия, поглощая всё его существо навсегда. А дальше Пустота… … … … …Он просыпается весь в холодном поту и со стояком, что упирается ему в боксеры. Дыхание сбито, уголки глаз щипят от слёз, пока он едва не задыхается от приснившегося сна. Кацуки тут же переворачивается на другой бок, чтобы затем увидеть пустую кровать. Кроме него здесь никого не было. И всё же, это был не сон. Руки сами по себе тянутся ко второй подушке, чтобы крепко обнять её и прижаться всем телом. Он не чувствует тепла, но чувствует, как из его левого глаза скатывается жалкая слезинка. Кацуки жмурится от досады и рванно вздыхает. Спрятав лицо в подушке, словно защищаясь от всего мира, Кацуки засыпает вновь.

***

Серо приезжает на репетицию на своей машине. Припарковав её на заднем дворе жилого дома, он открывает дверь, совсем не обращая внимания на восхищённые взгляды детей с детской площадки, которые каждый раз смотрят на его кислотную спортивную тачку как на супергероя. Хлопнув дверью, он бредёт с парковки к зданию, обходит его и, выйдя к дороге, направляется к уже хорошо знакомой лестнице, ведущей в подвал, который, по его мнению, был проклят, как только в него заселились участники группы Плюс Ультра. Каждый раз, когда Серо Ханта приезжает сюда, он задаётся вопросом — зачем он вообще это делает? Ответа никогда он не получал. Возможно, проклята не только эта студия, но и все те, кто когда либо попадал сюда. Иначе как объяснить то, что когда он впервые пришёл сюда и увидел Тодороки Шото, его мир перевернулся с ног на голову. Он до сих пор помнит, как Кацуки позвал его сюда. Всё началось с бессмысленного спора после двух месяцев с выпускного о том, что Кацуки Бакуго бездельник — слова, что нечаянно сорвались у Серо с языка. Ему было сложно понять друга, когда тот отказался от предложения устроиться на работу к его родителям. Продажа машин, это вам не помидоры на базаре продавать, как никак. Серо знал, что может озолотить этим бизнесом не только себя, но и друга. Друга, которому явно нужна была помощь. По крайней мере, Ханта так думал. Последствия выпускного были очевидны. Жизнь Серо стала совсем другой, такой, какой он боялся. У него было всё — считал он, пока не случился гиацинт. Его связи, его эксравертность и легкомысленность привели его в тупик, да не простой, а с выставленными шипами, на которые он напоролся, пока бежал за кайфом, сломя голову. Ханта приложил много усилий, чтобы вернуться в привычный темп жизни, из которого его выбросил всего один вечер. Тут же устроился к родне на работу, хотя хотел отдохнуть летом, начал ходить к психологу, избавился от сомнительных знакомых, что могли вновь толкнуть его к хреновым последствиям. Но Кацуки был другим. Серо это понимал ещё со школы, но понимание имеет много смыслов, и в данном случае он понимал его лишь на половину. Всё, что было у Бакуго — его группа, что на тот момент только зарождалась. И он хватался за неё, как последний придурок, словно это могло помочь ему хоть как-то оставить прошлое позади. Он ушёл в это с головой, наконец найдя гитариста и полностью сформировав состав. После того, как они вдвоём пережили отхода длинною в сутки — что, казалось, должно было наоборот сблизить — Бакуго не общался с Серо до самого июля. Каждый был занят тем, чтобы вновь собрать себя по кусочкам. И вот, когда они встретились вновь, Серо Ханта осознал, что теперь он не понимает Бакуго Кацуки даже наполовину. Вместо того, чтобы поступать куда-то, тот выбрал какие-то курсы по дизайну, и то, только для того, чтобы отмахнуться от родителей, что пеклись о его будущем больше, чем он сам. Вместо того, чтобы пойти на работу, Бакуго вдарился в музыку, словно это было единственное, за что он мог зацепиться, чтобы не упасть на дно. Для Серо понять этот выбор было практически невозможно. Тогда, когда они встретились, под конец он ляпнул то, что вертелось на языке весь день. — М-да, это не то, что я ожидал от великого Бакуго Кацуки. Бездельничаешь, пока я тут рублю бабки. Ты отказываешься от многого, чувак. Только потом он понял, как сильно это задело Кацуки. И только когда тот насильно заставил прийти Серо на репетицию и послушать их первую песню, он понял, как сильно ошибался. Кацуки не нужен был бизнес. Или университет. Кацуки словно с самого начала знал, что ему нужно делать. Ханта навсегда запомнил его горящий взгляд, как только началась песня. И с тех пор Серо понял, что у его друга есть свой путь, который ему суждено пройти в одиночку. Понял и принял. Стал наблюдателем, стараясь сохранить связь, даже помогая чем-то с группой. Но всё не могло идти слишком гладко. Не в этой жизни. И уж точно не у Бакуго Кацуки, что словно притягивал к себе негатив собственным негативом. Всё пошло по пизде, когда в группу пришёл Мидория Изуку. «Виновник» всех бед, человек, вокруг которого раньше вертелся весь мир Бакуго Кацуки. Серо не мог сказать Кацуки прямо о том, что брать его в группу было плохой идеей. Хотя