Вернутся к фанфику

12.

15 февраля 2026, 23:05
Он всё перепутал — этот Намджун. Оказалось, что вовсе не Сонхва никак не может очнуться после драки с волком, а Сан — как и думал с самого начала Уён. Но в общем было и неудивительно: прощаясь со вставшим на ноги омегой на краю деревни Трелунья, куда они его проводили, волки были печальны: Намджун ушёл спешно, не доделав даже оговоренных ранее с отцом дел, да ещё и вёл себя как-то странно, так что они все — и Юнги, и Чонгук, и Джин — были встревожены и грустны. — Береги себя, — тем не менее ласково потрепал Уёна по голове последний. — И обязательно продолжай пить настой, который я тебе налил. — И он кивнул на баклажку, которую до этого, ещё в становище, приладил Уёну на новенький, им же и подаренный кожаный пояс. — Ты прощаешься будто навсегда, — хмыкнув, ворчливо заметил Юнги, — а парень просто возвращается домой, где его все заждались. — Это верно, — улыбаясь, подхватил Джин, — нас ваш Глава просто извёл вопросами о тебе. — А чего ж сам не пришёл проведать своего любезного? — с любопытством встрял Чонгук. — Чай у нас неделю лежал лисёнок, мог бы и заглянуть, дорогу знает… Юнги на него шикнул и нахмурился, а Джин укоризненно покачал головой. — Чего? — удивился Чонгук. — Ничего, — буркнул Юнги, — давайте, давайте, чего тянуть кота за неизбежное. «Я знаю, — думал Уён, провожая глазами удаляющихся за околицей волков, которые шли неторопливо и, судя по всему, лениво переругивались с Чонгуком, — точно знаю, почему Сан не пришёл. Всё, что наплёл тогда этот ваш Намджун, — неправда. Никому я тут, наверно, не нужен. Но я должен ухаживать за Сонхва, я должен поставить на ноги того, кто ко мне был так добр! Поэтому мне есть место в этом доме! А потом…» Он тяжело вздохнул и побрёл по улице. Было раннее утро, почти никого не было во дворах, а если были, то они встречали его ласковыми улыбками и радостными приветствиями. Он тоже махал им в ответ и улыбался, но на душе у него было тревожно и смурно. «А потом я уйду в свой дом — и дальше буду сам. — Мысль эта была уже сто раз обдумана им, но всё равно доставляла боль. — И ребёнка сам воспитаю. И никому ни словечка не скажу, кто его отец. Ни к чему Сану это всё. Любит? Какой там к лешему любит. И впрямь: беспокоился бы, хотел бы видеть — нашёл бы возможность прийти к волкам». Но оказалось, что такой возможности у Сана действительно просто не могло быть. Потому что именно он лежал в тяжком, мутном, непробудном сне, всё никак не будучи в силах отойти от жестоких ран, нанесённых ему проклятым волком Кан Гиёмом, который где-то теперь скитается, высланный за пределы земель, принадлежащих Чёрной Стае и охраняемых ею. Так, по крайней мере, сказал Уёну Сонхва, когда — крепко обняв его и прошептав ему на ухо слова благодарности за то, что он, лисёнок, кинулся их защищать, — альфа усадил его за стол и стал кормить. Уён ел мало — больше слушал, жадно впитывая. — Прости, что не пришёл навестить, — сказал Сонхва, — но здесь всё вверх дном поднялось из-за этого случая. Бегал за старшими омегами, прося их не принимать этот случай за единственную истину о волках, а они так все перепугались, что упёрлись. Так что сидел с ними, убалтывал, все слова, что знал — сказал, так вроде как прислушались, разрешили продолжить приглашать их. А потом с волками ходил из дому в дом, кланялся всем, представлял каждого из претендующих на наших омег волков каждому, знакомил… Сонхва как-то рвано вздохнул и утёр внезапно выступивший на лбу пот, а потом продолжил