Make Sure You Wear Your Comfortable Shoes

«Трудолюбивый сапожник» - гласила вывеска над стеклянной витриной. Человек в глубине мастерской крепко спал. Было ясно и безлюдно. Необычное сочетание для Брайтона субботним утром. Альфред шёл по знакомой улице в сторону набережной, наслаждаясь солнечным теплом на своём лице – неожиданным подарком скупой островной погоды. Кто-то шёл рядом с ним, оживлённо болтая о чём-то по-праздничному несерьёзном. Мэтью? А, может, Лора? Он вспомнил, что сегодня – Прайд. Должно быть, они направлялись туда. Смотреть на разноцветные платформы и пёстро одетых людей с флагами, хлопушками и табличками «Объятия – даром!». С беззаботными улыбками и радужными блёстками на лицах. Альфред предпочёл бы сейчас уединение и тишину. И стаканчик мороженого. Мятного, с шоколадной крошкой. Кажется, они опоздали. На набережной пустынно и тихо, если не считать шума прибоя, играющего крупной галькой у берега и крика чаек, кружащихся над пляжем в поисках какого-нибудь съедобного мусора. Мороженое подтаяло. Липкая струйка потекла вниз по вафельному рожку, и Альфред поспешно слизнул её, прежде, чем она успела испачкать его пальцы. Мята с шоколадом. Но не только. Что-то ещё - сладкое и, вместе с тем, странно горькое. «Что это?» Чайка уселась на парапет, выкрашенный бледно-зелёной краской. - Это очень глупый вопрос, не находишь? Хлопанье крыльев. Тёмная точка в кристально чистом небе. Его спутник уверенно вёл его на пирс, мимо торговых рядов с дешёвым туристическим хламом, вглубь, к развлекательным павильонам. Они прошли мимо «Комнаты ужаса» и «Кривых зеркал» (неужели это до сих пор кому-то интересно?), мимо игровых автоматов и стоек, где за стеклом пересыпался попкорн и кружились разноцветные облачка сахарной ваты. К красно-золотому шатру, афиша перед которым возвещала: «Только сегодня! Единственное выступление Невероятного Г-на Фэлла!». - Я слышал, он творит настоящие чудеса! – глаза Мэтью азартно заблестели. Альфред скептически хмыкнул, но тот уже тащил его внутрь. Душная полу-тьма. Деревянные, обитые красным сидения. Немногочисленная публика, вяло переговаривающаяся в ожидании начала представления. Они заняли места в центре крошечного зала, рядом с компанией молодых военных, куривших на редкость неприятно пахнущие папиросы. Альфред уже собирался сделать им замечание (тем более, что у Лоры аллергия на табак), но в этот момент свет в зале погас, и луч прожектора осветил центр сцены. Кулиса шевельнулась, и перед зрителями предстал, лучезарно улыбаясь, фокусник в чёрном фраке и белых перчатках. Первое, о чём подумал Альфред, увидев его – в сценическом освещении не было необходимости. «Г-н Фэлл» сиял и искрился сам по себе. Весь, от звёздчатой мантии до кончиков снежно-белых волос. Казалось, от него исходили волны света, затапливая зал и обволакивая всех, кто в нём находился, ровным мягким теплом. Несмотря на то, что его, пожалуй, нельзя было назвать стройным, он двигался на удивление быстро и легко. Перепархивал от одного края сцены к другому, оказывался в её центре, а, через мгновение, неожиданно появлялся в партере, вынимая игральную карту из-за шиворота кого-то из зрителей первых рядов. Его фокусы были классическими. Если не сказать – старомодными. Кролик в цилиндре, цветы в рукаве, «летающие» яблоки и прочий «дым и зеркала». А ещё, - отметил Альфред про себя, - он был просто удивительно, невероятно плох в своём деле. Пожалуй, это даже забавно, - подумал он, наблюдая за тем, как престидижитатор в очередной раз роняет свой инвентарь и, со смущённой улыбкой, заканчивает фокус. Как смотреть школьный спектакль, где актёры то и дело запинаются и забывают слова, а, когда им всё же удаётся сыграть сцену правильно и не запутаться в складках Гамлетовского плаща, - светятся от счастья, слыша редкие поощрительные аплодисменты. Он искоса взглянул на своего спутника. Лицо, обращённое к