бы потому, что он уже тогда начинал понимать, что Кацуки никогда не прислушается ни к кому, пока сам не напорится на грабли, что вдарят ему как следует. Хотя бы потому, что он уже тогда понимал, что Изуку единственный человек на всей земле, на которого Кацуки никогда не будет насрать. Серо даже не задумывался о том, как много Мидория Изуку значил для Бакуго в школьные годы, пока не случился выпускной. Пазл в голове сложился сам собой, но вопросов возникло намного больше, чем раньше. Мидория был для него ещё большей загадкой. Изгоем, который то пытался стать невидимым, то заявить о себе на весь класс лишь для того, чтобы вновь нарваться на раздражение Кацуки. Он словно играл в игру, от которой его самого тошнило. И когда в ответ на поцелуй тот вдарил Бакуго по лицу — Серо почувствовал себя так, словно он находится в самом ебанутом сериале на свете. Их отношения стали чем-то, что было за пределами понимания брюнета. Кацуки никогда не отвечал на его вопросы, а точнее лишь рявкал в ответ что-то неопределённое. Не то, чтобы это сильно трогало Серо, но любопытство унять удавалось с большим трудом. Серо убедился, что всё пойдёт по пизде ещё до концерта, пару месяцев назад, когда отношения между вокалистами стали похожи на окончательный пиздец. Можно сказать, он ожидал того, что произойдёт на втором концерте. Но он не готов был услышать о том, куда после него ушёл Мидория. Ханта жалеет, что привязался к ребятам из Плюс Ультра. В частности к Бакуго. В частности к Шото. Чёрт, его жизнь никогда не будет нормальной. Она делает всё, чтобы напоминать ему о его прошлом снова и снова. Лига Злодеев, семья Тодороки, Мидория со своими выходками и наконец ебучий Бакуго, который поехал за ним и просто пропал. Как бы Серо не бежал от всего этого, как бы не пытался вывести из своей жизни всё, что связано с гиацинтом — оно находит его везде. Именно поэтому его рука замирает над ручкой красной железной двери внизу лестницы. Потому что за ней может быть та правда, к которой он не будет готов. Он не знает, что творится с Кацуки, что происходит с Изуку. Но ему страшно. Страшно вновь сталкиваться с этим. Он не простит себя за то, что когда Кацуки отказался брать его с Тодороки с собой, внутри себя он облегчённо выдохнул. На самом деле, конечно же он не был готов ехать. Из-за своей трусости. Только ради Шото он бы поехал туда. Даже не ради Кацуки. Он делает быстрый вдох, поднимает спортивные очки на лоб и натягивает самую обаятельную улыбку, которую привык носить в любую погоду. Серо открывает дверь. Внутри сидит уже вся группа. Каминари с Киришимой отрывают головы от телефонов, устремляя уставшие взгляды на Ханту. Тот сначала смотрит на Тодороки, который поджав губы, не сразу смотрит на него в ответ, но затем лениво машет ему рукой. Не похоже, что они репетируют. Серо ищет глазами Бакуго и находит его в другом конце зала, что активно что-то пишет в блокнот. На другом конце помещения Мидория делает тоже самое. Вокруг обоих парней лежит целая куча смятых исписанных листов. По крайней мере, живые. — Аллоха, братья! — с наигранной бодростью здоровается Серо и закрывает дверь. К сожалению, оставаясь внутри. Он проходит вперёд, шагая по цветному коврику, и присаживается на диван к Шото. У него на коленях лежит синтезатор. Серо инстинктивно треплет его по волосам и облокачивается на спинку, быстро отводя взгляд от пронзительных глаз. С нового места он оглядывает присутствующих ещё раз. — Как дела? — Было бы хорошо, если бы наши вокалисты хотя бы раз открыли свой рот, — вздыхая, отвечает Каминари. Он неопределённо взмахивает рукой в сторону них обоих, чтобы затем пройтись ею по лицу. —…Они что тупо молчат с самого прихода? — Серо хмурится, нервный смешок так и просится наружу. — Бакубро сказал, что пока готовится текст, мы можем потренировать выбранную аранжировку, — зачесывая волосы назад, Киришима возвращается к барабанной стойке, пока Денки нехотя берёт в руки электро-гитару. — И да, мы без понятия, как они готовят текст для одной и той же песни, сидя в разных концах комнаты, — добавляет от себя Тодороки. Серо поворачивается в его сторону, чтобы найти хоть какой-то ответ на происходящее, но на лице гетерохрома как всегда ничего не написано. Сами Мидория с Бакуго даже не обратили на него внимания. Первый дёрганным движением вырывает очередной лист из блокнота и бросает его под ноги. — Я-я-ясно… — Расслабься, бро, просто хреновый день, с кем не бывает, — с обнадёживающей улыбкой бросает Эйджиро. Серо ей не верит. — Тодобро, ты исправил ту дорожку? Тогда на счёт три… И Серо боится, что это не просто хреновый день. Нет, он знает. Что-то произошло. На счёт три начинается музыка, и Серо наблюдает за музыкантами, пытаясь на время забыть о тревожных мыслях. Как же сейчас не хватает Джиро, которая пришла бы и вправила им мозги. Или Мины, которая даже в такой ситуации нашла бы повод для нелепой шутки, чтобы разрядить обстановку.

