Я не боюсь смерти

Дождь. Бесконечный, монотонный дождь — с тех самых пор, как небо отринуло его, и он перестал быть богом. Вода низвергалась с небес, смывая пыль былого величия, обнажая лишь хрупкость смертного бытия. Ши Цинсюань съёжился на скрипучих, изъеденных временем половицах ветхой хижины, прижав колени к груди, словно пытаясь удержать ускользающее тепло, остатки давно ушедшей жизни. Вода, просачиваясь под щелями двери, цеплялась ледяными струйками за его босые, мёртвенно-бледные ступни. Холод пронизывал до костей, оседал на сердце, но он уже привык к нему, как привык к вечной сырости, забвению и той невыносимой пустоте, что поселилась внутри. Му Цин, бесшумный, как тень, поставил перед ним грубую глиняную чашку. От неё поднимался тонкий завиток пара, клубясь, словно пытаясь согреть пальцы Ши Цинсюаня, которые когда-то владели ветрами и небесными дарами, но теперь больше не хранили божественного тепла. — Ты всё ещё здесь, — Ши Цинсюань не поднимал опустошённых глаз, уставившись в бесконечность дождевых капель за порогом. Голос его был хриплым, надломленным, словно ржавый клинок, что слишком долго лежал под дождём, утратив всю свою остроту и блеск. — Да, — ответил Му Цин, его голос был глухим, как раскат грома, но твёрдым, как скала. — Зачем? — последовал почти неслышный, но такой болезненный вопрос, полный изумления и горькой надежды. Му Цин не ответил сразу. Вместо слов он медленно опустился рядом, на скрипучие доски, так близко, что их плечи почти соприкасались, словно два последних островка в бушующем море. За ветхим окном хижины грохотал гром — глухой, далёкий, казалось, доносящийся с другого края мира, вторящий внутренней буре, разыгравшейся в их душах. — Я боюсь не смерти, — вдруг нарушил тишину Ши Цинсюань, его голос звучал чуждо даже для него самого, настолько он был лишён прежней яркости. Му Цин медленно повернул голову, его взгляд, обычно такой отстранённый, теперь был полон пронзительной внимательности. Он изучал его профиль: глубокие тени под глазами, резче очерченные, чем когда-либо; губы, сжатые в тонкую, болезненную ниточку, выдающую невыносимое страдание. — Чего же тогда? — вопрос Му Цина был тихим, но в нём сквозило понимание, нежность, которую он никогда не позволял себе показывать открыто. Ши Цинсюань закрыл глаза, словно пытаясь спрятаться от этой горькой истины, от самого себя. — Жизни. Жизни… без тебя, Му Цин, — прошептал он, и эти слова были тяжелее любого камня, любого груза, что он когда-либо нёс. Му Цин протянул руку и без всяких церемоний, с привычной для него грубостью, взял его ладонь. Но, вопреки этой внешней резкости, его пальцы были тёплыми, такими тёплыми, словно он нёс в себе единственную искру тепла в этом промокшем насквозь мире. — Глупости, — бросил Му Цин, его голос был сух, как осенний лист, но он сжал его ладонь так крепко, что кости Цинсюаня заныли от этого давления. — Пока я дышу, пока моё сердце бьётся, пока хоть одна жила во мне трепещет, тебе не придётся это испытывать, ни единого дня. Никогда. Дождь продолжал монотонно стучать по ветхой крыше, словно отбивая ритм неумолимого времени. Чашка чая на полу давно остыла, но пальцы Му Цина не разжимались. Их объятие было безмолвным обещанием, единственной тёплой точкой в бесконечной холодной ночи, нерушимой клятвой, что однажды он дал, не зная, что она будет стоить ему всего.