Вернутся к фанфику

11.

31 января 2026, 15:16
Снег поддавался под лапами и, чем дальше, тем становился более рыхлым, бежать становилось всё труднее, да и лапы уже не выдерживали скорости — ныли и едва не переламывались от усталости. Ныла ещё и спина, откровенно болели бока, изрезанные зубами волка, а ещё просто невыносимо саднило ухо, порванное в драке — бесполезной и жестокой, которая никому не помогла… Уён замедлился и в какой-то момент просто упал в снег, тяжело дыша и свернув набок язык. Он чувствовал, что сердце сейчас просто разорвётся, не выдерживая этого отчаянного движения — движения в никуда, потому что он сам не понимал, зачем побежал и куда хочет прибежать. Просто — дальше, как можно дальше от них всех, от тех, кто видел и знал, что из-за него, убогого уродца-полукровки, погиб самый прекр… самый люб… погиб… погиб Сан. Просто — Сан. Этот альфа не был с Уёном ни добр, ни честен, он обидел жестоко, он не просто не ответил на наивные и глупые чувства — он воспользовался, поимел, заставив чувствовать себя шлюхой, а затем не стал скрывать, что хочет избавиться, сплавить с глаз долой кому-нибудь «достойному». Уён закрыл глаза и почувствовал, как из-под век потекли на и без того влажную от снега и крови морду горячие слёзы. Глупо, так глупо! На что он надеялся? И почему противился проклятому волку? Ну, утащил бы, поимел бы — не всё ли равно? Разом больше, разом меньше — теперь… для кого Уёну было себя беречь? Это только Сан думал, что после всего Уён сможет встать, отряхнуться и пойти дальше как ни в чём не бывало. Но сейчас, лёжа на этом снегу в окружении поднявшейся наутре лёгкой метели, Уён вдруг с какой-то отчаянной ясностью понял, что ничего нельзя будет уже исправить. И жить дальше так, как жилось до этого, у него не получилось бы ни в каком случае. Жить без Сана — теперь, когда альфа погиб по его вине, — тем более. А поэтому… Метельный, хлёсткий ветерок забирался в густой подшёрсток, но холода как такового Уён не чувствовал. Может, стоит обратиться? Правда, непонятно было, как это сделать, так как само по себе обращение в лиса он даже не осознал до конца. Но если снова стать человеком — голым посреди этой заснеженной чащобы — замёрзнуть получится лучше и легче. И тут до носа Уёна донесся лёгкий, едва уловимый аромат. Мясо… Жаренное на углях, на кострище, верно, с какой-то подсолкой, вкусно… Он приподнял тяжёлую голову и повёл носом. Откуда здесь, в этой чаще, запах мяса? Деревня, из которой он так отчаянно бежал, осталась далеко позади — по крайней мере, должна была. Но запах мяса теперь был таким явным и таким навязчивым, а Уён вдруг ощутил себя настолько голодным, что не смог удержаться и сделал попытку встать на лапы. Тут же с тихим жалобным тявканьем он снова свалился, так как лапы не держали, да и крови — судя по следам на снегу — он потерял достаточно. Однако умирать ему перехотелось. Может, потому что в животе скрутило неприятно, а может, потому, что ему до ужаса захотелось узнать, кто именно посреди леса может так вкусно готовить мясо. Зайца, наверно. Или оленёнка? Может, и птицу какую… Ну, что-то очень вкусное! И Уён, стиснув зубы, снова попробовал подняться. Получилось с третьей попытки; он встал, пошатываясь, и медленно затрусил туда, куда вёл его пряный, умопомрачительный запах еды. Брёл он долго, пыхтя и фыркая, когда сознание мрачилось от слабости, а лагерь, разбитый на выбитой от деревьев полянке, увидел как-то вдруг, сразу — и замер, робко прячась за густым голым кустарником и лишь