***

Репетиция заканчивается быстрее, чем обычно, чему Серо вовсе не удивляется. Спустя час Кацуки, не выдержав, распустил всех по домам, сказав, что им нужен перерыв на несколько дней. Чему Серо действительно удивляется, так это тому, что когда Бакуго встаёт с места, то он едва не падает обратно на пол. Стараясь держать эмоции под контролем — какие не ясно, но Серо кажется, что он готов заплакать в любой момент — он идёт через весь зал, чтобы запихнуть еле живой блокнот в рюкзак. И тогда Серо замечает, что Кацуки хромает. Остальные либо не подают вида, либо же не замечают этого в упор. Серо в целом не понимает, почему все молчат, не решаясь упрекнуть вокалистов в том, что вообще с ними происходит. Быть может, они его боятся? Нет, чушь, — Серо выметает из головы лишние мысли, стараясь убедить себя в том, что это не его проблемы. Мидория выходит из студии первым. Быстрым шагом добираясь до выхода, он бурчит что-то похожее на прощание и захлопывает за собой дверь так, что затряслись стены. Кацуки вздрогнул вместе с Хантой. Если обычный Мидория крикнул бы что-то вроде «ой, простите!», то этот Мидория просто уходит дальше, судя по звукам шагов по ступенькам. Серо оборачивается назад — все замерли с удивлёнными лицами. Молчание не прерывает даже Тодороки, что как и все смотрит на закрытую дверь.

***

— Бакуго, — зовёт Ханта, пытаясь нагнать блондина, что ушёл вперёд к своему дому даже не попрощавшись. Он забил на свою машину — вернётся к ней позже. Назойливая потребность утолить тревожность вела его прямо к фронтмену. — Бакуго! — тот, словно его не слышит, идёт дальше, несмотря на то, что даётся ему это с трудом. — Кацуки, блять! — Чё тебе надо? — наконец он оборачивается назад с раздражённым лицом. При свете дня отчётливо виден тональник на его лице и шее, который едва скрывает следы. Серо казалось, что в тот раз у него не было такого большого пятна на горле. Кацуки останавливается на месте, скрещивая руки на груди. Серо подходит ближе. — Что произошло, когда ты приехал? — А тебе всё расскажи. — Ты делаешь только хуже, — Серо вздыхает. — Сам видишь, как прошла репетиция? Вы оба похожи на трупы, что восстали из мёртвых. — Это не твоё дело. То, что происходит в группе тебя вообще нахуй не касается, — Кацуки разворачивается, чтобы уйти, но Серо успевает взять его за плечо. — Ты… Так, слушай. Я просто хочу помочь. Даже если ты не считаешь меня другом, послушай меня. Я единственный человек после Мидории, которого ты знаешь так много времени. Я тебе не враг, ясно? Невозможно прочитать эмоции Кацуки. Сегодня он кажется более закрытым, чем обычно. Недоступным, как чёртова крепость. Но у Серо слишком много опыта с капризными дамочками, чтобы отступать так быстро. Он осторожно отпускает его и прокашливается. — Скажи честно, Кацуки. Он принимал гиацинт? — в ответ Бакуго крупно вздрагивает, отчего у Серо тут же сжимается желудок. — Твою мать… Чёртов Изуку Мидория. Серо не может объяснить себе конкретную причину, по которой он так сильно злится на него. Но, тем не менее, в голове тут же всплывает его язвительный тон, когда они впервые пересеклись в Плюс Ультра спустя столько времени. — Кстати, как там твоя зависимость? До сих пор нюхаешь в туалетах? Серо до конца не верил, что этот человек вообще притронется к веществами после того, что видел. И всё же, теперь он убедился для себя окончательно — Мидория просто жертва. Как бы он не пытался этого скрыть. — Я тоже, — внезапно тихо добавляет Кацуки, не глядя на Серо. Его голова опущена и, а глаза бездумно сверлят асфальт. Серо делает шаг назад, качая головой. — Стой, стой, стой… — он щиплет себя за переносицу, чтобы сохранить остатки здравого смысла. — В смысле, ты тоже? — В прямом. Но это всё. Я завязываю с этой хуйней навсегда. — Так, подожди, мне нужно переварить это… — Серо рассеянно хлопает по задним карманам, в поисках сигарет. — Боже мой, чем вы вообще там занимались? Ебаный Шигараки… Ебаный Мидория… Нахуя было втягивать в это тебя, почему ты так легко поддался? — прислонив свободную руку ко лбу, Серо жадно затягивается. — Я хотел. — Чего ты хотел, Кацуки? — он эмоционально взмахивает сигаретой. Впервые за всё время Серо так сильно хочется ему врезать. О чём он думал? Бакуго даже не удосуживается посмотреть на него. — Ты ведь помнишь, чем это закончилось на выпускном? — В этот раз всё было ещё хуже. Серо замирает на месте. — Только не говори мне… — Да, — перебивает его Кацуки и наконец поднимает голову. Вздернув нос, он заявляет. — Мы, блять, переспали. Забавно, да? — на его губах расплывает кривая ухмылка, за которой — очевидно — прячется боль. — Какого чёрта, Кац… Тебе нужна помощь. — Мне не нужна