Часть 15

Тронный зал опустел, но замок Терапаньякунов не погрузился в тишину. Напротив — в его стенах теперь кипела жизнь, ведь после разгрома заговора Вейла и Малькорна предстояло еще одно важное событие: королевский бал, призванный укрепить союзы и показать, что королевство непоколебимо. Вегас стоял у окна в своих покоях, глядя на подготовку во дворе. Слуги спешили с гирляндами цветов, повара несли корзины с фруктами, а стражники проверяли подъезды — ждали гостей. — Ты должен переодеться, — раздался голос за спиной. Пит, уже окрепший после отравления, но все еще бледнее обычного, подошел к нему, держа в руках темно-синий камзол с серебряной вышивкой. — Я не уверен, что это уместно, — проворчал Вегас, но взгляд его смягчился, когда Пит потянулся, чтобы поправить складки на его рубашке. — Уместно, — Пит улыбнулся. — Ты же не хочешь, чтобы Кинн снова начал читать тебе лекции о «важности презентабельности монарха»? Вегас фыркнул, но позволил ему помочь.

***

Зал был полон света, музыки и смеха. Вегас стоял рядом с Питом, наблюдая, как их семья — родная и выбранная — смешивается с гостями. — Ну что, король, — Пит тихо ткнул его в бок. — Доволен? Вегас посмотрел на него, затем на всех остальных. Кинн и Порш спорили о чем-то, Порче смеялся, слушая какую-то историю от Танкхуна, Ким стоял рядом, слегка улыбаясь. Макао и Тэ что-то оживленно обсуждали, а Арм и Пол следили за порядком, хотя Пол явно больше интересовался угощениями. — Да, — наконец ответил Вегас. — Доволен. И, к удивлению всех присутствующих, король улыбнулся.

***

Зал, залитый золотистым светом сотен свечей, гудел от смеха и музыки. Вино лилось рекой, а шелковые шлейфы дам мелькали в вальсе, словно лепестки на ветру. Пит, прислонившись к мраморной колонне, с теплой улыбкой наблюдал, как Порче, раскрасневшись от танца, пытается увлечь за собой невозмутимого Кима. Танкхун где-то спорил с Поршем, размахивая руками, а Кинн, стоя в стороне, лишь качал головой, но в глазах его светилась привычная снисходительность. И вдруг — тишина. Музыка оборвалась на высокой ноте, словно ножом перерезали струну. Гости замерли, поворачивая головы к входу. Пит почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. У дверей стоял стражник, склонившийся в почтительном поклоне. — Ваше Величество... прибыл граф Ланкастер с сыном. Воздух в зале стал густым, словно перед грозой. Пит увидел, как пальцы Вегаса непроизвольно сжались на рукояти кинжала — едва заметное движение, но для тех, кто знал его давно, это был крик. — Пусть войдут. Голос Вегаса был ровным, но Пит уловил в нем ту самую сталь, которая появлялась только тогда, когда король готовился к бою. Двери распахнулись. В зал вошел граф Ланкастер — высокий, как старая сосна, с седыми висками и взглядом, который, казалось, просверливал насквозь. Его черный камзол, расшитый серебряными нитями, блестел, как крыло ворона, а шаги были такими мерными, словно он все еще шел по полю боя, а не по бальному залу. Но не он заставил сердце Пита бешено колотиться. Рядом с графом шел Логан Ланкастер. Молодой. Красивый. Смертельно опасный. Его золотистые волосы, уложенные в изысканные локоны, отливали медом в свете люстр, а губы, приподнятые в легкой улыбке, казались такими мягкими, что на них хотелось прикоснуться — просто чтобы проверить, не сотканы ли они из шелка. Но глаза... О, эти глаза. Холодные. Расчетливые. Как у змеи, которая уже приготовила яд. — Логан Ланкастер, — его голос был сладким, как патока, когда он склонялся в поклоне, и Пит почувствовал, как его собственные пальцы впиваются в ладони. Вегас стоял неподвижно, но Пит видел — видел — как напряглись его плечи. — Вегас. Граф Ланкастер протянул руку, и на мгновение Пит подумал, что король просто развернется и уйдет. Но нет — Вегас медленно, слишком медленно, поднял свою и слегка коснулся пальцев графа. — Давно не виделись. — Давно. В этих двух словах была целая история. Логан тем временем не сводил глаз с Вегаса. Его взгляд скользил по королю, как по драгоценности, которую он уже мысленно положил в свой карман. — Он много слышал о тебе. — И все хорошее. Логан улыбнулся, и Пит возненавидел эту улыбку. Потому что в ней не было ни капли искренности — только холодный расчет. Но самое страшное? Вегас не отстранился. Когда Логан шагнул ближе, король не отпрянул. Когда тот намеренно задержал взгляд на его губах — не оборвал. А когда Логан, притворно споткнувшись, "случайно" коснулся руки Вегаса... Пит понял. Это не просто гость. Это испытание. И Вегас позволяет ему продолжаться.

