Вернутся к фанфику

13.

22 февраля 2026, 22:51
Вот и всё, что было — Уён мог в этом поклясться. Для него — всё. Для Минёна, видимо, нет. Потому что назавтра он вёл себя странно: улыбался ласково, касался плеча Уёна и всё норовил приобнять, мостился рядом, когда отдыхали после обычного ухода за Саном, смеялся мягко и низким, словно бархатным голосом и всё заглядывал и заглядывал Уёну в глаза. — Ты чего ласковый такой? — шутливо спросил Уён, подталкивая его в плечо, чтобы отодвинулся. — Всё ещё не п-протрезв-вел? — Рядом с тобой трудно, — чуть щурясь негромко ответил Минён. — Как так? — удивился Уён. — Я тут при чём? — Ах, омежка… — Минён снова подвинулся ближе и вдруг опустился на пол рядом с сидящим на низенькой лавочке Уёном и, уложив скрещенные ладони тому на выставленную коленку, уложился на них головой. — Эй! — возмутился, всё ещё улыбаясь Уён. — З-зачем? — Что зачем? — ещё тише спросил Минён. — Отдохнуть хочу. Рядом с тобой так хорошо… Уён смутился. На самом деле ему было неуютно: то, что альфа был так близко, казалось ему неприличным. Сам Минён был, конечно, милашкой, и Уёну не было неприятно, однако сразу показалось, что сейчас кто-то войдёт в комнатушку и… поймёт всё неправильно. — Скажи, — вдруг заговорил Минён, — а ты… Ты вообще откуда у Глав появился? Где твои родители? Никто не знает, гадалки гадают, слухи разводят. Уён сжал губы. Никто до этого ни разу не спрашивал его о прошлом вот так — открыто. Он нахмурился. Да, Минён на самом деле лишь любопытствовал, ничего плохого не имея в виду. Он вообще был похож на весёлого и охочего до радостей щеночка, но — как отвечать? Уён вздохнул и покачал головой. — От любопытства кошка сдохла, Чхве Минён, — укоризненно цокнув, сказал он. — Я сирота, г-главы были д-добры, приютили. Вот, по хозяйству п-помогаю, п-плачу, как м-могу… — Он запнулся, чувствуя, что стал заикаться, хотя рядом с Минёном, ощущая себя в безопасности, часто говорил свободнее и легче, чем обычно. Ложь давалась с трудом, но он понимал, что, не удержав правды в себе, подведёт не столько себя, сколько Сонхва, который выдумал его «историю», поэтому, резко выдохнув, он продолжил: — Родители умерли давно. П-перебивался у родных. С-сонхва… Т-то есть Г-глава С-сонхва… Он п-предложил жить в Т-трелунье. Вот так и… — Прости меня… — Минён смотрел на него жалостливыми, влажными глазами. — Прости, я не хотел тревожить твои раны. Я… Я ведь просто спросил, ты не думай. Неважно это совсем для меня, неважно. Ты… Ты нрав… Ты просто очень хороший, Ёни… — И он вдруг обнял колено Уёна и упёрся в него лбом. — Прости меня, дурака. Больше ни о чём не спрошу — клянусь. Неважно это всё для меня, клянусь. И всё, что треплются, так это всё — пыль. Ветер дунет — унесёт и принесёт новое. О чём тут думать, верно? Уён с изумлением слушал это странное бормотанье альфы, и странной, острой жалостью вдруг занялось его сердце. Минён выглядел на самом деле очень пристыженным и удручённым своим любопытством, хотя — а что тут такого? Всем интересно — вот и спросил. И Уён, легко вздохнув, опустил руку на голову юноши и мягко погладил его по волосам. — Я не сержусь, Ёни, — тихо сказал он, — всё в п-порядке. Ступай, я тут закончу и уйду. Сегодня на в-вечёрки з-звали, я слышал, так ты иди. — А ты придёшь? — тихо и как-то разморенно пробормотал Минён. Уён, продолжая рассеянно поглаживать его пушистые жестковатые волосы, покачал