каким-то жалостливым и обиженным тоном: — Меня, понимаешь, к Сану почти не пускали всё это время! Он сейчас у Старшего омеги в доме, сказали, что я не могу быть рядом с ним, а ему уход нужен постоянный. Меня зовут лишь вечером раз в два дня, только чтобы обмывать его, а так сами лечат. И Сану лучше, лучше, — торопливо добавил он, видя, как напрягся во внимании Уён. — Ты не думай, слышишь? Ничего не думай себе! Любой альфа вступился бы за того, кого обижали — свои ли, чужие ли. Я омегам так и сказал: есть паршивцы, не знающие совести, и у волков, и у нас, так что… Он тяжело вздохнул и опёрся лбом о сведённые в замок пальцы. И только тут Уён понял, что именно его так тревожило всё это время: в запахе Сонхва, всегда таком приятном, ласковом, сейчас сквозила острая, неприятно-тревожная струйка, которая подтравливала, не давала покоя. Глава Трелунья, альфа Пак Сонхва смертельно устал! Он похудел, осунулся за это короткое время, волосы его были в беспорядке, на вороте рубахи были следы то ли от гари, то ли от угля, руки были красными, обветренными, а губы — сухими и трескались. Уён осторожно протянул руку и обхватил ладонью сжатые в замок пальцы Сонхва. — П-прости, — едва слышно проговорил он. Сонхва встрепенулся, глянул удивлённо, а Уён вдруг осознал, каким дико уставшим, воспалённым был взгляд альфы. Он сглотнул вставший в горле комок и продолжил чуть громче и настойчивей: — П-послушай, хён, тебе н-надо поспать. — По тусклым губам Сонхва скользнула печальная улыбка, и Уён внезапно вспомнил Намджуна, который улыбался ему вот такой же больной и слабой улыбкой. — Х-хён, там, у в-волков, я в-видел того в-волка… помнишь? Н-намджуна. — Улыбка исчезла с губ Сонхва, и Уён почувствовал, как напрягся альфа. Глаза его чуть сузились, а ноздри тревожно дрогнули. — Он сказал, ч-что уходит, х-хён, — поспешил его успокоить Уён, с жалостью вглядываясь в почему-то побледневшее ещё больше лицо альфы. — Он б-больше тебя не б-будет т-тревожить. Он желает н-нам в-всем счастья. — Уходит? — растерянно повторил Сонхва, тревожно щуря глаза. — Куда… Куда он уходит? — Н-не знаю, — помотал головой Уён и перехватил руки Сонхва своими двумя, сжал их и умоляюще выговорил: — В-всё хорошо б-будет теперь, он так с-сказал! Он б-больше н-не придёт, к-кажется, он по поручению отца должен, но, м-может, я чего и путаю. Тебе н-надо отдохнуть, хён! Т-ты пл-лохо… Он замялся, не желая обижать старшего, но Сонхва лишь горько усмехнулся, прикрывая глаза. — По поручению, — словно про себя прошептал он. — Что же… Значит, не судьба. — Он поднял глаза на Уёна и снова ласково улыбнулся. — Мой добрый, светлый Лучик так волнуется за меня. Никто так не волнуется, как ты, милый… — Его пальцы огладили Уёну щёку. — Кажется, ты похудел? И пахнешь немного иначе. Приятнее, нежнее. Внезапно он смутился, да и Уёну стало как-то неловко и тревожно от этих слов: он не хотел, чтобы Сонхва раньше времени узнал о его беременности, так что чуть отстранился, и рука Сонхва безвольно опустилась на стол. — Прости, — тихо сказал альфа. — Н-нет, нет! — торопливо отозвался Уён. — Н-но я прошу: тебе надо отдохнуть! Х-хён, правда! Ты едв-ва держишься, я же вижу. — Нет, всё хорошо. — Но даже улыбка в этот раз не далась Сонхва: губы его прыгнули, и он вынужден был сжать их, словно удерживая от чего-то, а потом вдруг спросил: — Скажи… А… Ну… Намджун, этот волк… Он не говорил, когда вернётся? Или… что-то ещё?.. Он опустил глаза, и встревоженный ещё больше этим странным вопросом Уён с изумлением