***

Воздух в бальном зале, еще недавно наполненный музыкой и смехом, теперь казался Питу густым и отравленным. Каждое движение Логана Ланкастера, каждый его вздох, обращенный к Вегасу, вонзались в Пита острыми шипами. Он стоял чуть поодаль, прижавшись спиной к холодному мрамору колонны, пытаясь сдержать дрожь в руках. Почему? Этот вопрос бился в его висках, гулкий и безнадежный. Почему Вегас позволяет этому… этому змею так близко? Логан расцвел под вниманием короля. Его улыбка стала еще лучезарнее, глаза – еще более томными, когда он ловил каждое слово Вегаса. Он стоял так близко, что шелковый рукав его изысканного камзола касался королевской мантии. – Ваше Величество, – голос Логана струился, как теплый мед, – истории о вашей победе над изменником Вейлом уже стали легендой в наших краях. Такая сила… такая решительность… – Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Вегаса с восхищением, граничащим с обожанием. – Это поистине вдохновляет. Вегас не отстранился. Напротив, он слегка наклонил голову, слушая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ Пит уловил что-то… не то чтобы улыбку, но признание. Одобрение? Принятие этого сладкого яда. – Легенды часто преувеличивают, Логан, – ответил Вегас, его голос был ровным, лишенным привычной для Пита ледяной отстраненности с чужими. В нем звучала… терпимость. Почти снисходительность. Пит почувствовал, как в груди завязывается тугой, болезненный узел. Он видел, как взгляд Логана на мгновение метнулся в его сторону – быстрый, острый, как укол иглой. И в этом взгляде было торжество. Смотри, что я могу позволить себе с твоим королем. Смотри и страдай. – О, не скромничайте, Ваше Величество! – Логан легким, изящным движением взял со стола поднос с двумя хрустальными бокалами, наполненными темно-рубиновым вином. Он протянул один Вегасу. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Пит замер, ожидая, что Вегас отдернет руку, сделает шаг назад, хотя бы взглянет на него с предупреждением или объяснением. Но ничего. Вегас спокойно принял бокал. – За ваше здоровье, Ваше Величество, – Логан поднял свой бокал, его глаза не отрывались от Вегаса. – И за новые… крепкие союзы. Они чокнулись. Звук хрусталя прозвучал для Пита, как погребальный звон. Он видел, как Порче бросил на него тревожный взгляд, как Кинн нахмурился, наблюдая сцену. Но Вегас был глух и слеп ко всему, кроме этого золотоволосого искусителя. Накал внутри Пита достиг точки кипения, когда Логан, якобы заслышав что-то в музыке, вдруг оживился. – О, этот вальс! Он мой любимый! – воскликнул он с искренним, казалось бы, восторгом. И затем, не спрашивая, не колеблясь ни секунды, он повернулся к Вегасу. – Ваше Величество, не удостоите ли меня чести? Всего один танец? В память о дружбе наших отцов? В зале воцарилась напряженная тишина. Даже музыканты замедлили темп. Все знали о Пите. Все знали, что он рядом. Танкхун замер с поднятой бровью, Порш сжал кулаки. Пит чувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Его сердце бешено колотилось, угрожая вырваться из груди. Скажи нет. Просто скажи нет. Вегас посмотрел на Логана. Потом его взгляд скользнул по залу, на долю секунды остановившись на бледном, застывшем лице Пита. В этих темных глазах Пит искал хоть искру предупреждения, оправдания, любви… но увидел лишь решимость. Холодную, неумолимую решимость. – Почему бы и нет? – прозвучал спокойный голос Вегаса. Он поставил бокал и слегка кивнул Логану. – Один танец, милорд Ланкастер. Это было как удар ножом под ребра. Пит ахнул, звук застрял у него в горле. Он видел, как лицо Логана озарилось триумфальной улыбкой, как тот изящно положил свою руку на плечо Вегаса, как король обхватил его талию. Они двинулись в такт музыке, образуя картину совершенной гармонии – темный, властный король и его сияющий, золотой кавалер. Пит стоял, прикованный к месту. Мир вокруг потерял четкость, звуки смешались в гулкий шум. Он видел только их. Видел, как Логан что-то шепчет Вегасу на ухо, как король слегка наклоняет голову, чтобы лучше расслышать. Видел, как Логан смеется – звонко, искренне, – и как уголок губ Вегаса снова дрогнул в подобии улыбки. Принятие. Одобрение. Жгучая волна ревности, гнева и невыносимой боли захлестнула Пита. Его пальцы впились в холодный мрамор колонны так, что ногти побелели. Он чувствовал, как предательство, острое и горькое, разливается по жилам. Вегас выбрал сторону. Прямо сейчас, на его глазах, Вегас выбрал сторону этого лживого, слащавого выскочки. И эта сторона была не его. Слезы жгли глаза, но Пит не позволил им упасть. Он сглотнул ком, вставший в горле. Его взгляд, полный боли и немого вопроса, был прикован к танцующей паре. К своему королю, который держал в объятиях другого. Который принимал его флирт. Который, казалось, забыл о нем, в этом зале. Танец закончился под вежливые, но сдержанные аплодисменты. Логан поклонился Вегасу с театральным изяществом. – Благодарю вас, Ваше Величество. Это была честь, которую я пронесу в сердце, – его голос дрожал от нарочитого волнения. Вегас кивнул, его рука еще на мгновение задержалась на спине Логана, прежде чем опуститься. – Вы прекрасный танцор, милорд. И тогда Логан совершил то, что окончательно разбило сердце Питу. Он повернулся, его сияющий взгляд упал на Питу. Он подошел к столу, где стоял недопитый бокал Вегаса, взял его с нарочитой небрежностью и… поднес к своим губам. Сделав маленький, но знаковый глоток из королевского кубка. Его глаза, полные презрительного вызова, смотрели прямо на Пита, Смотри. Это мое теперь. Его внимание. Его бокал. Возможно, скоро… его ложе. Вегас видел это. Он стоял в двух шагах и видел, как Логан пьет из его кубка – символа его власти, его личного пространства. И он… не остановил. Не возмутился. Ничего. Он просто наблюдал, его лицо оставалось непроницаемым, словно это действие не имело для него никакого значения. Или… словно он его допускал. Для Пита это стало последней каплей. Гул в ушах превратился в оглушительный рев. Боль в груди стала невыносимой. Он больше не мог здесь находиться. Не мог дышать этим воздухом, отравленным присутствием Логана и… предательством Вегаса. Резко развернувшись, Пит пошел к выходу, не глядя ни на кого. Его шаги были быстрыми, сбивчивыми. Он чувствовал на себе взгляды – сочувствующие Порче и Тэ, гневные Порша и Кинна, оценивающие Танкхуна. Но он не видел взгляда Вегаса. И не хотел видеть. Он прошел мимо них, мимо этой пары – короля и его нового фаворита. Мимо Логана, чья улыбка стала еще шире, еще ядовитее. Мимо Вегаса, чье молчание кричало громче любых слов. Дверь за его спиной закрылась, отсекая свет и музыку. В темноте коридора Пит прислонился к стене, наконец позволив слезам скатиться по щекам. Холодный камень был единственной опорой в мире, который только что рухнул у него на глазах. Вегас выбрал. И это был не он. Больше не он.