помощь. — Ты врешь, — раздражённо отрезает Серо. — Поверь, мне ещё никогда не было так насрать на всё, — Кацуки отводит взгляд. — И я сам буду возиться с этим дерьмом, потому что я сам всё это заварил. Хотел знать, что случилось? Я сказал. А теперь проваливай, — он запихивает руки в карманы, собираясь уходить прочь. — Сходи к психологу, Кац. Я не буду лезть в это, ты знаешь, как я не хочу возвращаться во всё это. Но, — Серо вздыхает. — Тебе нужен психолог. —…Мне не нужен блядский психолог, на кой чёрт? Нервно поправив челку, Серо затягивается вновь и быстро выпускает дым в сторону. — Помнишь, после выпускного я ходил на терапию? Так вот, этот чел поставил меня на ноги за пару месяцев, ты должен поверить мне. Я знаю, как ты ненавидишь это всё, но я бы не стал советовать тебе что-то посредственное. Просто представь, как круто хотя бы раз понять, что происходит у тебя в голове, а? В любом случае, я пришлю тебе контакт. Его зовут Чизоме Акагуро. Таких как он больше нет, я тебе говорю. — Теперь ты уже дашь мне уйти? — Кац… Рано или поздно все узнают об этом. И тебе придётся что-то делать. Не забывай о том, какая на тебе ответственность. Тебе отвечать за последствия. И за Мидорию тоже, пока он в твоей группе. Я понимаю, что ты его трахнул, все дела, но у вас на кону финал. Ты вообще видел новости? Все только и говорят о вас. Вы буквально почти затмили Лигу! Я серь- — Это был не я. Серо непонимающе сводит брови. —…А? О чём ты? — Это был он, — бросает Кацуки, уже уходя от него. — Что ты имеешь в виду, эй! Всмысле он? Кто? Мидория? Серо не может заставить себя вновь пойти за ним. Продолжать разговор больше нет смысла. Но тем не менее, когда он вновь замечает, как Кацуки прихрамывает, вспоминает тональник на шеё и складывает в голове весь паззл — до него доходит смысл последних брошенным слов. — О… — он смотрит в одну точку, пока в голове образуется ещё большая каша. Даже представлять то, что происходило на базе Лиги — вызывает желание передёрнуться. Именно это он и делает, прежде чем потушить окурок и развернуться в сторону машины. В скомканных мыслях, он делает шаг вперёд, но едва не орёт, когда видит Шото, что материализовался из ниоткуда прямо перед его лицом. — Привет. — Тодороки?! Какого чёрта? — Серо быстро оборачивается, чтобы убедиться в том, что Кацуки его не заметил, но тот уже ушёл далеко вперёд. Отчего-то появление Шото заставило Серо мгновенно почувствовать себя лучше. — Небольшая шпионская практика, — Тодороки пожимает плечами как ни в чём ни бывало. — Полицейские корни, все дела. — Ты всё слышал? — осторожно спрашивает Серо. — Только часть, — сердце Серо сжимается. — Не расскажешь подробнее за гонконгским чаем? Он не знает, хорошая ли это идея. Говорить обо всём этом Шото Тодороки, чья жизнь, чья семья, чья личность поделилась надвое из-за гиацинта? Парню, чей отец глава отдела полиции Шикецу, а брат замешан в наркобизнесе? Человеку, который вздрогнул впервые за всё их знакомство, когда Кацуки сказал, с кем ушёл Мидория? Сейчас Серо прекрасно понимает, что Кацуки в жизни бы не рассказал о том, что случилось Шото. Каким бы Кацуки не был мудаком, он всегда заботился о благополучии Шото во всей его семейной заварушке, хоть и по своему. Но тем не менее Серо другой. Он эгоист. И он знает об этом лучше всех на этой земле. Он готов поделиться этим с Шото хотя бы потому, что это позволит хоть как-то удержать его внимание на себе. Даст повод сблизиться ещё больше, заимев тайну, которую они будут делить не между Кацуки, а только друг с другом. — Только если это останется между нами, — напряжение в тоне может выдать его с головой, но Серо до сих пор не научился определять, в какие моменты Шото действительно может прочитать его как открытую книгу, а в какие на самом деле не понимает, что происходит, словно вообще прилетел на Землю с другой планеты. — Ты можешь положиться на меня, — не задумываясь, отвечает Тодороки. — О, я бы не только положился, — Серо широко улыбается, маскируя сумбурное состояние. Он приобнимает его за плечи, входя в режим идиота, и начинает вести его в сторону дворов. — Я бы ещё и пополам сложился, встал на колени, да всё что пожелаешь, солнце. — Это флирт? — разноцветные брови едва поднимаются. — Тебе бы стоило уже привыкнуть. — После каждой нашей встречи наедине у меня травма. Внутри Серо всё скручивается, когда он понимает, что в этот раз всё будет ещё хуже. — Не переживай, сейчас будет новая. Они вместе доходят до машины. Шото как всегда садится вперёд и задумчиво смотрит в окно. До «Гонконгского чая» они едут молча. Серо ставит самую тупую музыку, словно она может хоть как-то спасти его голову, что вот вот разорвётся на атомы.