головой. — Нет, я домой. Сонхва п-принёс в-вчера дайкона, так я с-солить буду. Сани… Т-то есть… — Он смутился, но закончил: — Глава Сан любит с-соленья. Вот мы и… готовим. — Так и я не пойду, — сжимая его ногу плотнее, проговорил Минён. — Что тогда мне делать там? — Н-нет, нет, иди! — Уён шутливо оттолкнул его и встал. — А как же п-пригласить ом-мегу на Праздник костра? Тебе надо, я знаю. Все знают, кого ты в-выберешь. — Да, я выбрал, — тихо сказал Минён. Уён удивлённо обернулся и опустил глаза, встречаясь с ним взглядом. Глаза альфы мерцали мягким огнём, и Уён снова почувствовал острое беспокойство и чуть нахмурился. А Минён, не сводя с него взгляда, медленно кивнул. — Выбрал, Ёни. И не только на этот праздник. — Ну, всё равно, — немного растерянно пролепетал Уён, — иди, а то… хватятся. Будет не очень… Минён поднялся и улыбнулся, всё так же заглядывая прямо в душу отчего-то всё больше смущающегося Уёна. — Хватятся, думаешь? — тихо спросил он. — Ну, раз ты говоришь, пойду. Чтобы больше никто не искал и не ждал, верно? Не понимая, о чём альфа говорит, Уён тем не менее всё же кивнул и отвернулся. А когда за Минёном отскрипели половицы, он присел на постель Сана и осторожно взял его руку. — Если бы ты очнулся, — тихо начал он, — я бы сам позвал тебя на Праздник костра. Подошёл бы — и… — Дыхание сорвалось, а слёзы подступили к горлу. — Мне плохо, альфа. Почему ты не слышишь? Просто очнись и живи! Не нужно со мной, не нужно! Просто с кем хочешь ходи на вечёрки, зови омег на свидания, пей с альфами — слова не скажу, в сторону твою больше не посмотрю, клянусь! Сан?.. Ему показалось, что рука Сана в его ладони дрогнула и чуть сжалась, но нет: дыхание альфы было всё таким же глубоким, а лицо — спокойным и отстранённым. Лишь губы… Кажется, они приоткрылись, но, может, это опять же ото сна. — Почему ты так жесток, альфа? Почему не слышишь меня? Сан… Сани… Любимый… Очнись… Пожалуйста…

***

— Как ты мило обхаживаешь нашего Главу! Уён вздрогнул от этого громкого и, кажется, очень злого голоса, обернулся и с изумлением уставился на полненького омегу в возрасте, кудрявого, с проседью по вискам и очень недовольным выражением на весьма красивом лице. — Чу Нанги-ши, — поклонился Уён, — доброго вам… — Да какое же доброе, омега Чон? — Губы Чу Нанги искривились в недоброй усмешке. — Какое доброе, когда с таких новостей начинается этот день? — Уён удивлённо приподнял брови и растерянно заморгал, а Нанги упёр руки в бока и вздёрнул подбородок. — Что? Не понимаешь? Уён покачал головой и робко кинул взгляд по сторонам, почему-то ощущая себя очень неуютно под колючим взглядом чем-то явно разгневанного старшего омеги. Нанги громко хмыкнул. — Как же мне быть радостным, если мой несчастный сын теперь опозорен отказом альфы в жениховстве, а, Чон Уён? — громко и очень зло выкрикнул Нанги. — И знаешь почему, а? Знаешь? — Я-я н-не п-поним… — Не понимаешь? Распутник! — Это слово ударило Уёна хлёстко, как тяжкая пощёчина, он замер и вытаращил глаза на Нанги, а тот, уловив его изумление, раздражённо цокнул и всплеснул руками. — Да что ж это! Есть ли стыд у этого молодого омеги? Тресветлая свидетель, я просто не понимаю, как ты можешь так врать мне сейчас! — Он снова потряс руками. — Тебе бы на колени да в пол лбом, молить о прощении, а ты здесь невинность изображаешь?! Ты!.. — И он резко подступил к Уён, тот в страхе попятился и быстро