***

Тронный зал захлебнулся тяжелым молчанием после хлопка двери, но лишь на миг. Воздух тут же налился густым, ядовитым шепотом, как будто сама тьма заговорила сквозь позолоту и шелка. Пит, прислонившись к ледяному камню стены в темном коридоре, чувствовал, как соль слез разъедает губы, а в груди рвется на части ком боли. Конем пошла твоя королева... Раз налево... – мерзкие обрывки сплетен просачивались сквозь дубовую дверь, впиваясь в сердце ядовитыми шипами. Он видел. Видел, как Вегас допустил прикосновение Логана, как слушал его сладкий, лживый шепот, как его рука легла на чужую спину в проклятом вальсе. Каждый образ – нож: Вегас, наклоняющий голову к шепоту змеи; Вегас, чей взгляд скользнул по нему, Питу, с ледяной, убийственной отстраненностью; Вегас, не шевельнувший пальцем, когда тот выскочка пил из его кубка – символа их доверия, их близости! Верен? – истеричный смешок смешался со слезами. Я верен! А ты? Зачем любишь пугать мое воображенье? Зачем даришь надежду пустую этому гаду? Вкус пепла и предательства стоял в горле. Он был выставлен на посмешище. Унижен. Сломлен. Упал. А Вегас... Вегас смотрел. И молчал. Это молчание жгло душу сильнее пламени. Вегас стоял в центре зала, словно изваяние, на которое обрушился ураган. Он не видел ярости Порша, готового разорвать Логана, не ощущал ледяного клинка взгляда Кинна, не замечал немого укора в глазах Макао. Он видел только дверь. Ту самую, что захлопнулась, унеся его солнце. Паника – густая, удушающая, липкая – поднялась из глубины, сдавила горло, сковала легкие. Упал поэт, момент настал... – слова бились в висках, как погребальный колокол. Он упал. Не Пит. Он, Вегас Терапаньякун. Рухнул с высоты своего трона, своей непоколебимости, своей любви. Он позволил этому... этому ничтожеству приблизиться! Допустил флирт! Терпел прикосновения! Ради чего? Ради проверки? Ради тупого урока? Безумие! Сноси его к черту пьедестал! – вопил внутренний голос, требуя разрушить его собственный алтарь гордыни. Каменная маска треснула, обнажив бездну отчаяния и жгучего стыда. Он предал. Предал свое солнышко. Когда Логан робко коснулся его руки, этот контакт стал последней каплей. «Молчи» – слово сорвалось ледяным шепотом, но с силой удара молота. В глазах Вегаса бушевала Буря – настоящая, первобытная. Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя... Хаос, порожденный им самим, сметал все на пути. Контроль потерян. Главное – потеряно. Упал поэт... – осознание ударило с невероятной силой. Он рухнул. Логан отступил на шаг, прижавшись к резной колонне, как змея к камню. На его губах играла едва уловимая, ядовая полуулыбка. Он наблюдал. Наблюдал, как Пит, сраженный, бежит прочь. Наблюдал, как Вегас застыл, словно громом пораженный. Наблюдал, как зал взрывается шепотом сплетен, а семья короля кипит молчаливой яростью. Триумф был сладок, как самый изысканный десерт. Он сделал это. Посеял зерно сомнения, разбил идиллию, заставил этого жалкого книгочея рыдать в темноте. Его пальцы небрежно обхватили стоявший рядом бокал – не свой, а тот, что только что держал Вегас. Он поднес его к губам, сделал маленький, насмешливый глоток, его глаза блестели холодным торжеством. Пусть плачет. Пусть король ломается. Скоро все увидят, кто здесь настоящая королева... «ВСЕМ МОЛЧАТЬ!» – рев Вегаса потряс своды, заставив даже Логана на миг вздрогнуть. Но не страхом. Нет. Любопытством. Интересным поворотом спектакля. Он видел, как ярость и отчаяние искажают обычно непроницаемое лицо короля. Видел, как тот метнул