сцене, находилось как-будто в постоянном движении. Черты текли и мерцали, не желая принимать определённую форму. Лора сдула каштановую прядь, упавшую на глаза, открыв россыпь веснушек на щеке Мэтью. Его слегка вздёрнутый нос. Её тонкие, вечно обкусанные губы… - Джентльмен в пятом ряду, прошу вас! Ослепительный свет ударил в глаза. Лора-Мэтью отпустили его руку, которая каким-то образом оказалась поднята вверх, и кивнули ему. - Иди. - Но, я не… - Тебе это нужно. Иди. Фокусник протянул Альфреду руку, помогая подняться на сцену. Подвёл к столу с чёрным ящиком и прислонённой к нему угрожающих размеров пилой. «Разве фокус с распиливанием не требует проверенного ассистента? Не опасно ли брать добровольца из зала?» - Не волнуйтесь, друг мой, всё будет хорошо. Мягкий голос Господина Фэлла не успокоил его. Но, по какой-то причине, он не мог протестовать. Не мог пошевелиться, когда крышка ящика со стуком захлопнулась перед его глазами. Какое-то время Альфред лежал в темноте, слыша приглушенные голоса снаружи. Он попытался нащупать рычаг, открывающий потайное дно, или выдвигающий наружу бутафорские ноги. Но дно и стенки ящика были идеально гладкими, а сам он слишком узким, чтобы можно было хотя бы просто подвинуться. Не то, что сложиться пополам. Шум в зале на мгновение смолк. Послышалась нервная барабанная дробь. Альфред хотел закричать. Дать понять иллюзионисту, что фокус идёт не по плану. Потребовать немедленно остановить представление. - Ммм…кх… Панический вопль заметался в его голове, но язык намертво прилип к нёбу. Сердце, казалось, стучало где-то в горле, перекрывая воздух и не давая крику вырваться из груди. Раздался треск. Лезвие врезалось в фанерную крышку, распоров её в миллиметре от его головы. Невероятный Господин Фэлл собирался распилить вдоль. Распилить по-настоящему. «Это просто сон. Ещё секунда, и я проснусь…» Что-то коснулось волос. Зубья пилы чиркнули по макушке. И, с тихим хрустом, вонзились в череп. Боли не было. Страх ушёл, сменившись тупым, равнодушным спокойствием. Альфред смотрел, как металл рассекает тьму над ним, глубже и глубже впиваясь в его голову. Вскрывая черепную коробку легко и уверенно, как ореховую скорлупу. Он отстранённо представил, как его кровь стекает сейчас с острых зубцов. Капает на стол. Собирается в лужицы и сбегает вниз. Постепенно заливает собой сцену. Увидел испачканные подошвы ботинок фокусника. Красные брызги на его белых перчатках… И, вместе с ней (а, может, вместо неё?), из-под лезвий текли, перемешиваясь и набирая силу, звуки и образы. Голоса. Капли отдельных слов слились в тонкие струйки. Потом, в непрерывный поток, затопивший сознание. Короткие гудки. Очки на прикроватной тумбочке… «… я не смогу сегодня. Иди один…» «…прости, котик, сегодня не получится…» Дождь за окном. Монотонная мелодия… «… это рабочий звонок…» «… это жена, нужно ответить…» Тяжёлый запах цветов. Блестящая оранжевая лента… «…не могу долго на тебя сердиться…» «… ты же не сердишься?…» Цепочка пузырьков поднимается со дна. Смех. Пальцы обнимают ножку бокала… «…Альф, ты опять забыл? На следующей неделе!…» «… с годовщиной, mein liebe!…» Пустынный автовокзал. Ветер гоняет по асфальту одинокий полиэтиленовый пакет… «… сколько можно тебя ждать?…» «…подожди ещё немного, пожалуйста…» Тёмная прядь на подушке. Мягкий свет из-за прикрытых штор… «…я люблю тебя…» «…люблю тебя, кот…» Карие глаза. Зелёные глаза… «…борода всем профессорам полагается?…» «…ты - прелесть, но неплохо бы стричься короче…» Звон ключей в кармане пальто. Скрип двери. Тяжёлый рюкзак… «…я думала – ты никогда не предложишь!…» «…мне нужно время, ещё не все бумаги подписаны…» Минутная стрелка ползёт к двенадцати. Быстрые шаги… «…прости, я задержалась…» «…извини, я опоздал…» Пальцы нервно барабанят по столешнице. Кривые каракули на салфетке. «…да, уверена! Такой шанс выпадает раз в жизни…» «…я… я не уверен…» Оглушительное тиканье настенных часов. Где-то капает кран... «…ты не поедешь со мной?