глазком выглядывая дымок от котелка, висевшего над костром, лениво полизывающим щедро наложенные дрова. То, что именно в этом котелке — надо сказать, весьма большом — и варится божественно пахнущая похлёбка из зайца (о, да, теперь Уён был в этом уверен), было очевидно. Но вокруг никого не было. Зато у деревьев были построены крепкие и большие шалаши, крытые какой-то тёмной тканью, явно не однодневки. «Разбойники? — мелькнуло в голове Уёна. — Бежать надо… поймают — убьют. Даже и разбираться не станут, просто… Ммм… как же пахнет! Как же хочется есть… А если… Да нет, как я… Обращаться себе дороже, да и знать бы как, а лисом — как я справлюсь?..» От этих горьких дум у него снова загорчило в горле и засолонело в глаза, он развернулся и уже было двинулся обратно, умирать от голода в лес, как вдруг всё в нём заледенело: в десятке шагов от него стоял человек. Высокий, мощный, в тёплой добротной одежде и плаще, отороченном отличным куньим мехом. Иссиня-чёрные его волосы чуть развевались на лёгком утреннем ветру, ничем не покрытые, а глаза — суженные и чем-то похожие на глаза дикого и опасного зверя — смотрели прямо на Уёна. Лис попятился, не сводя глаз с человека, а тот вдруг присел и… широко улыбнулся. — Ну, привет, беглец, — негромко, мягким и тёплым голосом сказал он. — Напугал ты нас всех… Уён? Тебя ведь зовут Уён?.. И Уён мгновенно узнал его. Это был тот самый волк, которому его когда-то купили в доме греха, тот самый, который простил ему это за ночь выпивки с Сонхва, — Намджун, сын вожака Чёрной Стаи. — Не бойся, красавчик, ничего не бойся. — Голос Намджуна был ласковым, но Уён лишь настороженно повёл ушами, напрягая лапы и рыская глазами в поисках пути обхода этой опасности. — Послушай… — Не бойся ты так, слышишь, лисёнок? — совершенно неожиданно пробухтело прямо в голове Уёна. В ужасе он подпрыгнул и отчаянно тявкнул, а потом заозирался и коротко и жалобно проскулил: со всех сторон из-за деревьев стали медленно выступать волки. Их было пять или шесть, они все выглядели не так чтобы готовыми нападать, но было ясно, что вовсе не просто так, не случайно они окружили глупого лисёнка. — Ты напугал малыша, — снова зазвучало в голове Уёна, но уже другим голосом, и он, поняв, что сошёл с ума, с горьким вскриком упал на пузо и зарылся носом в сложенные лапы. Бежать было некуда, сейчас его схватят и порвут в клочья, а то и хуже… — А что может быть хуже, чем порвать в клочья? — прозвучал третий голос, наивный и высокий. — Заткнись ради Света, Чонгук, правда. — Но это не я — это он так думает, Юнги, вечно ты… — Серьёзно, Гук, ты же видишь: он не понимает, Джун говорил, что он как-то странно обратился. — Странно, что он вообще обратился, Тэ, и всё же, что он имел в виду, когда… — Все умолкните! — Это прозвучало строго, но негромко, и Уён почему-то вдруг снова стал дышать: этот голос был мягким и приятным, почти таким же, как у… — Ты ему нравишься, Джини, давай ты. Объясни ему… — Я знаю, Юнги-я, просто уходите. И все волки, кроме одного — поджарого тонколапого красавца с иссиня-чёрной мордой и неожиданно светлой, словно седоватой, грудью, развернулись и порысили обратно за деревья. А тот, кто, видимо, был Джином, сделал несколько шагов к сжавшемуся и тут же тихо заскулившему от страха Уёну. — Не бойся, милый, — снова заструился приятный голос в голове Уёна, — это я говорю, волк перед тобой. Ты, наверно, не знаешь, что, обратившись, мы можем говорить друг с другом вот так, по-человечески, но мысленно. Ну? Почему у тебя столько страха