взгляд – но не на него, злорадствующего в тени, а на Бига и Нопа. Телохранители уже были в движении, даже не дожидаясь формального приказа. Они считывали волю господина по ледяному огню в его глазах, по тому, как все его существо было обращено прочь от Логана, к двери. «ВЫНЕСИТЕ. ЕГО» – фраза Вегаса была лишь констатацией того, что уже происходило. Уничтожить. Стереть. Убрать с глаз долой. Логан почувствовал железные хватки на своих руках (Биг и Ноп действовали без церемоний), но его улыбка не дрогнула. Он даже не сопротивлялся, позволяя увести себя. Зачем? Он уже выиграл этот раунд. Его взгляд, полный презрительного торжества, скользнул по спине Вегаса, уже развернувшегося и идущего прочь. Не к нему. Не для оправданий или прощания. Вегас даже не взглянул в его сторону. Это отсутствие внимания, эта полная отмена его существования в глазах короля в этот момент, была горше любого гнева. Но Логан лишь усмехнулся про себя. Игнорируй, король. Беги к своему плаксе. Но трещина уже есть. И я ее расширю. Вегас уже не видел ни уводимого Логана (тот просто перестал существовать в его реальности), ни бледного, пытающегося что-то сказать графа Ланкастера, ни шока гостей, ни яростных взглядов своей семьи. Его мир сжался до одной точки – той двери. За ней плакало его солнышко. Раздавленное. Из-за него. То заплачет, как дитя… – мысль жгла, как раскаленное клеймо. Упал поэт... – он рухнул окончательно. Но там, за дверью, лежало его спасение. Или пропасть. И он шел. Шаг. Еще шаг. Ускоряясь. Потом побежал... Зал гудел, как растревоженный улей. «Видели? Сбежал! Прямо как девчонка!» – шипела дама в павлиньих перьях. «Рога! Я же говорила! Вегас только и смотрит на молодых...» – ехидничал придворный у стола. «Конем пошла! Налево! Прямо на глазах!» – злобно хихикал кто-то в толпе. «Логан-то ловок... Король на крючке...» – восхищенно-завистливое бормотание. «Молчит... Значит, признает нового?» – зловеще предположил седой вельможа. Порш рванулся вперед, лицо искажено чистой яростью. «Анакин!» – его крик был вызовом всему миру, глаза метали молнии в Логана: «Ты! Змея!». Кинн железной хваткой сдерживал его, но его собственный взгляд, тяжелый и неумолимый, как гробовая плита, впивался в Вегаса, требуя ответа молчанием громче крика. Танкхун стоял как изваяние проницательности, сумасшедшая маска слетела, остался холодный расчет в глазах и зловещее, тихое насвистывание. Ким встал стеной перед бледным, дрожащим Порче, его бесстрастность – тонкий лед над кипящей яростью, рука, сжимающая ладонь Че, говорила о готовности к убийству. Макао застыл, лицо – маска шока и предательства. «Брат...» – сорвавшийся шепот был полон боли. Тэ, неожиданно собранный, крепко обнял его за плечи, взгляд полон тревоги. Биг и Ноп уже вели Логана, как тряпку. Арм и Пол за спиной Танкхуна были стальными пружинами, готовыми к удару. «Пит…» – имя вырвалось из груди Вегаса хриплым стоном, потерявшись в гулком хаосе зала. Он шагнул. Еще шаг. Потом побежал. Бежал по мрачному, бесконечному коридору, прочь от позора, от руин своего величия, от суда семьи. К нему. К своему падению. К единственному смыслу во Вселенной. Умоляю, перестань… – молилось его сердце, сливаясь с бешеным стуком сапог по холодному камню. Сжалься, время и пространство… – Пусть этот проклятый коридор свернется! Пусть время остановит адские муки там, в темноте! Умоляю, перестаньте… – он взывал к небесам, к стенам, к самой ткани мироздания, умоляя о милосердии к нему, к Питу, чьи слезы жгли его кожу на расстоянии.

