Глава 8. Игра в Тени на Золотом Полу

Закатные лучи, густые, как расплавленное золото, заливали тронный зал Олимпа. Воздух был напоен ароматом амброзии и тихим перезвоном кифары где-то вдалеке. Зевс восседал на троне, больше похожий на могучего льва в минуту покоя, чем на громовержца. Он лениво перекатывал в ладони небольшую шаровую молнию, наблюдая, как ее свет играет на мраморе. Рядом, прямая и неподвижная, как изваяние, сидела Гера. Ее пальцы перебирали золотую нить, но взгляд был устремлен в пустоту, холодный и нечитаемый. Тишину разрезал не звук, а скорее ощущение – легкое дуновение, смещение воздуха. И Гермес был там. Не появился – просто оказался стоящим в полосе закатного света, поправляя застежку на крылатом сандалии. Его кадуцей покоился на плече, змеи дремали. — Папа, — голос Гермеса прозвучал мягко, с теплой, чуть насмешливой интонацией любимого сына, который знает, что ему все сойдет. — Вернулся из глуши. Привез гостинец... ну, почти. Зевс поднял глаза. Молния в его руке вспыхнула чуть ярче – не от гнева, а от интереса. — Говори, сорванец. Наш опальный поэт уже вымаливает прощение? Или сожрали его деревенские псы? Гермес сделал несколько легких шагов вперед, его движения были плавными, как у танцора. — О, далеко не сожрали! Наш Феб... расцвел, как сорняк на навозной куче. Нашел себе занятие. Пастбища, овечий сыр, вечерние песни у костра... – он сделал театральную паузу, – и пастушка. Милашка, кстати. Глаза – глубокие, как лесные колодцы. И... – Гермес приложил два пальца к собственной шее, чуть ниже уха, – с фирменным знаком. Свежий. Глубокий. Наш целомудренный братец оказался... кусачим. Хриплый смех Зевса прокатился по залу, заставив дремавшие тени вздрогнуть. — Неужто? Аполлон? Вот это поворот! Гера не шевельнулась, но золотая нить в ее пальцах натянулась, как струна. — Предсказуемо, – произнесла она, и каждый слог звенел, как упавшая льдинка. – Грязь притягивает грязь. — О, Гера, ты не чувствовала атмосферу! – Гермес покачал головой с преувеличенным сожалением. – Там не просто грязь. Там... искра. – Он произнес слово тихо, но оно повисло в воздухе, как гул перед грозой. – Настоящая. Солнечная. Пророческая. Он сунул ее прямо в бедного пастушонка. Мальчишка теперь видит тени, слышит шепот ветра не просто как шум... чует беду за милю. – Гермес вздохнул, делая большие глаза. – И, кажется, немного пугается. Бедняга. Молния в руке Зевса замерла, свет ее стал резким, холодным. — Пророческий дар? – Голос громовержца утратил лень, в нем появилась сталь. – В смертном? Гера подняла голову. Ее глаза, темные и бездонные, уставились на Гермеса. — Осквернение, – выдохнула она. Слово было тихим, но в нем слышался звон разбитого священного сосуда. – Этот смертный... сосуд скверны. Его необходимо... — Ах, Гера, не торопись! – Гермес мягко перебил, поднимая палец. Он подошел к трону, сел на его широкий подлокотник с непринужденностью кошки, прыгнувшей на любимое кресло. Зевс лишь хмыкнул – другим такое вольнодумство стоило бы жизни. – Самое вкусное впереди. Я всего лишь... коснулся его пастушка. Легонько. Так, для интереса. – Гермес провел кончиком кадуцея по воздуху у своей виска. – И наш тихий Феб... взрыгнул. Как разъяренный вепрь! Глаза – безумные! Пообещал меня разорвать! Своими смертными ручонками! – Гермес рассмеялся, звук был легким, но в нем звенел холодок. – Мило, не правда ли? Он действительно верит, что может его защитить. От меня. От Олимпа. Зевс задумчиво сжал молнию в кулаке. Она погасла с тихим шипением. — Защитить? – Голос его был полон странной смеси насмешки и... чего-то похожего на уважение. – Отчаянный дурак. Значит, привязался. По-настоящему. — Привязался? – Гера встала. Ее фигура в пурпурном пеплосе казалась выше, темнее. Холодный гнев витал вокруг нее, как иней. – Он осквернил священный дар! Этот смертный – ходячая бомба! Его видения могут... — Могут стать великолепным спектаклем, – вставил Гермес, его голос был медом, намазанным на лезвие. Он спрыгнул с подлокотника и сделал легкий пируэт. – Представь, папа: мы посылаем к ним... скажем, одну из милых сестричек-Эриний. Пусть нашептывает пастушонку по ночам сладкие истории о муках предателей. Или Гекату с ее верными псами – они умеют находить слабые места в душе. – Его глаза сверкнули азартом охотника. – А представь, если пастух сам сбежит? Испугавшись чудовищ в собственной голове? О, Феб тогда разобьется вдребезги! Я бы отдал лучший кубок за место в первом ряду! Зевс молчал несколько мгновений. Его взгляд устремился куда-то за пределы зала, в сторону далекого Милета. В его глазах плескалось море мыслей – гнев, расчет, холодное любопытство. — Пусть привязывается, – произнес он наконец, голос его был низким и окончательным. – Пусть цепляется за свою идиллию. Пусть любит. – Он медленно поднялся с трона, его тень накрыла Гермеса. – Чем крепче он схватится... – Зевс разжал кулак. Над его ладонью завилась, зашипела крошечная, идеально сформированная молния, готовая к броску. – ...тем звонче будет грохот, когда мы вырвем его из рук. Пусть ждет. Его падение обещает быть... захватывающим. Гермес склонил голову в изящном, почтительном поклоне. В уголках его губ играла знакомая, загадочная полуулыбка – улыбка Чеширского Кота, знающего то, чего не знают другие. — Как всегда мудро, папа, – прошептал он. – Игра началась. Он сделал шаг назад и растворился не в тумане, а в дрожании воздуха, как мираж. Осталось лишь легкое покалывание в воздухе и ощущение только что спущенной с цепи хищной игрушки, которая теперь неспешно направляется к двум сердцам у тихой реки. Зевс стоял, сжимая и разжимая кулак, на котором еще мерцал отблеск молнии. Гера смотрела в пустоту, ее лицо было непроницаемой маской, но золотая нить в ее руках была порвана в клочья. На мраморе, где только что стоял Гермес, лежал один-единственный перламутровый камешек с речного дна Милета. Маленький, ничтожный, но кричащий о том, что вестник был там. И видел все.