увидел, как щёки Сонхва наливаются болезненным румянцем. Кажется, он и сам понял, что краснеет, потому что криво улыбнулся, прижал ладони к щекам и пробормотал: — Что-то меня в жар бросает. Может, и впрямь простудился. Вчера на морозе доделывали кухоньку в твоём будущем домике, славно получилось. Хочешь, завтра сходим, я покажу. Почти уже всё готово? — Хорошо, — кивнул Уён с готовностью, — но с-сейчас н-надо отдохнуть, хён. Пойдём, я уложу тебя и горячей настойки п-принесу. Мне Джин д-дал, он т-теперь старший с-сын, будет вожаком вм-место Н-намджуна, но хочет быть лекарем, представ-вляешь? Сонхва не противился ему. Дал себя увести в комнату и, хотя было ещё светло за окном, послушно умылся принесённой Уёном чуть подогретой водой, выпил горячего настоя, который сделал ему омега, и улёгся спать. Чувствуя к нему какую-то странную, щемящую жалость, Уён заботливо накрыл его одеялом и подоткнул его со всех сторон. — Спасибо, — тихо сказал Сонхва. — Давно обо мне так не заботились… Спасибо, Лучик. Скажи… Волки — как они к тебе относились? — В-вылечили, на н-ноги поставили, — уверенно ответил Уён. — Они х-хорошие, очень х-хорошие, хён. С н-ними можно иметь дело, могу поклясться. — Ты стал немного другим, — вдруг как-то вяло пробормотал Сонхва; глаза его были закрыты, но он улыбался. — Словно вырос, пока был там, у них. Ты ведь сейчас пойдёшь к Сану? — Он открыл глаза и внимательно глянул на тут же смущённо опустившего взгляд Уёна. — Там, в доме Старшего омеги, скажи об этом. О том, как относились к тебе волки, как заботились, скажи — они должны знать. — Х-хорошо, хорошо, — согласно закивал Уён, — с-скажу. Всё с-скажу, хён! А ты спи, ладно? Просто спи, мой хён. Всё т-теперь будет х-хорошо.

***

— Ты так волнуешься за него, Ёни, — тихо сказал Старший омега, появившись бесшумно у его плеча. — Вот, возьми. Оботри лицо. — И он подал Уёну большую бадью с тёплой водой. — Я, — растерялся Уён, перехватывая её, — я не умею… — Ты уже три дня сюда ходишь, — укоризненно покачал головой Старший, — а всё не умеешь? Видел же, как я делал это? Вчера видел? Уён кивнул и опустил глаза, густо краснея от осознания того, что, оказывается, его подглядывания не остались незамеченными, ведь вчера он вышел, когда Старший сказал, что Сану пора умываться. Вышел — но далеко не ушёл. Жадно, не отрывая глаз, смотрел он как осторожно и уверенно отирают Сану лицо, шею, а потом — сдвинув одеяло — светлую грудь. Не отвёл глаза, даже когда одеяло сдвинули ниже и стали обтирать живот. осторожно обходя перехваченную повязкой рану на боку. Всё увидел — и каким-то странным, томным нытьём отозвалось всё внизу его живота. И ему стало стыдно — так стыдно! А вот теперь оказалось, что его ещё и заметили! — Прос-стите, я н-не… — залепетал было он, но Старший омега лишь сердито шикнул и бросил в бадью чистую ветошь. — Много лишних слов, омега, — спокойно сказал он. — Умой лицо, шею и грудь. Ниже не раскрывай, побереги свою скромность. Всё равно сегодня придёт Сонхва, чтобы вымыть его. А ты так, чтобы ему полегче дышать стало. Кстати… — Старший склонил голову набок, оглядывая алого от смущения Уёна. — Ты увидел, что рядом с тобой он дышит лучше, без хрипов? И в эти три дня его рана — она стала словно зарастать быстрее. — Как это… — пробормотал Уён и быстро повернулся, чтобы уйти. — Не может быть. — И я бы сказал, что не может, — сказал ему вслед Старший, — а только глаза-то не лгут. Уён зажмурился на миг и прикусил губу в досаде. Ладно. Какая разница, что там подумает о