упёрся спиной в стену. — Как ты… — Нанги замахнулся, и Уён зажмурился, однако удара, которого он ждал, не последовало. Уён распахнул глаза и увидел Минёна, который удерживал руку Чу Нанги, стоя чуть позади взбешённого омеги. — Не надо, Чу-хён, — тихо и напряжённо выговорил Минён, — прошу вас! Уён ни в чём не виноват перед вами и вашим сыном! Хотите бить — бейте меня. — А я и тебя буду! — крикнул Нанги и, коротко размахнувшись, с разворота дал альфе крепкую затрещину. — Подлец! Ты обманул моего сына! Омегу из приличной семьи променял на непонятыша, приёмыша, который прожил с двумя альфами столько времени без стыда и страха, а потом неделю развлекался с волками, живя в подлеске! И такого — такого! ты предпочёл моему сыну! Да как только твои родители… — Чу Нанги! — раздался от двери ещё один голос — громкий, полный властного холода. Уён, который сжался весь у стены, с облегчением выдохнул: это был Старший омега Чхве. Он шагнул в и без того переполненную людьми комнату и вдруг резко дёрнул на себя Минёна, который тут же, при его появлении, низко опустил голову. — Уходи, альфа! — потребовал Старший. — Вон! Разговор без тебя будет. — Но папа! — Минён вскинул в мольбе глаза. — Это только моя вина! Ён… Уён тут ни при чём, клянусь тебе! — Конечно, ни при чём! — в ярости воскликнул Чу Нанги. — Этот развратник умело соблазняет альф, уж я видел, как он танцует, как бесстыдно смеётся в их руках! Все видели! А теперь… — Убирайся, Минён! — перебил его Старший и с силой толкнул сына к двери. — Не для твоих ушей разговор омег! Минён повернулся к Уёну и тихо, но с силой выдохнул: — Прости! Прости меня Ёни! Но что бы ни было, я… — Вон! — крикнул Старший и топнул ногой. — Тупой мальчишка! Вон, я сказал! Минён растворился в полумраке за пределами комнатушки, и Старший медленно повернулся к тут же сжавшемуся сильнее Уёну. Но его взгляд лишь походя скользнул по подрагивающему от томительного страха омежке и упёрся в пышущее гневом лицо Чу Нанги. — Как ты посмел, омега, прийти в мой дом, зайти в комнату, где лежит Глава, которого этот мальчик так самоотверженно лечит, и напасть на моего гостя? Гостя моего дома? Голос Старшего был таким холодным и надменным, что Нанги тут же растерянно заморгал и отступил от него. — Я… Я не хотел, то есть я пришёл только чтобы призвать к справедливости, — забормотал он, — не нападал, мальчишка дерзил, сам меня вывел из себя, он… он сам виноват, сам! — Это неправда! — дрожащим голосом, тщетно стараясь взять себя в руки, жалобно сказал Уён. — Я не нападал, не дерзил, я не знаю, в чём обвиняет меня Чу-ши! — Не знает! — Нанги зло оскалился. — Слышишь, Чхве-ши? Этот мерзавец не знает! Твой сын! — Палец его упёрся в грудь Старшего омеги. — Он вчера вечером отказался идти на Праздник Костра с моим Джинёном, ты знал? — Глаза Старшего беспокойно забегали по его лицу, и Нанги торжествующе притопнул ногой. — Вот видишь! Видишь, как повлиял на него этот распутник! Он и тебе ничего не сказал, и почтенному Чхве Гону, скорее всего тоже, иначе уж точно бы твой супруг выдрал дерзкого мальчишку, который осмелился пойти против вашей и нашей воли, ремнями! — Ты уверен? — тихо и напряжённо спросил Старший. — Что сказал тебе твой Джинён? — Что Минён сказал ему, что полюбил другого омегу! — громко крикнул Нанги, явно не в силах сдержать бешенство. — Того, с кем ухаживал за другом своим, главой Саном. Полюбил того, кого