и глупых мыслей в голове? Никто тебя не тронет… По мере того, как его голос достигал сознания, сердце Уёна стучало всё спокойнее, хотя по-прежнему путались мысли и подрагивали лапы, совершенно ослабевшие от только что пережитого ужаса. — Ты ведь всё объяснишь нашему милому гостю, Джини? — внезапно заговорил всё так же сидевший на корточках Намджун. — Вы уже говорите? — Он нас не слышит, — объяснил Уёну Джин, тряхнул головой и подошёл к человеку, потёрся о его тут же вытянутую руку. — Ну? Видишь? Мы вовсе не так страшны, лисёнок. А наш старший искал тебя так долго, только что вернулся в становище. Может, ты позволишь тебе помочь? Можно он поможет тебе добраться до самого тёплого нашего шалаша, где ты сможешь обернуться, и тогда мы поговорим? «Я не могу встать, — подумал Уён. — Понимаете? Не могу… Я уже не встану…» Джин тревожно фыркнул и вдруг боднул головой Намджуна в плечо, тот тут же перестал улыбаться, нахмурился, торопливо поднялся и подошёл к зажмурившемуся Уёну. «Пусть, — подумал тот, — убьёт — туда мне и…» — Хватит глупости молоть! — Голос Джина в голове дрожал от возмущения. — Наш старший никогда в жизни никому зла не причинил! Он поможет тебе. Не дёргайся. Всё будет хорошо. «Не будет, — плыло в тумане, куда медленно погружался Уён, чувствуя, как его поднимают, укладывают на тёплую грудь и прикрывают плащом. — Ничего хорошего уже не будет… со мной… таким глупый и убогим…» — Чш-чш-чш… Всё будет хорошо, лисёнок. Ну-ка, давай, выпей воды… Вот так, язычком её. Ага… А теперь вот так, с хлебцем… не адай, только твоё… Хватит пока. Сейчас мы осмотрим твои раны, их надо хорошо обработать, пока ты лис. Так лучше заживёт, человеком будет больно. Потерпишь, ладно?.. О, Свете… Малыш, так ты… Мне так жаль, что… Если бы я знал… Не бойся, всё будет хорошо с вами теперь. Джини? Чуешь? Да… Давай настоя посильнее. И лапа вот тут… Накрыть… Спи, малыш. Ты принесёшь своему любимому столько радости… И прости… Я же не знал… «Не знал… — крутилось и таяло в голове Уёна. — Чего не знал… чего не знал… не знал — чего?»

***

Уён очнулся от того, что ему было больно. Это была не резкая боль, но всё же томительная и хотелось от неё выть. Он заскулил, и тут же умолк, вздрогнув всем телом от испуга: рядом с ним зашевелилось тепло и на него надвинулся мягкий, свежий, чуть горьковатый аромат того, кто… обрабатывал ему раны. Уён не узнавал этого аромата, но он был томно-приятным, сочным и дарил облегчение. — Тише, тише, милый, — зазвучал над ним ласковый голос, и он узнал его: это был тот самый волк, Джин, который с ним разговаривал у становища. — Ты быстро выздоравливаешь, но оно и понятно: теперь ты не один и тебе помогают, верно? Уён снова дрогнул и заскулил, потому что живот, который обтрогивали осторожные, но уверенные пальцы, вдруг снова отдался болью. — Какое счастье, что этот мерзавец не смог повредить тебе по-настоящему, да? — снова заговорил Джин. — Если бы случилось что-то непоправимое, мы столько бы потеряли! Все, не только ты, малыш! Ты так ценен теперь, ты настоящий герой! «Какой ещё герой, — недовольно подумал Уён и, не открывая глаза, толкнул лапой руки Джина, который уже обихаживал какой-то неприятно пахнущей мазью ему ухо. — Не трогай! Оставь, пусть будет! Краше не стану, если…» — Ах ты, шалун, — засмеялся Джин и вдруг ласково погладил ему морду и стал почёсывать за ушком. — Мм… заурчал… Ну, то-то. А Уён и впрямь заурчал, потому как стало просто до дрожи приятно! Никогда в жизни его никто так не ласкал, да и добр к нему