нём этот омега? Вскоре станет известно — разве скроешь? — что он носит непонятно чьего ребёнка. И будут гадать о нём, судачить по более серьёзным поводам: Сонхва отец, Сан, а может, он кого третьего водил в дом, пока братьев не было… Этого было не избежать, так что всё, что сейчас думал Старший, не имело никакого значения. Он поставил бадью на топчан у постели Сана и присел на край. — Доброе утро, хён, — тихо сказал он, оглядывая, как и всегда с волнением, лицо любимого. — Теперь я могу тебя и так называть, да? Ты не будешь против. Солнце уже встало, надо умыться… Лицо Сана было спокойным, он и в самом деле дышал ровно и гораздо тише, чем тогда, когда Уён впервые перешагнул порог этой комнаты. Тогда его поразила бледность Сана, а сейчас на щеках альфы играл лёгкий тёплый румянец. «Вряд ли это я, — смущённо потупившись, подумал Уён, выдохнул и стал обтирать лицо Сана ветошкой. — Но, может, его сын? Может, он чует его и… идёт ему навстречу? Так, кажется, сказал тогда лекарь Со? Сан в пути, он ищет выход, но пока ничто не освещает ему путь, а я… или мой запах… или наш сын… Может, это поможет?» Он начал обтирать плечи, а потом, снова краснея, приспустил одеяло и повёл по бледной груди. От прохлады у Сана встали соски, и Уён шикнул на себя внутренне, когда понял, что ему безумно хочется их потрогать, согреть… можно даже губами… поцеловать там, где сердце, и позвать — пусть вернётся, пусть! Уён многое готов был отдать, чтобы это помогло! — Сани… — тихо позвал он. — Вернись, слышишь? Я тебя… м-мы… мы с Сонхва… м-мы тебя жд-дём… — Привет, Уён! — неожиданно раздался весёлый и громкий голос за его спиной. Уён вздрогнул и вскрикнул, обернулся и заморгал, увидев, как в комнатку входит Чхве Минён, тот самый альфа, который защищал его от мерзавца волка, напавшего на них. Юноша лучисто улыбался ему и явно был искренне рад его видеть. Он был младшим сыном Старшего омеги, так что ответ на вопрос, почему он был здесь, был очевиден: это был его дом. Да и с Саном они были вполне в хороших отношениях: видно, пришёл проведать. — Д-доброго д-дня, — неловко привстав, поклонился ему Уён, — рад в-видеть… — Это я рад тебя видеть! — всё так же бодро воскликнул Минён и, подойдя ближе, вдруг присел рядом на корточки и заглянул смутившемуся Уёну в глаза. — Эй, Ёни, как ты? Все тут только и пекутся о Сане, говорят о твоей смелости и хвалят, но ведь тебе, наверно, было до лешего страшно, верно? Так что… — Он мягко коснулся пальцами руки Уёна. — …как ты, омега? Уён заморгал и рвано выдохнул. Никто ни разу пока не спрашивал его о нём самом вот так — искренне заботясь только о его душевном самочувствии. Это было так трогательно, что он едва удержал глупые слёзы, торопливо улыбнулся прыгающими губами и, опустив голову, тихо прошептал: — Всё хорошо… С-спасибо, я в п-порядке… — А вот я — нет, — неожиданно сказал Минён и в ответ на тут же вскинутый удивлённый взгляд снова улыбнулся, однако уже не так радостно, скорее виновато. — Я мог бы остановить этого урода, Ёни, должен был даже. Но мы с Юнги были пьяными. Эти волки пьют как губки — бочками и без толку! А я… — Он прищёлкнул языком. — Тогда вкусная была бражка, они угостили. Петь хотелось, плясать и смеяться до лихоманки. Обычно я задираюсь, когда пьяный, а тут — хоть бы что, и кулаки не чесались! Представляешь? Когда надо — так ни-ни. А наклюкались мы, конечно, все, как свиньи. Кто ж знал… — Он печально вздохнул. — Надо было ему дать в морду. Было бы славно! Уён невольно засмеялся на эту счастливую