***

На каждой дорожке боулинга в дальнем конце аккуратно расставлено по десять кеглей, что выстроены треугольником. Половина рядов не подсвечивается, над самым последним мигает длинная лампа, повиснув лишь на одном проводе. Первый бросок попадает в цель. Тяжёлый шар с гулом катится по прямой и сбивает семь из десяти. — Я устала, — Очако поправляет своё клетчатое платье, перед тем, как пойти за новым шаром. Ответа нет. Почему она молчит? Почему всегда так? Когда дело касается чего-то серьёзного, Очако кажется, что её даже не слушают. Никогда. Словно это разговор со стеной, а не любимой девушкой. Урарака хватает тремя пальцами жёлтый шар и вытаскивает его из бол-ретура. Подняв голову, она смотрит на неё пустым взглядом. — А ты так и будешь молчать? Может скажешь уже что нибудь? — она подходит к следующему ряду и кидает снаряд. Тот немного сбивается с курса, в конце концов сбивая только три кегли. — Или ты специально ждёшь, когда они вернутся и помешают нам? — Мы всегда можем подняться наверх, — задумчиво отвечает Тога, лениво качаясь из стороны в сторону возле неё. — Нет, не можем, — шипит Урарака, заглядывая ей в глаза. Она хрустит костяшками пальцев, прежде чем развернуться и пойти за новым шаром. — Я знаю, что там начнётся, — следом добавляет она уже тише. — Я этого не хочу. Не сейчас. До того, как она касается розового шара, Тога подходит ближе и ловко берет её за запястье, пытаясь заставить посмотреть на себя. — Чако, не будь такой злыдней, сколько раз мы обсуждали это? — ласковый тон немного сбивает, как всегда противоречиво опьяняя, но Очако одёргивает руку, всё равно доставая боул. — Я тебе уже говорила. — Говорила что? Мне надоели эти оправдания, — бросок. Пять из десяти кеглей падают в поражении. — Я пыталась помочь тебе. Я… Я думала, что если я буду рядом, то мы сможем справиться с этим. Так почему же ты каждый раз возвращаешься к одному и тому же сценарию? К одному и тому же сценарию возвращается не одна Химико. Новый шар катится в центре нового ряда, точно двигаясь к цели. Но в самом конце своего пути сбивается с курса и съезжает в левую сторону, проваливаясь в желоб. Урарака тяжело вздыхает, опустив плечи. Мышцы рук горят от силы бросков, пальцы покраснели, а вся злость и отчаяние, что накопились внутри неё так и не выходят наружу. Она вздрагивает, когда чужие руки обвивают её талию, а нежное хриплое дыхание касается её уха. Отвращение перемешанное с теплом внизу живота кружат голову, заставляя её пошатнуться. Если бы кто-то услышал, что либидо Урараки Очако в десять раз выше, чем у Тоги Химико — они бы никогда в это не поверили. Это отвратительно. Как легко она может поддаться этому, как легко Тога может сбить её с курса, ловко сводя всё к тому, что никогда не вытащит их пропасти, из которой выбираться планирует только одна из них. — Зайка Чако, — Тога кладёт подбородок ей на плечо, прижимаясь ближе. — Ты замечательная девушка, слышишь меня? Самая добрая, самая любимая, самая красивая. Ты делаешь меня самой счастливой на этой земле. Всё на что ты идёшь для меня никогда не забудется, я никогда не обесценивала твои старания. Но пойми. Я не могу быть такой же сильной как ты. Я не такая как ты. Последние слова эхом проносятся в сознании. — Ты и не должна быть такой же как я, — шепчет Очако. — А я всё же хотела бы, — от этой мечтательной усмешки идут мурашки по коже. — Стать тобой. Разве это не любовь? Это странно. Как легко она может говорить об этом сейчас, когда она знает, какого Очако. Это странно. Как легко Тога может запудрить ей мозги. Это легкомыслие всегда очаровывало, она всегда манила к себе этой беззаботностью, за которой скрывались самые страшные скелеты в шкафу. Так почему когда у этой девушки вся жизнь прошла в страданиях и муках, её улыбка такая заразительная и яркая. Это обман? Это самовнушение? Это любовь? …Или это просто гиацинт? Почему она улыбается? Почему? Всегда. Абсолютно всегда. — В этом и дело, Химико, — в конце концов Очако находит в себе силы прервать молчание и отстраниться. — Я тоже люблю тебя. Слишком сильно. Так, что это причиняет боль, — она показательно хватается за сердце, опуская взгляд. — Я готова жертвовать всем ради тебя. Но… Гиацинт? Все эти люди вокруг? Это место? Как мы вообще можем говорить о любви, когда вокруг нас одни наркоманы? — она делает шаг назад и разводит руки в стороны, показывая на всё, что их окружает. Всегда. — Когда ты убиваешь себя каждый день. Каждый. Когда ты в последний раз вообще была трезвой? Тебе самой уже не тошно от всего этого? — Это моя жизнь. Она была такой всегда. С тобой и без тебя. Это ранит. Понимание того, что Очако не под силу изменить её. Это ранит. Понимание того, что Тога уже давным давно сдалась. Она знала. Конечно же Тога знала, что ничего