никто никогда так не был. Разве что Сонхва… Сонхва!.. Уён распахнул глаза и рванулся всем телом, чтобы вскочить на лапы: ему нужно было бежать домой, ему нужно было узнать, как там… Боль прошила ему спину, отдалась где-то в подхвостье и он рухнул обратно на ложе, а Джин, яростно вскрикнувший было, навалился на него, то ли успокаивая, то ли останавливая. — Что ты творишь, глупый! — крикнул он. — Что ты делаешь?! Ты все повязки сбил, всё испортил мне тут! И он досадливо зашипел, снова начиная трогать и подёргивать Уёна. А тот опять тихо и жалко заскулил, понимая, что этот порыв он и сам не может понять: почему-то вдруг всё поднялось в груди, и надо было бежать, надо было… что надо было? — Ладно, ладно… — Голос Джина снова зажурчал утешительным ручейком. — Ты сейчас так слаб и телом, и, наверно, духом… Я сам виноват, что не сказал. Всё в порядке с твоим милым дружком, Уён. Всё с ним хорошо. Уже пришёл в себя, уже почти бегает! У Уёна занялся дух, он приподнял голову и с надеждой уставился на Джина, а тот улыбнулся ещё шире и веселее и закивал. — Да, да, ты смог их обоих спасти, милый, всё, как и должно быть! Так что оба человека, за которых ты вступился, живы! Уён закрыл глаза и упал головой на лапы, выдыхая и чувствуя, как огромная, жуткая тяга словно скатывается с его души. Жив! Сан жив! О, Тресветлая, спасибо! — Брат его, правда, пострадал серьёзно, пока не пришёл в себя, — продолжил Джин, и Уён снова с беспокойством завозился: почему?.. Вроде как Сонхва же не особо пострадал… разве… Или потом его волки задели? Джин, поняв, что снова обеспокоил его, тут же торопливо заговорил снова: — Но его лечат, лечат, не волнуйся! И наши лечат, и ваши, так что должно помочь. Да и мы все молимся за него, так что всё будет хорошо. А тот, кто тебе так был дорог, что ты обратился, чтобы его защитить, — он в порядке, уже бегает. Мы ему сказали, что ты здесь, но у него забот много теперь, из-за всего, так что он поручил тебя нам. Видишь, как он нам доверяет? И ты доверься: волки вовсе не злы и не жестоки. А такие, как Кан Гиём, — это редкость. Мерзкая и отвратительная редкость среди нас, что бы там тебе о нас ни говорили. Ты мне веришь? Уён зажмурился плотнее и робко ткнулся Джину в тёплую ладонь носом. От ладони пахло той самой мазью, но всё равно это было скорее приятно, чем нет. — Ну, и славно, — довольно засмеялся Джин. — Наверно, Джун прав, мне надо было стать лекарем. А вот только, видимо, всё же придётся быть вожаком. Отец не переломит упрямства Джуна, а теперь-то и вообще… — Он вдруг умолк, и Уён почуял, как в его аромате скользнуло что-то кисловатое, вроде смущения. — Хм… неважно. Ладно, милый, тебе надо поесть и поспать. Наверно, к послезавтра ты уже сможешь ходить, так что попробуем обратиться. И тебе пора возвращаться домой, да? Там тебя тоже очень-очень ждут. «Ждут, ждут, ждут… — толклось в голове Уёна, пока Джин кормил его тёплой вкусной кашей с мелко порезанным мясом. — Кто меня ждёт? Сонхва бы ждал, но он из-за меня ещё не очнулся… А Сан… Возможно, он уже жестоко пожалел, что вступился за меня. И вообще… Почему я не думал об этом… Почему он вообще вступился? Почему?.. Ему-то какое… Ах, да… Договор… Он знал, что хён долго и упорно трудился, чтобы у нас был договор с волками, а ведь он омег касается, так что… Да, так. Что же… Я вернусь. Всё равно бежать некуда. И умирать… Как же не хочется теперь умирать!.. Вернусь и всё сделаю, чтобы побыстрее перейти жить в отдельный дом. Буду там тоже таскать, строить, помогать. Могу