юную непоследовательность. Чхве Минён был явно старше его, на год, может, на два, но сейчас Уён почувствовал себя рядом с ним снисходительно-мудрым взрослым рядом с очаровательным и легкомысленным ребёнком. Он покачал головой и тихо сказал: — Всё в порядке уже, альфа. Н-ничего… — А мне папа сказал, что ты вернулся от волков и сразу сюда, — снова лучисто улыбнувшись, свернул с темы Минён. — Меня после всего услали к дяде в Загорянку, на отработки из-за того, что не следил за людьми, хотя вроде как мне поручили. — В ответ на удивлённый Уёнов взгляд, он важно поджал губы. — А что? Хоть младший — но всё-таки сын Первого омеги, чего ты хотел? Должен вести себя соответственно! И снова Уён не удержался и прыснул от того, как забавно щурились хитрые и смешливые глаза этого альфы, как мило было всё, что он говорил. — Не смейся! — покачал головой Минён. — Мне у дядьки не до смеху было. Ты вот когда-нибудь ощипывал с полсотни кур на семейные посиделки? — Уён, смеясь, покачал головой. — А знаешь, как потом тяжко отмывать куриный помёт от одежды в ледяной реке? — Уён закрыл лицо руками и затрясся от смеха — так очаровательно надулся альфа. — Вот ты смеёшься, вместо того чтобы мне посочувствовать, а зря! Погоди, придёт свадьба Сонхва или Сана — и на тебя ляжет подготовка, дадут и тебе как младшему… Уён? Ты побледнел… Ёни? Что с… — Всё в порядке. — Уён, у которого только что сердце больно долбануло куда-то под кадык, старательно улыбнулся. — П-прости, н-не хотел н-напугать… Я тут с С-саном… — Хочешь, помогу? — с готовностью встал Минён. — Тяжко возиться с ним, он тяжёлый. Я его, когда он пьяный, едва могу на закорках до дому-то… — Н-не надо, — помотал головой Уён. — Я только сверху оботру. Умою. Потом С-сонхва будет… м-мыть… — А, хорошо. — Улыбка Минёна снова широко и беззаботно сияла на его лице. — Знаешь, я могу приходить тебе помогать. Хочешь? Сан ведь мой друг, а я ничем пока ему не помог. Вот, вернулся — и сюда. Давай вместе, хочешь? Уён не хотел. Он ужасно не хотел, потому что ему очень хотелось иногда хотя бы оставаться с Саном наедине. Да, альфа вёл себя с ним жестоко, но Уёну надо было понять себя, разобраться, что делать дальше, а вот такие бы мгновения один на один с тем, кто до сих пор и вопреки всему бередил его сердце, должны были помочь — он почему-то был в этом уверен! Но как он мог сказать об этом Минёну? И он кивнул. Неуверенно, но однозначно. И Минён радостно заворковал что-то ещё, дальше, рассказывая о поездке к дяде и пытаясь снова рассмешить, однако Уён уже не слушал его внимательно. Сердце его билось тревожно и болезненно. И тут ему не повезло… И тут…

***

На самом деле Минён был отличным товарищем, помощником и собеседником. И наверно, Уён бы радовался ему и его помощи, если бы не обстоятельства. Минён брал на себя многое: ворочал Сана, придерживал его, когда Уёну надо было обтереть ему спину до лопаток, помогал толочь травы — это им поручил Старший омега, чтобы не сидели без дела и не трепались. Он не был надоедливым и его компания не утомляла. За две недели такого совместного времяпрепровождения у постели Сана (Минён приходил туда вместе с Уёном, когда тот, поделав дела в доме Сонхва, приходил в дом Старшего омеги) несколько сблизило их. Уёну нравилось, что Минён относится к нему с уважением, слушает его негромкие сбивчивые речи, когда он отвечает или рассказывает о чём-то, с готовностью встаёт на его сторону в полушутливых спорах с собственным папой, который всё больше наседал на Уёна с какими-то