никогда не поменяется. Карие глаза темнеют, а лицо становится мрачным. — На то это и жизнь, чтобы жить её, а не существовать как ты. — Что ты сказала? — Химико тут же напрягается, обостряя взгляд. — Иногда у меня такое ощущение, что я встречаюсь не с человеком, а с существом, которому для счастья нужно просто занюхать перед завтраком, — она нервно жестикулирует, торопливо добавляя: — Чтобы вообще забыть о завтраке. Чтобы вообще обо всём забыть! — её голос становится всё громче, эхом разносясь по всему первому этажу боулинга. — Чтобы любить меня, тебе тоже нужна дорога? Чтобы хотеть меня, тебе тоже она нужна? Тебе вообще что-то нужно кроме этого? Какого чёрта я прихожу сюда как дура, чтобы в очередной раз увидеть, как ты объёбанная пытаешься утащить меня наверх и дать себя трахнуть, как последняя наркоманка?! Наступает оглушительная тишина. Очако смотрит наверх, чтобы сдержать слёзы. — Тогда уходи отсюда, — на этот раз тон меняется, становясь холодным. Очако ненавидит то, какая боль скрывается за этим. — Зачем тебе всё это? Живи счастливо, найди себе девушку, которая не будет тянуть тебя на дно. Знаешь, Чако, никто не принуждал тебя. Это не я полезла к тебе в душу на первой же встрече. Это не я обещала, что всё наладится. Это не я пыталась спасти тебя. Никто не просил тебя играть в спасительницу и решить, что любовь сделает из меня нормального человека. Поэтому уходи. Я не просила тебя обо всём этом. Ты знала, на что идёшь с самого начала. Так почему сейчас тебе есть дело до моего светлого будущего, когда я тебе ясно дала понять, что мне не суждено быть такой как ты? Решила меня спасти? Знаешь что? Спасайся сама. — Я спасала не тебя. А ту Химико, что сидит глубоко внутри, — отчаянно отвечает Очако, не найдя больших слов. — Её больше нет! — огрызается Тога в ответ. От её крика кажется, что трясутся стены. Урарака вздрагивает и сжимает губы в тонкую полоску. — Ты права. Её больше нет. Как и смысла оставаться здесь тоже. Исчерпав все силы на то, что как всегда ни к чему не привело, Очако смотрит в её пустые расширенные зрачки в последний раз и уходит к выходу. Шагая вперёд, она вытирает запястьем глаза, прежде чем те смогут выдать её отчаяние. Урарака качает головой, встряхивая мысли, будто это вообще может помочь избежать дальнейшего мрака, что, кажется, никогда не закончится. Она знает, что это ещё не конец. Но надолго ли её хватит? Надолго ли хватит Химико? Она знает, что не сможет уйти и сделать так, как говорит Тога. Может быть, это было бы правильно, но как можно просто взять и забыть всё то, что между ними было? Мозг активно перебирает варианты. Насильно действовать будет опасно. Если она запрёт её в восстановительном центре, она подпишет свой собственный приговор. Лига, оставшись без лучшего басиста, найдёт Очако и закопает её глубоко под землёй прямо за их базой. Эти люди опаснее, чем кажется. Она убедилась в этом ещё очень и очень давно. Без сомнений, они сделают всё, чтобы её жизнь превратилась в ад, если она хоть каким-то образом помешает Тоге работать на них. Ведь на самом деле Лига Злодеев не просто какая-то рок группа. Они… Очако толчком открывает дверь на улицу, тут же врезаясь в какого-то парня. Схватившись за нос, она совсем забывает извиниться и поднимает голову. Её глаза расширяются в ту же секунду, как она видит перед собой Изуку, что с виноватым — вопрос в том, из-за чего именно — выражением лица стоит перед ней как вкопанный. Паззл складывается слишком быстро, разочарование давит на плечи сильнее, чем раньше. Девушка мгновенно отпихивает его от себя и уходит прочь. — Ещё один, блять. Изуку оборачивается, пару секунд провожая её взглядом, а затем заходит внутрь. Тога, увидев его на пороге, просто моргает, даже не двигаясь с места. На лице столько эмоций, словно по ней проехался мусоровоз. — Где Шигараки? — с ходу спрашивает Мидория, даже не поздоровавшись. — В подвале у Мастера, — отвечает Тога. Она переводит взгляд на закрытую дверь и тяжело вздыхает через нос. Трясущаяся рука тянется к зелёному шару в бол-ретуре. Не успевает она его полностью вытащить, как он выскальзывает из её вялой хватки и падает на гладкий пол прямо у её ног. Химико даже не пытается поймать его и просто смотрит на то, как он катится прочь. —…У кого? — запоздало спрашивает Изуку, наблюдавший за этим. Тога лишь указывает в сторону лестницы, от чего веснушчатый непонимающе сводит брови. Хоть помещение боулинга и было просторным, всем гостям всегда кажется, что они отлично знают что где находится. Но судя по выражению лица Изуку, он понятия не имел, что здесь вообще есть подвал. Но в тот же момент они оба видят, как сбоку под лестницей открывается дверь и два человека выходят словно из ниоткуда. Вся дверь окрашена в чёрный — под цвет стен, а