даже кормить тех, кто строит — лишь бы быстрее освободиться… Почему же так тоскливо?.. Почему так больно внутри?» — Эй… Эй, эй, малыш, ты снова загрустил?.. От этого голоса, который вдруг зазвучал рядом с ним, лежавшим в глубине шалаша на тёплой и удобной подстилке и укрытым отличным тёплым плащом, заставил Уёна дрогнуть и сжаться. И лишь потом медленно открыть глаза. Намджун забрался глубже и сел рядом с ним, постаравшись не задеть его. Он окинул лиса пристальным взглядом и удовлетворённо вздохнул, а потом светло и как-то грустно улыбнулся тревожно следившему за ним глазами Уёну. — Ты всё ещё меня боишься, лисёнок, я чувствую. Что-то — да все мы чуем, когда обретаем свою истинную натуру, верно? Уён спрятал нос под лапой и чуть прикрыл глаза. Отвечать он всё равно не мог, а сильный, крепкий и — надо признать — очень приятный запах, шедший от альфы, смущал его и странно томил: словно что-то знакомое, нежное и сладкое было в этом запахе, но он никак не мог понять, что именно. — Эй, лисёнок, — засмеялся Намджун, — ну, это ведь даже невежливо! Почему ты прячешься от меня? — И его рука мягко, едва касаясь, прошлась по раненому боку, обложенному заботливым Джином какими-то влажными ветошками. — Хотя, наверно, тебе нет причины доверять волкам, да? Поганец Кан Гиём едва не поломал всё, что мы так долго строили, едва не стал несчастьем для всех, а уж тебе… Он тяжело вздохнул, прикрыл глаза, опираясь на стенку шалаша, и расслабил руку, лежавшую на согнутом колене. Второй он всё так же, почти невесомо, поглаживал шею и спинку Уёна, и надо признать, это было так тепло и… по-братски, что ли, что тот даже и не думал возражать. — Прости, меня, лисёнок, — вдруг тише сказал Намджун. — Ты даже не представляешь, как я виноват перед тобой. — Уён удивлённо приподнял морду и недовольно тявкнул. Этот альфа спас его — к чему прибедняться? — Нет, нет, я не… — Намджун снова тяжело вздохнул. — Ты не понимаешь, а я… Я даже не знаю, как сказать. Ладно. Просто… Хочу, чтобы ты знал: я очень рад за… — Он неловко кашлянул и продолжил тише, со странной, щемящей тоской, которая вовсе не вязалась с тем, что он говорил: — …за твоего альфу. Да, так: я рад за него. Он не заслуживает тебя, это я могу тебе точно сказать, он гораздо слабее тебя, ему нужно многое, чтобы вырастить в себе истинно достойного человека, раз он смог… то есть, наоборот, не смог… ну… Кажется, Намджун запутался, так что у Уёна мелькнула мысль, что альфа слегка навеселе, но от него не пахло хмелем, так что лис лишь фыркнул и снова спрятал под лапу мордочку. Что бы там ни говорил этот волк — он и сам всё знал. То есть очень хотелось бы, чтобы эти слова были правдой и все так думали, но… Уён не считал Сана недостойным. Сан просто не любил его — вот и всё. Хотеть — захотел, взял, но ведь не клялся в любви, наоборот, часто показывал, что Уён в его жизни — лишний. Так что нет, волк Намджун, ничего ты не знаешь о нас. И вообще… Уён недовольно заворочался и снова несколько раз тявкнул. С чего это вдруг этот чужой альфа стал такое ему говорить? — Понимаю, — тихо сказал Намджун, — ты не думаешь, что я имею право так говорить, я ведь тебя почти не знаю. Но я точно знаю одно: ты очень сильно любишь своего альфу, Уён. Поэтому и обратился, верно? Уён в изумлении поднял голову и нашёл глазами глаза Намджуна. Тот смотрел пристально, словно пытался прочесть что-то на лисьей морде, а потом его лицо исказила печальная гримаса и он отвёл взгляд. — Не знал? — мягко спросил он. — Ты ведь и сам не