Буря мглою небо кроет

Вихри снежные крутя

То, как зверь, она завоет

То заплачет, как дитя

Буря выла в его душе, кроя небо разума в кровавые лоскуты. Вихри стыда и отчаяния кружили мысли, срывая их в бездну. Он выл, как зверь, загнанный в угол собственной глупостью, от боли за содеянное. И знал – там, за этой последней дверью, его дитя, его Пит, его свет, плакал, как дитя, израненный его же рукой, его предательством. Сжалось время и пространство… Оно сжалось в точку. Коридор стал узким туннелем к свету, к расплате. Прошлое и будущее испарились. Осталось только сейчас. И дверь. Дверь в темноту, где плакало его израненное солнце. Дверь к искуплению или вечной гибели. Упал поэт... – но он должен подняться. Там. Он рванул ручку, врываясь в кромешную тьму, где единственным светом были рыдания его любви. Упал поэт... Но он пришел подняться. На коленях. В крови. В слезах. Вымаливая прощение. Возвращая свет. Или умереть в попытке. Темнота за дверью сгущалась, вбирая в себя рыдания Пита. Он скользил спиной по холодному камню стены, опускаясь на пол. Колени подтянуты к груди, лоб уткнулся в колени. Каждый вдох обжигал горло спазмом. «Конем пошла... Налево...» – шепот сплетен из зала пробивался сквозь толстую древесину. Он чувствовал на себе взгляды. Но хуже всего был взгляд Вегаса. Ледяной. Отстраненный. Пустой. Когда Логан пил из его кубка... Вегас видел. И ничего. Это "ничего" рвало душу. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Верен? Да! А ты? Зачем? – беззвучный крик застрял в горле. Предательство обволакивало. Он был дурак. Все кончено. Упал. Дверь с треском распахнулась. Яркий свет ослепил, выхватив из мрака согбенную фигуру. Пит вздрогнул, не поднимая головы. Не надо. Не сейчас. Вегас замер на пороге. Дыхание сбивчивое. Он видел его. Свое солнышко. Свернувшееся в комок страдания. Раздавленное. Его рукой. То заплачет, как дитя… – мысль ударила. Упал поэт... – он упал первым. Вид Питу был финальным падением. Рухнули стены, броня, гордыня. Осталась растерзанная душа и вина. Он шагнул внутрь. Дверь захлопнулась. Остались они. И тьма. Пит не смотрел. Слышал шаги. Тяжелые. Приближающиеся. Уходи. Уходи. Уходи. Вегас опустился перед ним на колени. На оба. Камень холодил, но он не чувствовал. Чувствовал ледяное молчание Питу и жар стыда. Расстояние – пропасть. — Пит... — имя сорвалось хрипло, сдавленно. Звук чужим. Голос сломленного. Пит вздрогнул сильнее, сжался. Плечи дрожали. Вегас протянул руку. Медленно. Осторожно. Хотел коснуться. Убедиться. Не успел. Пит взорвался. Рванулся с места, отшвырнув руку. Лицо, бледное, в слезах, искажено болью и яростью. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — крик хриплый, сорванный, полный боли. Глаза пылали огнем обиды. — Ты... Ты видел! — задыхался, слова обрывками. — Видел, как он... ко мне пристает! Видел его взгляды! Видел, как он пьет из ТВОЕГО кубка! И ты... ты НИЧЕГО! — ткнул пальцем в грудь Вегасу, рука дрожала. — Ты стоял! Стоял и молчал! Как будто... тебе все равно! Как будто я... я тебе не нужен! Каждое слово било. Правда. Ужасающая. Он допустил. — Я... — начал Вегас, голос сломался. Я проверял? Чудовищно. Я играл? Хуже. — МОЛЧИ! — перебил Пит, отчаянно махнув рукой. Слезы ручьями. — Не надо слов! Твои слова... ничего не стоят! Ты показал... всем... что я... ничего не значу! Что любой Логан может... — не договорил, всхлипнув, закрыл лицо руками. Сполз к стене. — Уходи, Вегас. Просто... уходи. Оставь меня. Вегас смотрел. На содрогающееся от рыданий существо. Сердце разрывалось. Упал поэт... Упал так низко. Его вина. Только его. Короля не было. Был мужчина, разрушивший любовь. Единственный способ – абсолютная капитуляция. Он не встал. Остался на коленях. Снял с пояса кинжал с рунами – символ власти, силы. Положил на пол между ними. Лезвием к себе. Рукоятью – к Питу. Я разоружен. Моя жизнь – твоя. Суди. — Я... упал, — голос тихий, хриплый, слова падали тяжело. Не отрывал взгляда. — Не ты. Я. Упал так низко, что не видно дна. Допустил тьму. Позволил змее шипеть. Позволил... — сглотнул ком, — ...тебе страдать. Позволил усомниться. В себе. Во мне. В нас. Это... мое падение, Пит. Только мое. — Опустил голову. — Я не прошу прощения. Вина... слишком велика. Слова... пусты. — Коснулся рукояти кинжала. — Вот он. Мой суд. Мое искупление – в твоих руках. Убей. Прогони. Оставь на коленях. Я приму все. Но... — голос сорвался на шепот, полный первобытной мольбы. Пит невольно приподнял голову. В глазах Вегаса – бездонная боль, глубочайший стыд, отчаянная, голая любовь. — ...не говори, что ты мне не нужен. Потому что это... единственная правда. Ты – мое солнце. Без тебя... тьма. И я... упал. Но я пришел... чтобы подняться. Только с тобой. Тишина. Звенящая. Только прерывистое дыхание Пита. Он смотрел. На короля на коленях. На кинжал. В его глаза. Ярость кипела, обида жгла. Пробивалось что-то хрупкое. Возможность. Возможность, что этот мужчина... действительно упал. Ради него. Чтобы подняться. Иначе. Пит медленно протянул руку. Не к кинжалу. К Вегасу. Пальцы дрожали, коснулись мокрой от слез щеки. Холодная кожа. Горячие слезы. Его слезы. Вегас замер. Не смел дышать. — Ты... идиот... — прошептал Пит, голос дрожал, но не только яростью. Боль. Усталость. Неуловимо теплое. — Холодный... жестокий... король-идиот... — Пальцы слабо сжали лицо Вегаса. — Как... как я могу тебя отпустить... если ты... плачешь... как дитя... Вегас рухнул вперед. В объятия. Схватив Пита так крепко, будто хотел вобрать в себя, спрятать от боли. Зарылся лицом в его шею, плечи сотрясали беззвучные рыдания. Все барьеры рухнули. Осталась сырая правда: боль, вина, любовь. Пит замер, потом руки медленно обняли Вегаса в ответ. Сначала неуверенно. Потом крепче. Чувствовал дрожь, сдавленные рыки горя в шее. Гладил спину, спутанные волосы, шепча сквозь очищающие слезы: — Тише... тише, идиот... Я здесь... Я здесь... Они сидели на холодном полу – король и хранитель, воин и книжник – сплетенные болью, виной, любовью. Упали оба. Теперь – подниматься. Вместе. Кинжал с рунами лежал рядом – символ новой клятвы: Никогда не причинять боли друг другу. Никогда.