поверх неё приклеен цветной постер с афишой летнего рок фестиваля. Когда Спиннер закрывает её за собой, дверь сливается так, словно её и вовсе не существует. — Да остынь, Том, всё будет нормально, — продолжая диалог, спокойно говорит Шуичи. Нога в ногу он идёт с Шигараки, даже не обратив внимания на нового гостя, что так и стоит у входа, таращась на них. — Хорошая шутка. Лучше завались, пока я не пизданул тебя чем нибудь, — Томура кривит лицо, по пути завязывая распушившиеся белые волосы в высокий хвост. — Да не победят они, ёпта, не после того, что произошло. К тому же, Мастер сам сказал, что это ваще не важно. Это всего лишь— — Да я срать хотел на то, что он там сказал, — Шигараки перебивает его, останавливаясь на месте. — То, что у него всё идёт по пизде это его проблемы, не мои. А это, — он показывает на постер на двери с афишой фестиваля. Оба поворачивает головы в ту сторону. — Уже моя прихоть. Будем делать так, как я скажу. — Ты не пойдёшь против него. Сам знаешь. Мы уже тысячу раз проходили это. — Ты нарываешься? — Да что с тобой? Не под цинтом что-ли? Тебя никогда ничего не ебало так, как они. Шигараки игнорирует его, явно сдерживая порыв акта насилия, и кидает взгляд в сторону Тоги Химико. — Где Даби? Где Твайс? Мы идём репетировать прямо сейчас. — Даби ушёл, — отвечает она, украткой поглядывая на Изуку, ожидая, пока его наконец заметят. — Какого хуя он ушёл? — Исследует новую локацию, сказал, его ждут заказчики. А Твайс хрен знает, ушёл ещё утром и пропал. Ничего нового. Шигараки сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он бесится. Прошипев что-то невнятное, он тянется рукой к шее, начиная расчёссывать сухую кожу. — Слышь, Том, а у тебя здесь гость поинтереснее будет, — оживляется Игучи, привлекая внимание фронтмена. Он показывает пальцем на Изуку, широко улыбаясь. — Мысли материальны, а? Как только красные глаза находят съёживающегося у входа парня, за долю секунды лицо Шигараки успевает поменять свое выражение несколько раз. В конце концов, его губы расплываются в жуткой гримасе. — Что ж. С возвращением, Мидория Изуку.

***

Criminal world — David Bowie После сделок у Даби всегда была одна традиция. Отложив процент с продаж для Мастера и Чисаки, он всегда тратил 80 процентов собственной прибыли в тот же вечер. Смысла оставлять их у себя никогда не было. Откладывать на что-то тоже. Он не из тех людей, что бережно относятся к деньгам, копят их, жалеют потратить. Для него деньги сравнимы с грязью, от которой он избавлялся как можно быстрее. Зелёные бумажки слишком много участвовали в его жизни, чтобы заиметь какую либо ценность. Они как паразиты, без них у людей начинается ломка, которая превращается в маниакальное желание любыми способами найти их. Больше. Больше. Больше. Но ради чего? Ради будущего? Ради выживания? Даби не интересовало ни то, ни другое. А долгосрочные перспективы — тем более не для него. И всё-таки что-то в этой жизни его удерживало на плаву. То ли это была скупая ненависть, то ли просто решение продолжать жить назло отцу, который когда нибудь доберётся до него. Не хотелось бы, чтобы папаша нашёл труп и сказал, что ничего другого от него и не ждал. Но и доказывать что-то никогда не входило в планы клавищника. Всё слишком уныло сквозь призму человека, в чьем сердце давно потухло всё живое. Всё сгорело и стало скучно. Что если бы он встретил самого себя в детстве? Понравилось бы ему то, что он увидит? То, во что превратилось его лицо, покрытое цветными чернилами? Его метал по всем частям тела, его зажившие шрамы на руках и ногах? А кому бы это вообще понравилось? Смешная шутка. Новый клуб пестрит неоновыми цветами. Выходя из вип зоны, он оставляет позади себя очередную перепродажу, забирая с собой набитые денег карманы чёрных штанов. Он поправляет фиолетовую рубашку и зачесывает волосы назад, наблюдая со второго этажа за тем, как потные тела набили танцпол и дрыгаются в духоте под отвратительную безвкусную музыку. Пока он спускается вниз, с ним здороваются несколько мужчин и женщин, которых он даже не помнит в лицо. В этих кругах все знают кто такой Даби. Но знает ли он кого-то? Запоминать людей было последним, что его интересовало. Для него они были скучнее, чем что либо ещё. Чтобы подойти к бару, приходится протискиваться через танцпол. Клуб закрытый, считай — для свояков, так что почти все, мимо кого он проходит, узнают его. Это выглядит жалко, но ещё хуже становится, когда они начинают расступаться, создавая ему проход прямо к стойке. С непроницаемым, даже усталым лицом, он проходит вперёд, задумавшись о том, чего бы ему выпить. Внезапно он замечает за баром человека, которого точно ещё никогда не видел. Казалось, ничего особенного, но его внимание тут же привлёк внешний вид парня. Уже со