ты пригрел в своём доме, кого видишь своим дорогим гостем! А он в это время соблазняет твоего жениховствующего сына! Вот этого мерзавца! — И палец Нанги указал на обмершего от неожиданности и ужаса Уёна. Глаза Старшего омеги впились Уёну в лицо, и тот едва не потерял сознание от того, каким болезненно неприязненным был этот взгляд. — Это правда, Уён? — тихо спросил Старший. — Вы с Минёном… — Нет! — мучительно задыхаясь, выкрикнул Уён. — Н-неп-правда! В-всё это н-неп-правда! Н-никогда! — Но почему тогда он назвал тебя? — в ярости закричал Нанги. — Прямо назвал! Бесстыдно, в глаза моему несчастному Джинёну! Сказал, что рвёт узы жениховства и что мой мальчик теперь свободен! Вот такой подарочек принёс он ему вчера на вечёрку, Старший Чхве! Что скажешь: имел ли я право требовать справедливости, а? Мой сын не спал всю ночь, плакал и томился, а утром во всём признался нам! Где бы ты был на моём месте, Старший омега Трелунья?! Глаза Старшего между тем проедали Уёна, тот телесно ощущал, как горяч и зол этот взгляд, хотя сам, весь дрожа от ужаса и мучительного ощущения, что это всё неправда, что это сон, страшный, жуткий сон, не смел посмотреть прямо в ответ. Он понимал, что выглядит сейчас как виноватый, понимал, что должен отстоять себя, но руки тряслись, колени слабели, а горло было сухо. И сердце… Оно колотилось так, что… — Почему ты так пахнешь, омега? — вдруг услышал он негромкий и встревоженный голос Старшего. — Ты… Ты пахнешь необычно сейчас… Я замечал и раньше, но… Подойди ко мне, Чон Уён. — Уён сжался и попытался втиснуться глубже в стену. — Немедленно подойди ко мне, омега Чон Уён! Увы, он уже понял, что будет дальше. От ужаса и волнения его запах усилился, и теперь любой может расчуять в нём чужие ноты. Это будут не сильные властные ноты альфы, нет. Это будет нежный, отдающий молочком и мёдом младенческий запах малыша, который сейчас рос внутри него. — Мне повторить?! — Старший был в бешенстве, он уже и сам, скорее всего, всё понял, но… — Немедленно подойди ко мне. Сделай это сам, чтобы мне не пришлось звать кого-то, чтобы держали тебя, Чон Уён! — Да он брюхатый! — вдруг взвизгнул Чу Нанги. — Зачем этот балаган, Старший Чхве! Мы оба это чуем, разве нет?! Эта шлюха беременный! Не зря говорили, ой не зря! Или… погоди… А кто… — Это правда? — Голос Старшего Чхве упал почти до шёпота. — Скажи мне, мальчик, это правда? Ты носишь под сердцем… ребёнка? Уён зажмурился и медленно кивнул, ещё ниже опуская голову. — Вот так! — торжествующе вскрикнул Нанги. — Ах, подлец! — Кто?! Кто отец твоего ребёнка, Ён? Уён вздрогнул, вскинул глаза и тут же натолкнулся на горячий и полный боли взгляд Минёна, который стоял в дверях, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Он сделал шаг вперёд, и Старший омега положил ему руку на плечо. — Сын… Но Минён скинул эту руку и снова шагнул к дрожавшему у стены омеге. — Кто? Кто он, Уён? — Столько боли и разочарования было в этом голосе, что Уён невольно сжал на груди в мольбе руки. Но… что он мог ответить? Что? Назвать лежавшего здесь в полусмерти Сана? Кто поверит ему? Даже Сонхва, как бы ни был добр, вряд ли признает это правдой, ведь он столько раз видел, как брат с презрением отталкивает Уёна! А остальные тем более! — Это был кто-то из наших Глав? — напряжённо глядя на него спросил Старший омега. — Это были волки, верно? — насмешливо и злобно усмехнулся Нанги. — Могу