***

Тишина в коридоре была теперь иной. Не гнетущей, а... дышащей. Наполненной шепотом смешанных дыханий, прерывистых всхлипов, утихающих, как шторм после пика. Вегас не отпускал. Его руки, обвитые вокруг Пита, были как стальные обручи, но не сковывающие – держащие. Удерживающие от падения в ту бездну, куда он сам его чуть не столкнул. Лицо его было скрыто в сгибе шеи Пита, влажное от слез, которых он не проливал годами. Каждое содрогание его широкой спины под ладонью Пита было немым криком раскаяния. Пит не плакал больше. Он слушал. Слушал этот беззвучный стон вины, чувствовал жар щеки, прижатой к его коже, влажность на своем плече. Его пальцы медленно водили по спутанным темным волосам Вегаса, по напряженным мышцам шеи и плеч, пытаясь сгладить невыносимое напряжение. Слова застряли где-то в горле. Что можно сказать после такого? После этой бури? После падения и обнажения душ? Он просто держал его. Так же крепко. Было нужно. Шли минуты. Или секунды? Время потеряло смысл. Вегас наконец ослабил хватку. Не отпустил, но позволил появиться крошечному пространству между ними. Он оторвал лицо от шеи Пита. Его глаза были опухшими, красными, в них не осталось и следа королевской непроницаемости. Только сырая уязвимость, стыд и бесконечная усталость. Он не отводил взгляда. — Я... — его голос был хриплым, разбитым. Он сглотнул, пытаясь найти слова. Любые слова. — Я испортил все. Бал. Вечер. Ты... — Он не мог договорить. Пит поднес руку, снова коснувшись его мокрой щеки. Больше не дрожал. — Да, — просто сказал он. Голос тихий, но твердый. — Испортил. Жестоко. Глупо. — Он видел, как Вегас напрягся, ожидая удара. Но Пит продолжил, глядя прямо в его глаза: — Но ты... упал. Передо мной. Не как король. Как... человек. Сломленный своей же глупостью. — Его пальцы осторожно стерли след слезы. — И я... я еще не знаю, как это исправить. Но... я здесь. Потому что... — он сделал паузу, ища нужное, самое важное слово, — ...потому что люблю. Даже идиотов. Особенно вот таких, холодных и жестоких. Вегас закрыл глаза. Губы его дрогнули. Еще одна слеза выкатилась из-под сомкнутых ресниц. Он поймал руку Пита, прижал ладонь к своим губам. Поцелуй был горячим, дрожащим, полным немой благодарности и клятвы. — Никогда больше, — прошептал он в его ладонь. — Никогда. Ни одного взгляда. Ни одного сомнения. Ни одной секунды, когда ты усомнишься в том, что ты – мое все. Клянусь... — Он потянулся к кинжалу, все еще лежащему на полу. Не взял его. Просто коснулся рукояти. — ...этим. Кровью и честью. Ты – мой Хранитель. Мое сердце. Мой свет. И если я хоть раз... — голос сорвался. — Не клянись, — тихо остановил его Пит. Он наклонился, сам поднял кинжал. Лезвие холодно блеснуло в слабом свете, пробивающемся из-под двери. Он повернул его, вложив рукоять в ладонь Вегаса. — Просто... будь. Со мной. Настоящим. Даже если это будет больно. Даже если мы будем падать. Но... вместе. И без этих... идиотских игр. — В его глазах светилась усталость, но и сила. Сила, которая заставила его выстоять против яда и теперь – против боли сердца. Вегас сжал рукоять кинжала. Знакомый вес. Но теперь он чувствовался иначе. Не как символ карающей власти. Как символ обета. Он кивнул. Слов было мало. Слишком много сказано. Слишком много пережито за эти минуты. — Встанем? — тихо предложил Пит. Его ноги затекли, спина ныла от холодного камня. — Там... — он кивнул в сторону двери, за которой слышался приглушенный, но нарастающий гул, — ...их целая толпа. Ждет. Сплетничает. — В его голосе появилась тень прежней горечи. Вегас встал первым, движения были скованными, как у старика. Он не отпускал руку Пита. Потом наклонился, крепко обхватив его под локоть и под колени. — В-Вегас! — ахнул Пит, инстинктивно обвивая руками его шею. — Что ты? Я могу сам... — Нет, — Вегас прервал его мягко, но не допускающим возражений. Он поднял Пита на руки, как что-то бесконечно хрупкое и драгоценное. — Ты можешь. Но я должен. Должен пронести тебя обратно. Через весь этот зал. Через все их взгляды и шепот. Чтобы все увидели. Кто мой свет. Кого я чуть не потерял из-за своей слепоты. Кто поднял меня с колен. — Его голос окреп, в нем зазвучали знакомые нотки власти, но теперь – согретые нежностью и железной решимостью. — Доверься мне. В этот раз. До конца. Пит посмотрел в его глаза. Увидел там не только боль и раскаяние. Увидел твердость. И ту самую силу, которая когда-то покорила его. Он слабо кивнул, прижимаясь головой к его плечу. Усталость накрывала волной, но было и облегчение. И капелька... надежды. — Ладно, идиот, — прошептал он. — Неси свою королеву. Но смотри не урони. Второй раз я не переживу. Уголок губ Вегаса дрогнул в почти улыбке. Он крепче прижал Пита к груди, чувствуя его тепло, его вес – свой вес, свою ответственность, свою жизнь. Он подошел к двери. Сделал глубокий вдох. Его лицо снова стало маской, но не ледяной. Маской короля, знающего свою цену и цену того, кого он держит на руках. Маской, за которой горел огонь перерождения и клятвы. Он толкнул дверь ногой. Гул зала обрушился на них, как волна. Сотни глаз уставились. Шепот оборвался на полуслове. Замерли Порш с Кинном, Танкхун с Армом и Полом, Ким, прикрывающий Порче, Макао, сжимающий руку Тэ. Все увидели их. Короля. Несущего на руках своего Хранителя. Лицо Вегаса было бледным, глаза красными от слез, но в его позе, в его взгляде была несокрушимая сила и неоспоримая принадлежность. Лицо Пита было скрыто у него на плече, но его рука, обвитая вокруг шеи Вегаса, и его доверчивая поза говорили сами за себя. Вегас не спеша прошел несколько шагов вперед, в центр внезапно образовавшейся тишины. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но разнесся по залу с ледяной ясностью: — Бал окончен. Он не стал смотреть на Логана или его отца (тех уже не было видно в толпе). Он не стал оправдываться или объяснять. Он просто повернулся и понес Пита дальше, к дверям королевских покоев, прочь от этого зала, от сплетен, от всего, что причинило боль. Его шаги были твердыми. На его поясе, где должен был висеть кинжал, было пусто. Но в руках он нес свое самое ценное сокровище и свою искупленную честь. За их спинами тишина взорвалась новым, ошеломленным гулом. Но Вегас уже не слышал его. Он слышал только ровное дыхание Пита у себя на плече и чувствовал биение его сердца рядом со своим. Они шли домой. Домой. Чтобы зализывать раны. Чтобы подниматься. Вместе.