поручениями, словно всё хотел занять омегу чем-то кроме Сана. А ещё Минён приятно пах тёплой летней землёй, смоченной дождём, и этот запах успокаивал Уёна. Однако всё же иногда Уёну безумно хотелось остаться без такого внезапного внимания Минёна. У того ведь был жених — весёлый и чуть крикливый омега Чу Джинён, о котором Минён почему-то говорил всегда с лёгкой насмешкой. И Уён уже несколько раз ловил на себе косые и недовольные взгляды этого самого Джинёна, когда шёл из дома Старшего омеги. Да и Сонхва как-то недавно пошутил, что Сан теперь должен им всем троим почти одинаково, так как уж больно Чхве старается ради него. — Или не ради него? — игриво подмигнул ему Сонхва. Уён смутился и нахмурился. И тут же хён ласково похлопал его по плечу. — Я шучу, Лучик, шучу. Надеюсь, все понимают, что всё это — только шутки. Особенно Чу Джинён. Он пристально заглянул в глаза Уёну, хмыкнул и, кажется, довольный, пошёл по делам. Сану становилось лучше: рана на боку затянулась, дышал он легко, спал теперь почти без испарины. Вот только в себя не приходил. И Уён только и мог, что себя уговаривать. К Сану приходили и другие друзья, приносили сладкие напитки, которыми его питали через тряпицу, дружески поддерживали Уёна и Минёна, звали с собой гулять и хоть чуть-чуть отдохнуть. Однако ни тот, ни другой обычно не соглашались — оставались в комнатке рядом, перебрасывались каким-то словами, делали вместе заготовки для кожанок, которые шили в семье Старшего омеги, ели приготовленные папой Минёна пирожки… А потом случился разговор. Тот самый — неправильный. Тогда за окном гремела гроза, первая этой весной, очень ранняя, и Уён дрожал от страха, хотя всеми силами старался не показывать этого. Ему ужасно хотелось схватить руку Сана и сжать её, чтобы было проще, но он не решался. Минёна тогда не было дома, он был один — как назло, ведь сейчас компания весёлого альфы была бы очень кстати. Когда в очередной раз громыхнуло и показалось, что прямо над домом Старшего омеги, Уён не выдержал. Он проворно подтянул свой стульчик к постели Сана, взял обеими руками его руку и закрыл глаза. Сердце стучало рвано и торопливо, руки у Сана были тёплыми, а Уёну стало вдруг зябко, и он, сжав его пальцы, ткнулся носом в его запястье. Сразу потянуло по горлу вкусно и желанно, он не удержался и стал обнюхивать руку альфы, а потом расправил его ладонь и улёгся на неё щекой. Сердце забилось быстрее, он почувствовал, как накатывают слезы, как рвётся из горла тихий и жалобный стон… — Очнись… Очнись, альфа, умоляю!.. Ты спишь ведь, спишь, так проснись уже! Почувствуй, как мне нужно… Нет, нет… — Он потёрся влажным уже виском о запястье Сана и шмыгнул носом. — Пожалуйста, Сан… Сани… Солнце моё… Звезда моя… Мой альфа… — Слова словно сами выкатывались из сердца, он не успевал за ними, задыхался в своём шёпоте, торопливом, испуганном, стыдном — и не мог остановиться. — Пожалуйста! Вернись ко мне! Умоляю!.. Я жду тебя ведь теперь не один, слышишь? Там, у меня в животе, — он тоже ждёт! Пожалуйста, альфа, очнись! — Слёзы сами потекли из глаз, но он торопливо стёр их и зашептал ещё отчаяннее: — Сан, Сани, Старший! Проснись же! Мне так страшно тут, страшно, что ты уйдёшь, что я никогда не смогу простить себе то, что случилось тогда! Ты вступился за меня, ты меня защитить хотел — и защитил, а я не смог, не смог! Сани, милый мой… любимый, проснись, слышишь?.. Он снова спрятал лицо в широкой ладони Сана, и внезапно ему показалось, что рука альфы чуть сжалась, дрогнула, а запах