поклясться, что они так его и вылечили. Может, охаживал кто-то один, а может, и скопом, как, говорят, у них принято! А может, не только что человеком, но и… — Неправда! — выдохнул Уён и, стиснув кулаки, шагнул к Нанги. — Это всё неправда! Не смейте так… говорить! — Ах ты, щенок! — гневно ответил, скалясь, омега. — Ещё и глаза поднять осмелился! Бесстыдная тварь! Носишь выблядка незаконного, соблазняешь при этом чужого жениха, а на меня смотреть открыто смеешь? Да я… — Замолчи, Чу Нанги! — твёрдо перебил его Старший омега. — Закрой свой грязный рот! Ён! — Голос его стал мягче. — Скажи нам, кто отец твоего ребёночка? Скажи… Это плод доброй воли, или тебя… волки? Не бойся… — Да нет же, нет! — в отчаянии крикнул Уён и закрыл лицо руками, не в силах больше выносить эти взгляды — такие разные, но одинаково мучающие его. Глухо содрогнулся он в рыдании, и смог лишь повторить: — Неправда! Я не… неправда!.. — Просто скажи, чей он, Уён, — всё так же твёрдо сказал Минён. — Я хочу знать, слышишь? Я должен понять, смогу ли принять… Понимаешь? Чей? Кто его отец? — Я… Его отец — я… Снова, в который уж раз за это проклятое утро, Уён мучительно вздрогнул и, оторвав ладони от лица, в каком-то священном страхе и недоверии уставился на медленно поднимающегося на постели… Сана. Глаза альфы были открыты, но руки, на которые он опирался, чтобы встать, дрожали, а взгляд был несколько мутным. Голос же был хриплым и тихим, но твёрдым. — Этот омега… носит моего… ребёнка. Оставьте его… в покое… Уён? Иди… сюда… И, не выдержав всего этого, потому что всё это было слишком — так слишком! — Уён кинулся к нему, грудью упал на его колени, обнял их, рвано задохнулся в сиплом «Саа-аан!» — и потерял сознание.

***

Сан очнулся беззвёздной ночью — такой же глухой и чёрной, как и бездна, в которой он плескался до этого, тщетно пытаясь доплыть до берега и ощутить твёрдость под ногами. Уже почти отчаялся, точнее, отчаивался несколько раз, так как изнурённое борьбой с затягивающей тьмой тело предавало, он плыл дальше только потому, что слышал голос… Этот голос был единственным, что жило в том мраке, в котором бултыхалось Саново помрачённое сознание. И этот голос звал… он называл ласково, он тянулся сквозь дымные струи, которые холодом охватывали сердце и змеились по жилам, не давая продохнуть, тянулся, чтобы зацепиться за слух Сана — и манить, тащить, вытягивать за собой. Сан не сдавался лишь потому, что этот голос был ему знаком. Он не мог осознать, чей он, но точно знал, что это самый прекрасный голос на свете. «Очнись! — молил его голос. — Вернись ко мне, альфа! Мне плохо без тебя, страшно без тебя, я умираю без тебя…» А потом у голоса появился аромат. Свежий, травянистый, приятный до сжимающегося сердца и в то же время внезапно тёплый, словно молоком наносивший… и мёдом — луговым, сладким-пресладким… Сан стал тянуться к нему сильнее, грести во мгле всё ещё бесконечной бездны отчаяннее — и выплыл. Вздрогнул всем телом от мучительной боли в застоявшихся членах — и открыл глаза. Рядом никого не было, а спальня была ему незнакома. И только Тресветлая, что заглядывала в небольшое оконце, была всё той же — далёкой и прекрасной. — Уён, — беззвучно позвал он, называя первое, что пришло ему в голову. — Ёни… Но ответом была тишина. В висках мучительно стучала кровь, ему ужасно хотелось пить, и он попробовал позвать кого-нибудь, но губы лишь сухо