***

Первые лучи солнца, бледные и холодные, пробивались сквозь тяжелые шторы, рисуя золотые полосы на каменном полу королевских покоев. Вегас не спал. Он сидел на краю ложа, спиной к спящему Питу, его поза была неестественно прямой, плечи напряжены до каменной твердости. Ночь прошла в мучительном бдении, в попытках осмыслить бездну своего падения, в тихом отчаянии от осколков доверия, разбросанных повсюду. Он слышал, как Пит шевелится во сне, слышал его ровное дыхание – звук, одновременно успокаивающий и терзающий виной. Когда за дверью раздались первые осторожные шаги, а затем – резкий, не терпящий возражений стук, он вздрогнул, как натянутая струна. — Вегас! Открой! — голос Кинна был как удар хлыста по застывшему воздуху. Твердый, ледяной, без тени обычной сдержанной учтивости. Вегас медленно поднялся. Каждое движение давалось с трудом, будто тело налилось свинцом. Он бросил взгляд на Пита – тот проснулся от стука, его глаза, еще мутные от сна, мгновенно наполнились тревогой и пониманием. Вегас кивнул ему, беззвучно прося остаться, и направился к двери. Его ладонь на тяжелой дубовой поверхности дрожала. Он открыл. В проеме стояли Кинн и Порш. Кинн – как воплощение грозовой тучи, его лицо было высечено из гранита, глаза метали молнии. Порш за его спиной пылал открытым пламенем ярости, его кулаки были сжаты. — Ну что, король? — начал Кинн, шагнув внутрь без приглашения, его взгляд скользнул по спящему ложу, где Пит приподнялся на локте, бледный и напряженный, а затем впился в Вегаса. — Натешился? Получил свою порцию глупого тщеславия? Удовлетворил ревность? — Каждое слово было отточенным кинжалом. — Ты видел его вчера? Видел, как он сломался? Видел, как он бежал? И ты... ты стоял! Позволял этому выродку Логану поливать его грязью! Ты защитил бы любого пса в своем замке лучше! Порш не выдержал, вырвался вперед: — Анакин, дай я! — Он ткнул пальцем почти в грудь Вегасу. — Ты! Ты последнее говно! После всего, что Пит для тебя сделал! После того, как он чуть не умер за тебя! Ты его... ты его публично унизил! Ради чего? Ради того, чтобы потешить свое королевское эго? Чтобы доказать, что он твой? Он и так был твоим, идиот! Самый преданный! А ты... — Порш задыхался от гнева, его голос сорвался на визг. — Ты чуть не убил его снова! Только не ядом, а подлостью! Ты знаешь, что он всю ночь проплакал? Знаешь?! Вегас стоял. Он принимал удары. Каждое слово Кинна и Порша вонзалось в незажившие раны его совести, разрывало их снова. Он видел перед собой не кузена и его взрывного мужа, а суд. Суд, которого он заслуживал. Он пытался найти точку опоры, но пол уходил из-под ног. Его взгляд тупо скользил по узорам ковра. — Говори же что-нибудь! — рявкнул Кинн, видя его оцепенение. — Оправдывайся! Попробуй найти слова, чтобы объяснить эту чудовищную глупость! Или ты так и будешь стоять, как истукан? Как твой отец в худшие его минуты?! "Как твой отец..." Эти слова. Они стали спусковым крючком. Вегас вдруг резко вдохнул, но воздух не пошел в легкие. Словно гигантская рука сдавила горло. Звон в ушах усилился, заглушая голоса Кинна и Порша. Свет в комнате поплыл, сузился до туннеля, на конце которого мелькали размытые лица. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод разлился по спине, несмотря на тепло комнаты. Его сердце заколотилось с бешеной силой, ударяя по ребрам, как птица в клетке. Грудь сжало тисками. Боль. Острая, колющая. Он схватился за грудь, пальцы впились в ткань рубашки. — Вегас? — голос Кинна прозвучал где-то очень далеко, сквозь нарастающий гул в ушах. В нем мелькнуло что-то кроме гнева. Тревога? Вегас попытался сделать шаг назад, к ложу, к Питу, к хоть какой-то опоре, но ноги не слушались. Они стали ватными, предательски подкашивались. Он почувствовал, как дрожь, мелкая и неконтролируемая, охватывает все тело. Руки тряслись так, что он не мог их сжать. Страх. Дикий, животный, всепоглощающий страх накрыл его с головой. Не страх перед Кинном или Поршем. Страх потерять контроль. Страх перед этой внезапной, необъяснимой слабостью. Страх перед собой. Перед той бездной, которая открылась внутри. "Я умираю? Сердце? Это наказание? Заслуженное?" Мысли метались, бессвязные, панические. — Вегас! — это был уже голос Пита, резкий, пронзительный сквозь туман. Вегас увидел, как Пит, забыв о собственной слабости, сорвался с ложа и бросился к нему. Его лицо, еще бледное от слез и недосыпа, было искажено ужасом. Вегас попытался сказать "Я в порядке". Но из горла вырвался только хриплый, сдавленный стон. Он покачнулся. Мир завертелся. Сильные руки подхватили его под мышки, не дав упасть. Кинн. Его лицо было близко, гнев сменился шоком и мгновенной, холодной оценкой ситуации. — Дыши, кузен! — его приказ прозвучал резко, но без прежней ярости. — Глубоко! Порш, воды! Быстро! Порш, ошеломленный, выскочил из комнаты. Пит был рядом, его руки схватили Вегаса за лицо, заставляя поднять голову. — Вегас! Смотри на меня! СМОТРИ НА МЕНЯ! — его голос был командой, полной страха и силы. — Дыши! Со мной! Вдо-о-ох... Вы-ы-ыход! — Он дышал преувеличенно глубоко и медленно, его глаза, широко раскрытые, ловили бегающий, невидящий взгляд Вегаса. — Вдох... Выдох... Вот так... Я здесь. Я с тобой. Никуда не