спины было видно, что у того явно был самый отшибленный вкус в одежде. Пилотская куртка, на спине которой вышита пара красных крыльев, странная водолазка с жёлтыми узорами и отвратительные бежевые брюки заправленные в красные спортивные кроссовки. Что он вообще здесь забыл? Словно почувствовав, что за ним наблюдают, парень оборачивается назад, обаятельная улыбка после разговора с барменом остаётся на его губах недолго. Их взгляды пересекаются, когда Даби остаётся пару метров до ближнего стула. Жёлтые подведённые подводкой глаза моргают несколько раз, перед тем как его лицо расплывается в ещё более тупую физиономию. Даби видел много людей, которые хотели его, потому что он самый влиятельный фрик в этом чёртовом городе. Но ещё никогда он не видел, чтобы кто-то был в таком восторге при первой встрече с ним. Его волнистые русые волосы убраны назад жёлтыми очками, а на подбородке красуется отвратительная козлинная бородка. При всём этом его привлекательность всё равно ненадолго выбивает Даби из колеи. Не задумываясь, он садится на соседний барный стул, мастерски делая вид, что не пялился на него всё время, пока шёл сюда. Игнорируя сверлящий взгляд на себе, он заказывает пару горящих шотов. — Даби, верно? — лёгкий, слегка хрипловатый тембр прорезает шум музыки. — Какие-то вопросы? — всё ещё не глядя на него, лениво отвечает Даби. — Только один. Не хочешь выпить вместе? Даби поворачивает к нему голову. Блондин смотрит на него с поднятыми бровями, его лицо выражает серьёзность, что не укладывается в голове у клавищника. Он смотрит на него несколько секунд, прежде чем отвечает. — Я предпочитаю пить в одиночестве. Бармен ставит на стойку шоты. Даби берёт один и выпивает залпом, даже не поморщившись. Незнакомец наблюдает за ним с неподдельным интересом. — Недоступные люди в моём вкусе, — лениво хмыкает он, задумчиво смотря в сторону. — И всё же, — он привстает с места и пододвигает свой стул ближе к Даби. Тот про себя поражается его наглости, но ничего не говорит, сверля его убийственным взглядом. — Сегодня меня занесло сюда по случайности и мне не с кем скоротать время, пока мои знакомые убиваются на танцполе. — Сомневаюсь, что тебе понравится моя компания, Птенчик, — он показательно проходится по нему глазами, скучающе опираясь скулой о руку. Брови Птенчика взлетают вверх, на секунду его лицо выражает искреннее удивление, после чего он морщится и смотрит на него как на идиота. —…Стой, как ты меня назвал? — Птенчик, — ровно повторяет Даби. — Твои крылышки на спине выглядят жалко, — уже вторым шотом в руке он указывает на его куртку. — Ты что пилот? — Между прочим, это крылья ястреба. — Да какой из тебя ястреб? — холодная усмешка вырывается сама по себе. — Максимум — попугай. — Очень смешно. У тебя какой-то кинк на оскорбления? Позволь поспорить, все мои партнёры говорили мне, что я оправдываю своё тотемное животное в постели, — этот игривый тон начинает раздражать всё больше, отчего-то заставляя удерживать на нём внимание и дальше. Впрочем, само заявление ничуть не впечатляет брюнета, а лишь заставляет фыркнуть. — Поздравляю тебя с этим. — Большое спасибо, — попугай ловким движением выхватывает шот прямо из его татуированных рук, и залпом выпивает содержимое. — Не много ли наглости для такого клоуна? — А я вообще подумал, что ты изначально меня угостить хотел. Решил взять всё в свои руки. — Ты так с каждым встречным флиртуешь? — А ты уже ревнуешь? — Да пошёл ты. В ответ блондин лишь заливисто смеётся. Даби ловит себя на мысли, что не может оторвать взгляд. Возвращая пустой шот на стойку, Птенчик невозмутимо протягивает ему руку, даже не пытаясь убрать довольную ухмылку с лица. — Таками Кейго, будем знакомы. Даби не протягивает руку в ответ и закатывает глаза. — Замечательно, Птенчик. Этот вечер не обещал ничего особенного. Сколько раз подобные знакомства приводили к быстрому перепихону, после которого он забывал даже имя всех тех, с кем он провел ночь. Но что-то было в этом Кейго Такими особенное. То, чего он не мог объяснить даже самому себе. Он так ловко удерживал его внимание, уверенно лавируя между игривостью и сарказмом, что на протяжении всего вечера у Даби начали возникать странные мысли. Одна из них стала внезапным воспоминанием слов сопляка Мидории Изуку, которому хватило смелости поспорить с ним о его нерушимом принципе жизни. — Знаешь, — говорит Изуку мягко, глядя прямо в глаза, — я думаю, что каждый человек достоин хотя бы раз почувствовать себя любимым. Встретить кого-то случайно или нет, чтобы понять, что тебе больше не будет скучно. Хотя бы какое-то время. Больше не будет скучно. Звучит как-то слишком обнадёживающе. Тем не менее этой ночью скучно ему действительно не было.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!