стал тоньше, острее и… чуть слаще, что ли… И тут сквозь шум дождя и вой ветра за окном Уён услышал скрип двери и торопливые шаги. Резко отпрянув от Сана, он едва не упал, добрался до невысокого кресла у стены, где обычно сидел Минён, и плюхнулся в него — лишь бы быть подальше от… Чтобы не застукали… В этот момент в проёме комнатки показался Минён. — Ёни! — Его голос был хрипловатым, взволнованным, дышал он бурно, словно бежал, волосы у него были влажными, как и верх ворота. — Ёни! — Он вдруг быстро опустился на корточки перед сжавшимся в кресле Уёном, который смотрел на него изумлёнными глазами, без спросу взял его руки в свои и сжал их в ладонях. — Мой м… Ёни, омежка! Как ты? Я помню, ты говорил, что грозы боишься… Ты испугался? Прости, я не сразу сообразил, что сегодня папы не будет, а отец на охоте! Я должен был быть здесь, но мы с волками разбирались с делянками, а Сонхва всё не отпускал, чтобы уже сегодня, я едва вырвался, когда услышал гром… От него пахло бражкой и чем-то подкопчённым, приятным, а собственный аромат вдруг стал тягучим и влажным. Видимо, он заметил, как невольно дрогнули ноздри Уёна, глаза его стали виноватыми, и он снова забормотал: — Прости, ладно? Прости, я знал, что мы договорились, но тут ещё… Они и выпить принесли, спрашивали, пойдёт ли для наших альф, Сонхва нам с Юнгоном доверил, а я — как откажу, да? Кто вообще отказывает Пак Сонхва? И раньше-то, а сейчас, он такой ведь для всех… — Неожиданно Минён глубоко вдохнул, ещё раз, повёл носом, и на его лице растеклась рассеянная сладкая улыбка. — Ёни… Так пахнешь… Это ты так меня рад видеть?.. — Уён удивлённо и встревоженно заморгал, а Минён вдруг придвинулся ближе и снова прижался лицом к его рукам. — Милый… Ты просто очень милый, когда вот так — немного напуган… Ёни, ты… — Он поднял на Уёна взгляд, и тот понял, что Минён на самом деле весьма нетрезв. — …рад? Скажи мне? Ты рад быть… со мной тут… а? И таким смешным и нелепым, таким очаровательным был этот альфа сейчас, что Уён не удержался и засмеялся. Негромко, ласково. Он потрепал Минёна по щеке и кивнул. — Рад. Спасибо, что помогаешь, Ён. — Ё-о-он, — протянул Минён и вдруг мягко поцеловал Уёну запястье. — Ммм… твоя мята так нежна сегодня… Ты не плакал случайно? Иногда, когда грустишь, она у тебя особенно, знаешь… будто влажная… от дождя… — Его губы касались и касались тонкой, с голубыми прожилочками кожи, а Уёну было щекотно, и он лишь фыркал да дёргал руку, пытаясь вырвать. Но Минён не спешил его отпускать. — Чш-чш… не вырывайся. Такой непослушный… Говорил же тебе, что на сегодня старик Чу предсказывал дождь. И Джинён говорил, что все будут дома сидеть, что гроза будет ранняя… А ты всё равно пришёл, неугомонный мой… омежка… омежка… Уён вздохнул и, покачав головой в ответ на пьяное бормотанье смешного альфы, дёрнул руку сильнее. — Иди спать, Чхве Минён, — строго сказал он. — Н-ну… давай. Ты пьян. Зачем ты сюда? Я уже всё и ухожу. — Не уходи. — Минён вдруг присел теснее и обнял его, утыкаясь головой ему в живот. — Ты такой тёплый… С тобой хорошо, Ёни, так хорошо!.. И ты мне снишься… Глаза твои синие-синие… как небо… Уён фыркнул громче и решительно оттолкнул Минёна. — Хватит, чушь нести, Ён. — строго сказал он, поднимаясь и сверху вниз глядя на тут же начавшего моститься на кресло головой альфу. — Ну-ка вставай и отправляйся спать. Я дом-мой. Там Сонхва пришёл, наверно. Иди. И он, подхватив свой тёплый плащ, решительно вышел из комнаты.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!