денусь. Дыши, идиот, дыши! Вегас пытался. Пытался поймать ритм дыхания Пита. Воздух с хрипом врывался в сдавленные легкие, выходил короткими, прерывистыми толчками. Холодная дрожь не отпускала. Боль в груди давила. Но взгляд... Взгляд цеплялся за Пита. За его глаза. За его губы, повторяющие: "Вдох... Выдох...". Это был единственный якорь в бушующем море паники. Кинн поддерживал его с другой стороны, его сильные руки были непоколебимой опорой. Он молчал. Его гнев испарился, уступив место тревожной сосредоточенности. Он видел это состояние. Видел у старых воинов после особо жестоких битв. Паника. Глубокая, всепоглощающая. Не от внешней угрозы. От внутреннего ада. Порш влетел обратно, швырнув Кинну кубок с водой. Тот поднес его к губам Вегаса. — Пей. Маленькими глотками. Не торопись. Вегас послушно сделал несколько глотков. Холодная вода обожгла горло, но принесла крошечное облегчение. Он продолжал дышать, следуя за Питом, за его голосом, который теперь звучал тише, настойчивее, успокаивающе: — Вот так... Молодец... Еще... Еще вдох... Глубже... Выдыхаем всю гадость... Я здесь. Я никуда. Видишь? Я здесь. Постепенно, мучительно медленно, тиски на груди начали ослабевать. Дыхание становилось глубже, чуть ровнее. Дрожь не прошла, но уже не трясла все тело. Звон в ушах отступил, сменившись гулкой тишиной комнаты и его собственным прерывистым дыханием. Он все еще чувствовал себя разбитым, опустошенным, стыдливо уязвимым перед кузеном и Поршем, но волна паники схлынула. Оставив после себя лишь ледяную усталость и осознание собственной жалкой слабости. Он опустил голову, не в силах встретить ничьи взгляды. Особенно Питаю Его рука бессознательно сжала руку Пита, ищущая опоры. — Прости... — выдохнул он хрипло, обращаясь больше к полу, чем к кому-то конкретно. — Я... Я не... — Заткнись, — резко, но без злобы сказал Кинн. Он осторожно усадил Вегаса на ближайший стул. — Никаких речей. Никаких "прости". Дыши. Приди в себя. — Он бросил взгляд на Пита, полный немого вопроса и внезапного уважения. Тот кивнул, его руки все еще держали Вегаса за плечи. Порш стоял в стороне, его ярость сменилась растерянностью и смущением. Он видел короля – сильного, непоколебимого Вегаса – сломленным не мечом, а его же собственными словами и виной. Это было страшнее любой битвы. — Мы... мы уйдем, — тихо сказал Порш, неожиданно сговорчивый. — Но... но это не конец разговора, Вегас. — В его голосе все еще звучала обида, но уже без прежней агрессии. Кинн кивнул, его взгляд скользнул по бледному, дрожащему Вегасу, потом к Питу. — Позаботься о нем, — коротко бросил он Питу. Это был не приказ. Это было доверие. Признание его права быть рядом, быть опорой. — Мы... поговорим позже. Когда... — он не договорил, махнул рукой и повернулся к выходу, уводя за собой еще ошеломленного Порша. Дверь закрылась. Снова остались они одни. Тишина, на этот раз звенящая от недавней бури и остаточной дрожи в теле Вегаса. Он сидел, сгорбившись, опираясь локтями на колени, лицо скрыто в ладонях. Стыд жгёл его изнутри сильнее любой паники. Они видели. Видели его слабость. Его слом. Его унижение. Он видел себя таким. Пит опустился перед ним на колени. Аккуратно отнял его руки от лица. Вегас не сопротивлялся. Его глаза были пустыми, потерянными. — Никто не умер, — тихо сказал Пит. Его голос был усталым, но твердым. — Ты не умер. Я не умер. Это... это было страшно. Но прошло. — Он положил ладони на колени Вегаса. — Это была паника, Вегас. От переутомления. От вины. От... всего. Это не слабость. Это... реакция. На ад, который ты сам себе устроил. — Они видели... — прошептал Вегас, голос был чужим, разбитым. — Кинн... Порш... Они видели, как я... — Видели, что ты человек, — перебил Пит. — Со сломанными нервами и переполненным чувством вины. Со стыдом, который почти съел тебя заживо. — Он поднял руку, коснулся его щеки. — И видели, что ты не сбежал. Что ты здесь. Что ты дышишь. Что ты держишься за меня. Это важно. Вегас закрыл глаза. Еще одна волна дрожи пробежала по нему, но уже не паническая. Отчаяние. Усталость. Он наклонился вперед, его лоб уперся в плечо Питу. — Я не знаю... как это исправить... — признание вырвалось шепотом, полным беспомощности. — Как жить после этого... со стыдом... с их взглядами... с твоей болью... Пит обнял его за голову, прижал к себе. Его пальцы вновь запутались в темных волосах. — Один шаг за раз, — прошептал он в его волосы. — Как со сбором осколков. Сейчас... ты дышишь. Потом... выпьешь воды. Потом... может, поешь. А там... разберемся с Кинном и Поршем. С Логанами. Со всем. Вместе. Потому что я... я все еще здесь. Даже после вчерашнего. Даже после этой паники. Даже со всеми осколками. Я здесь. И буду здесь. Пока ты... пока ты будешь стараться. Дышать. И не играть в идиотские игры. Вегас простонал, глухой, сдавленный звук. Он вцепился в Пита, как утопающий. Его тело все еще дрожало, но теперь это была дрожь не паники, а глубокого, изматывающего потрясения и первой, робкой надежды на то, что дно, наконец, достигнуто, и единственный путь – наверх. Путь долгий, мучительный, но вместе. И он держался за этот якорь из тепла, терпения и невероятной силы, который звали Пит Понгсакорн. Свой свет. Свое спасение. Свой единственный шанс подняться из тьмы.