понял, почему вдруг обернулся? Твой альфа говорил, что ты никогда не проявлял повадок оборотня, да и все это знают: лисы-полукровки не обращаются. Однако вот он — ты. А значит, старинная легенда права. — И он рвано выдохнул и снова осторожно коснулся чёрного носочка на лапе Уёна. — Ты знаешь её? — Уён отрицательно фыркнул и во все глаза уставился на него, а он, откинув голову на стенку шалаша, прикрыл глаза. — Ну, как же… Сам Свет поцеловал лисам шёрстку, сделав её под стать горячему солнцу. Южные ветры наделили их лапки неутомимостью, а далёкие серебряные Звёзды подарили лисам луч величайшей хитрости и кинули им в глаза свои искры, которые могут заворожить любого врага, сделать его медленным и ленивым. Именно лисы были любимцами небес, так как не были ни такими жестокими, как кошки, ни такими злыми, как волки, ни такими глупыми, как птицы, ни такими похотливыми, как зайцы. Но был у них один враг — коварный Северный ветер. Он один не принял лис: слишком сильно они выделялись на снегу, которым он любил укутывать землю, слишком непокорно блестели их глаза, озарённые светом звёзд. Но он не стал лишать их щедрых даров остальных небожителей. Нет… — Намджун вдруг кинул беглый взгляд на Уёна, который слушал его, словно околдованный, боясь пропустить и слово, и легко улыбнулся. — Нет, нет. Коварным был Северный ветер. Он подобрался к лисам близко, словно ничего и не желая, а потом накинулся — и выхолодил им сердца, оставив лишь одно, крохотное, тёплое местечко. «Вы будете способны любить лишь раз, — торжествуя, сказал он, — влюбляться раз и навсегда! А потеряете свою любовь — останетесь одинокими и покинутыми на всю оставшуюся жизнь. А ещё вы будете способны понести только тогда, когда вы любите кого-то по-настоящему, а главное — взаимно! Это значит, что скоро, очень скоро вы исчезнете! Потому что труднее, чем всё на свете, — найти свою единственную истинную любовь, которая будет взаимной!» Так сказал Северный ветер и, хохоча, взвился в небо столбом снега. А лисы… Лисы остались. И всё, что сказал он, сбылось. Они любят лишь раз — но для этой любви горит всё их выхоложенное Северным ветром сердце! И сгорает, если любовь умирает. И понести они могут лишь от того, кого истинно любят и кто так же влюблён в них. Намджун умолк, а Уён ещё какое-то время смотрел на него, словно ожидая продолжения. В голове у него всё смутилось, он едва мог осознать, что именно сейчас напророчил ему этот волк. Это… Это что же значит? Если легенда права, то, раз полюбив Сана, он уже не сможет никогда и ни с кем другим быть счастлив? А раз Сан не любит его, значит… Он почувствовал, как его глаза наполняются солонью, а Намджун вдруг охнул и резко склонился к нему, попытался коснуться его морды, но Уён отпрянул и тихо заскулил — то ли от боли в потревоженной ране, то ли от боли в сердце, смущённом словами волка. — Ты чего, лисёнок? — тихо и почти жалобно спросил Намджун. — Я же говорю: ты сможешь сделать своего альфу счастливым, раз смог понести от него! Значит, ты любишь его, а он точно так же любит тебя! Уён всхрапнул от неожиданности уже на слове «понёс», заморгал отчаянно, пытаясь продохнуть, и заперхал от того, что воздух в глотке оказался неожиданно сухим, даже колючим. Намджун нахмурился и склонил голову набок. — М? Лисёнок? Ты… Ты не знал, что носишь ребёночка от своего возлюбленного? То есть… И он тоже не знает? И что, ты не чуешь этого сам? Погоди… — Намджун неловко почесал голову и смущённо крякнул. — Мрак. Я думал, что ты всё и сам понял, разве