шевелились и ни одного звука не издали. Сан попробовал сесть, но неожиданно слабое тело лишь мгновенно покрылось холодным потом и не позволило ему и руки поднять. Но пить хотелось просто смертельно, так что он напряг все жилы и смог слегка повернуться набок. На тумбе рядом с ним стояла какая-то плошка, а в ней — слава Тресветлой! — оказалась вода. Он мучительно напрягся, смог дотянуться дрожащими пальцами, окунул их в воду и жадно обсосал. И так несколько раз, чувствуя, как отступает мучительная жажда, а трещины, которые от сухости покрывают его горло, исчезают. Измученный донельзя, он откинулся на подушку и закрыл глаза, пытаясь унять гулко и с натугой бьющееся сердце. Он слаб… так слаб! А ведь должен сделать так много! Ему нужны силы, а значит, нужно слушать своё тело и пока… Пока не показывать вида, что очнулся. Ведь непонятно, что с ним и где он. Поэтому он закрыл глаза и стал приводить в порядок дыхание. Всё останется так, как есть. Он всё выяснит, узнает, что с Уёном, с Сонхва, с тем проклятым волком, который порвал его, — и лишь тогда воскреснет для этого мира. Выяснилось всё очень быстро — на следующее утро, когда к его постели пришёл Уён. Выяснилось гораздо больше, чем он знал — и, наверно, должен был бы узнать. Уён любил его. Молился за него, просил очнуться, обещал прощение и… И такой патокой лил на сердце, так ласкал израненную, тревожную, несчастную душу Сана, что тот просто не смог отказаться от этого — чтобы слышать мягкий печальный голос почти не заикающегося омеги и чувствовать его нежные, бережные прикосновения. А потом началась гроза… Уён задрожал, забормотал что-то невнятное и тревожное, а потом… потом лёг щекой Сану в ладонь! Сан потерялся… Совсем потерялся от этого ощущения, замер, боясь и движением ресниц спугнуть доверчивого омежку, который ластился к нему, как будто к самому дорогому и любимому существу! И вдруг Уён заговорил… О, что он начал говорить, жестокий! — Очнись… Очнись, альфа, умоляю!.. Ты спишь ведь, спишь, так проснись уже! Почувствуй, как мне нужно… Сан… Сани… Солнце моё… Звезда моя… Мой альфа… Пожалуйста! Вернись ко мне! Умоляю!.. Я жду тебя ведь теперь не один, слышишь? Там, у меня в животе, — он тоже ждёт! Пожалуйста, альфа, очнись! У Сана перехватило дыхание от услышанного, а в груди гулко заколотилось сердце. В животе… У Уёна в животе… Уён, мальчик нежный… Он носит их сына! — Сан, Сани, Старший! Проснись же! Мне так страшно тут, страшно, что ты уйдёшь, что я никогда не смогу простить себе то, что случилось тогда! Ты вступился за меня, ты меня защитить хотел — и защитил, а я не смог, не смог! Сани, милый мой… любимый, проснись, слышишь?.. Любимый… У Сана защипало в носу и горле, мёдом облилось всё в душе, он попробовал сжать Уёну руку, чтобы больше не отпускать — но не смог! Проклятая слабость помешала! И Сан уже было совсем решил открыться, даже губы приоткрыл, чтобы позвать Уёна в ответ — но вдруг рядом послышался другой голос. Чужой, неправильный — альфий. То, что друг любезный Чхве Минён влюблён в Уёна, стало ясно Сану с первых его слов: сам тон его голоса, то, что и как он говорил, что прибежал с вечёрок, чтобы утешить в грозу милого омежку, что пах так вкрадчиво и маняще — всё просто кричало о том, что, пока Сан спал, на трепетное сердце его омеги нашёлся желатель. Они стали говорить друг с другом, а Сан чутко вслушивался не в слова — они были неважны. Он