…» «…я не могу остаться…» Капли на экране телефона. Расплывающиеся буквы… «…ну, вот и всё. Будь счастлив. И передавай привет Терри от меня…» «…не грусти, мой кот. Так будет лучше…» Лезвие ползло вниз. Проходило сквозь него, как раскалённый нож сквозь сливочное масло. Казалось, рана распахивалась перед ним и закрывалась там, где только что прошёл клинок. «Раскалённый…» Он был теперь тонким и гладким. Пылающим по краям. Капли воспоминаний запекались на нём, чернели и, с едва уловимым шипением испарялись, оставляя после себя полу-прозрачные струйки дыма. Их поток начал ослабевать. Голоса - всё тише. Фразы – короче и бессвязнее. «…извинись!…» «…не важно…» «…я не…» …холодные руки… «…не за…» «…забудь!…» …пятно на скатерти… «…лимонным соком…» «…в ящике?…» …отпечаток подушки на щеке… «…почему? Вечно…» «…таким тоном!…» …скрип половиц… «…скажи…-нибудь…» «…вернись…» «…от сюда!…» Металл лязгнул, наткнувшись на что-то твёрдое. Инородное… Полоска света на скомканной простыне. Золотистое мерцание глаз… «…А…Азира…» - Кажется, это не совсем ваше. Я заберу, если не возражаете?

***

Серые волны плескались у ног, почти касаясь носков замшевых ботинок. Солёный ветер ерошил волосы мягким, почти дружеским прикосновением. Холодные брызги на лице. Соль на губах. Галька хрустнула под ногами. Азирафель снял перчатку. Зачерпнул горсть влажно поблёскивающих камней. Нашёл среди них несколько матовых, мутно-зелёных. «Они получаются, когда стекло долго подвергается воздействию солёной воды.» Пара тёмных. Гладких и вытянутых, похожих на…. « «Ведьмины пальцы»? Нет, кажется, их называют - «чёртовы пальцы».» Он вздохнул, слушая, как камни с шелестом выскальзывают из руки. Всё это ощущалось почти настоящим. Как приятно, что этот человек так хорошо помнит море… - Что вы со мной сделали? Азирафель обернулся. Хозяин сна стоял чуть поодаль, растерянно моргая. - Ничего особенного, друг мой, - он присел у воды, похлопал ладонью рядом с собой, - просто помог вам перевернуть пару болезненных страниц. Как вы себя чувствуете? Поколебавшись, человек сел рядом с ним. Прислушался к себе. - Чувствую себя… Целым. Это прозвучало удивлённо. Как-будто это было для него чем-то непривычным. Не новым, но очень давно забытым чувством. Когда ты сам в последний раз чувствовал себя Целым? Азирафель остановил руку, привычно взметнувшуюся ко рту. Дурацкая привычка, совсем не подобающая Архангелу. Он бросил на человека быстрый взгляд. Мягкие черты, растрёпанные волосы. Слегка приподнятые брови над тёмными глазами, в которых плескалось опасение. Как-будто он ждал, что его снова попытаются разрезать. А тебе бы этого хотелось, не правда ли? Азирафель отвернулся. Почему ему было так тяжело, так неприятно смотреть на этого человека? Где же твоя «безусловная любовь»? Любовь была его природой. Любовь ко всем и ко всему живому. Всем существам, большим и малым, которых касалась Её рука и которые несли в себе Её вечную печать, как песчинку, застрявшую в янтаре. Мысль о том, что он может причинить им вред… Что он может хотеть этого… Конечно, нет. Любовь по-прежнему живёт в нём. Он по-прежнему состоит из неё. Дышит ею. Так от куда взялись в нём эти тоска и гнев? Пальцы, всё же, коснулись губ. Задержались в том месте, где, как он знал, была теперь крошечная золотая точка. Помнишь того забавного человека, который писал: «Ад – это другие»? Как ты спорил с ним! Ты думал, что знаешь, что такое Ад… Когда он впервые услышал этот ядовитый Голос внутри себя? Пересчитай свои грехи, Архангел. Добавь к ним свой гнев. Своё уныние… Свою ревность. Перстень сверкнул на мизинце. Жёлтый, как солнечный луч. Как змеиные глаза в темноте. И не забудь тот, благодаря которому ты сейчас здесь. Мучительно яркая картинка всплыла перед глазами. Воспоминание, не принадлежащее ему, но ему адресованное. Смотри-ка, да