нет? Почему же ты, по-твоему, смог обратиться? Лиса-полкуровка обращается лишь тогда, когда находится в опасности её дитя — рождённое или нерождённое, неважно — уже это-то тебе должно было быть известно! Все это знают! «Не все… — замирая от страха и пытаясь хоть что-то почувствовать в себе, подумал Уён. Он мог слышать лишь, как гулко и испуганно стучит его сердце. — Да и откуда бы… Но… Но это невозможно!» — Послушай, лисёнок, — всё так же смущённо щурясь, торопливо начал Намджун, — мы тут все уверены были, что ты всё знаешь. Да, люди пока не знают, да и вы с… — Он на мгновение прикрыл глаза, будто ему внезапно стало больно. — …с твоим любимым не окручены пока, но ведь это ничего, это нестрашно! Главное, что вы вместе, разве нет? — И снова, несмотря на смысл слов, голос волка был болезненно-тревожным, каким-то натужным, а на лице бродила напряжённая улыбка. — Ладно, ладно, я тебя утомил разговорами. Ты… Ты отдыхай. Просто я ухожу сегодня. Далеко ухожу. Хотел сказать… Уён снова заморгал, удивлённый и даже пасть приоткрыл, высунув язычок. Намджун несколько мгновений смотрел на него, словно решаясь. — Ты знаешь… Ты просто передай… — Он сглотнул. — Передай Сонхва, что я больше не стану тревожить его. И я желаю ему счастья, несмотря на всё… Ну, неважно. Раз всё так, раз ты… В общем, ладно? Ты передашь? Я буду молить за вас Свет, чтобы он дал вам покоя и долгой радости. Вы такой путь прошли, да? От дома греха — до… — Он зажмурился на миг, и Уён фыркнул зло: с чего это альфа вспомнил?.. Но Намджун уже покаянно склонил перед ним голову. — Нет, нет, не думай, я всё знаю, он всё рассказывал… Я счастлив за него, правда! И ты будешь счастлив, я уверен, он сможет всё для тебя сделать. Ладно, ладно, пока я не запутал тебя… Просто ничего не говори тогда ему, ладно? А увидишь… Он смешался и, отчаянно мотнув головой, пробормотал что-то неразборчиво и полез из шалаша. Встал там на ноги, встряхнулся, скинул плащ и торопливо пошёл вперёд, резко скидывая с себя одежду. Поднявшийся мгновенно вокруг него серебряный вихрь опал брызгами искр — и чёрный огромный волк понёсся куда-то — далеко-далеко. Уён следил за ним с каким-то внутренним напряжением, пытаясь понять, что наговорил ему Намджун. Но понял лишь одно: почему-то этому волку было тяжело говорить с ним. А ещё он очень хотел, чтобы Сонхва был счастлив. Что же… Уён опустил голову на лапы и тихо проскулил. Он тоже хочет, чтобы хотя бы Сонхва был счастлив, чтобы очнулся и выздоровел. Ну, раз Намджун говорит о нём так, словно с ним ничего и не случилось, значит, уверен, что всё будет хорошо, как и обещал Джин. И когда увидит, Уён обязательно передаст своему прекрасному хёну слова волка. Всегда приятно, когда кто-то желает тебе счастья, не так ли? А вот как быть дальше самому Уёну? Беременный? Почему-то это теперь не пугало его, лишь как-то отдавало какой-то недоверчивой тревогой внутри. Ну… слышал он что-то о том, что только беременные и в опасности полукровки могут обращаться, но никогда и мысли не допускал, что это может в какой-то момент стать — о нём! Впрочем… Он закрыл глаза и рвано вздохнул. Если всё остальное, что наговорил тут ему этот странный волк, правда, то… что же, Сан его — любит? Поэтому и вступился? Если подумать, то ведь он так отчаянно защищал его перед волком… И сладкая, тревожная, с лёгкой горчинкой недоверия надежда мягко толкнулась в сердце Уёна, вошла незваной, но желанной гостьей и тихо присела на порожке.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!