у нас тут комплект! Ты уверен, что твои крылья ещё не горят? Азирафель отдёрнул руку. Тот писатель, конечно, ошибался. Правильно, что его книг не было в твоём магазине. Ад – это не другие. Ад – это Ты! - Я не уверен, что хочу их забывать… Он заставил себя вновь посмотреть на человека. Улыбнулся ему. В конце концов, что бы Азирафель ни чувствовал сейчас – это не было виной человека. - Вы не забудете. Но теперь они перестанут вас мучать. По крайней мере, я сделал для этого всё возможное. Как жаль, что он не мог сделать этого для себя. Вырезать из себя этот проклятый Голос, омрачающий каждый бесконечный Райский день. Выжечь его, вместе с памятью о том, другом голосе. Дразнящем и колком. Вечно сомневающемся. Невыносимо упрямом. Раздражающем, до скрежета зубов... «…Ангел!» И, в то же время… «…,ангел.» Он повторял это снова и снова, на разные лады. Возмущённо и иронично, вопросительно и тревожно, с вызовом и с мольбой, вкрадчиво, и почти нежно. Гнался за ним. И, догнав, ускользал, просачивался сквозь пальцы, не позволяя себя ухватить. «…Ты ответил «нет»?! Скажи мне, что ты ответил «нет»!…» «…не утруждайся.» Азирафель прекрасно знал, почему поступил так. Это был единственных выход. Даже не выход – призрачный шанс, что он сможет предотвратить то, что неумолимо надвигалось на них. Знал так же, что ему придётся дорого расплачиваться за это. Отдать всё, что у него было, и даже хрупкие ростки того, что могло бы быть. Но он не был готов к тому, насколько долго будет длиться эта боль. Что она поселится глубоко внутри, пустит ядовитые корни и будет медленно и неумолимо высасывать всё лучшее, что в было в нём. Необратимо отравит самые светлые воспоминания. И к тому, что Кроули будет звать его. Делать это так громко и отчаянно. Так безжалостно. Азирафель не мог отделаться от мысли, что это – изощрённая пытка, придуманная специально для него. Месть за то, что, как Кроули, должно быть, считал, было предательством. Но, разве падший ангел, которого он знал, был мстителен? «И разве я предавал его?…» По крайней мере, у него есть музыка, вино и люди. А что есть у тебя? Кроме твоих сожалений и чувства утраты. Бессильного понимания, что ты не сможешь помешать Грядущему один, даже будучи Архангелом. Он бездумно уставился вдаль. Дымка над морским горизонтом. Крик чаек под облаками, не способный заглушить набирающий силу Голос. Кроме картинок, которые ты видишь каждый раз, откликаясь на зов. Которые он оставляет тебе, как непристойные открытки с Земли. Рассмотри их. У тебя уже целая коллекция: Кроули в разных позах и ракурсах. В разной одежде. Чаще – без неё. С ногами, задранными к потолку, или вжатый лицом в подушку. Возвышающийся над кем-то, или прижатый к стене. Распростёртый на чьей-то постели, или неестественно согнутый на заднем сидении незнакомых машин. С искусанными, покрасневшими губами. С запрокинутой в экстазе головой. Прикрытыми, или широко распахнутыми ярко-жёлтыми глазами. С чужими пальцами в его медных волосах… «Хватит…» Или, может, ты хочешь послушать? Твоё имя, перекатывающееся на его языке. Слетающее с его губ отрывистым выдохом. Громким стоном. Приглушённым всхлипом… «Пожалуйста, хватит…» Что ты чувствуешь, глядя на это? Проверь, ох, проверь свои крылья, Архангел Азирафель! - Я всегда прихожу, когда он зовёт меня. И всегда – слишком поздно. Не успеваю прикоснуться. Не успеваю ничего сказать… - Прошу прощения? Что ты хочешь сказать ему сейчас? Ты сказал тогда так много. Так много, и так неправильно… Линия горизонта задрожала. Туман с моря полз к берегу, поглощая волны одну за другой. Ты ничего не изменишь. Ты сделаешь только хуже. Лучше молчи. Человек начинал просыпаться. Мир вокруг стремительно терял краски. Молчи… Азирафель бросил последний взгляд на исчезающее море. Повернулся к человеку. Возможно, ещё было время? Молчи! - У меня… у меня есть к вам одна просьба. МОЛЧИ!

***