слушал их голоса. И мягкая ласка в голосе Уёна, обращённая к Минёну, болезненные царапины оставляла на трепещущем от страха и тревоги сердце Сана: Уён не против быть рядом с этим альфой! Он говорит тепло, он даёт целовать себе руки, он смеётся в ответ, искреннее не понимая, кажется, что Минён, хотя и пьян, не шутит, а ласкается не просто так. О, Сан отлично понимал, что альфа проявляет себя и свои желания вполне откровенно, и лишь такая невинная овечка, как Уён, мог не услышать в словах Минёна прямой и ясный намёк на чувства — настоящие, глубокие, не погулять — и разойтись. Чхве Минён был влюблён в Уёна — это было ясно. Они ушли не вместе — сначала Уён, а потом и Минён. Но перед тем как выйти из комнаты, альфа присел на постель Сана и тихо, почти жалобно пробормотал: — Чего он ходит к тебе, а, Сан? Чего ему надо здесь? Никуда не ходит, ни на кого не смотрит, а у тебя ему как мёдом намазано? Может… Может, он к тебе неровно дышит? Только ты знай: не уступлю. И ждать для честного боя не стану. Возьму и заберу себе. Так и знай — и думай, как хочешь. И ушёл. А Сан, скрипя зубами, всю ночь тянулся к плошке с водой, чтобы пить, мокрый насквозь падал обратно на подушку — и снова тянулся, потому как каждый глоток воды давал ему силы. И теперь он точно знал, для чего они ему понадобятся. На следующий день Минён снова заигрывал с Уёном, расспрашивал о детстве и юности, а Уён неохотно отмахивался, что-то там неубедительно привирал, но Сан не особо вслушивался: он тревожно дышал ароматом альфы, чувствуя, как Минён всё сильнее раскрывает свой запах. Понятно было, что он заманивает Уёна, приучает к себе, притравливает, и весьма успешно, так как Уён совершенно доверял ему, видимо, ничуть его не боялся и не опасался. Был с ним мил и добр, шутил и соглашался, хотя, судя по всему, совершенно не догадывался об истинных целях коварного соблазнителя, который всё мостился рядом с ним и тянулся к нему — Сан был в этом уверен, хотя глаза у него были по-прежнему закрыты! — не только своим запахом. Но Уён пах по-прежнему нежно и светло, чисто, так, что у Сана захватывало всё внутри от притягательности этого аромата. А когда Минён ушёл, Уён снова звал его: — Если бы ты очнулся, я бы сам позвал тебя на Праздник костра. Мне плохо, альфа. Почему ты не слышишь? Просто очнись и живи! Не нужно со мной, не нужно! Просто с кем хочешь ходи на вечёрки, зови омег на свидания, пей с альфами — слова не скажу, в сторону твою больше не посмотрю, клянусь! Сан?.. А Сан изо всех сил удерживал себя, чтобы не кинуться к нему, схватить и… Он не смог бы этого сделать — отвратительно слабым, ни на что не годным чувствовал себя — поэтому и лежал смирно, лишь руки иногда подрагивали от силы тех чувств, что он держал внутри. И в следующую ночь он снова тянулся пить, а ещё доел горбушку хлеба и кусочек сала, которые Уён приносил себе на обед и забыл на лавке рядом с постелью. Он уже вполне неплохо мог говорить, хотя всё ещё сипел, и даже смог два раза сесть, хотя и ненадолго. Почему-то ему казалось, что это понадобится: он не хотел представать перед прекрасным омегой, которого хотел взять сразу, пусть боем — но сразу себе, никчёмным и едва двигающимся. Он хотел, чтобы Уён изумился и восхитился тому, что Сан проснётся, как батыр из сказа — сильным и гордым. Но у жизни оказались свои планы на них. Он едва не зарычал, когда услышал, какие обвинения стал швырять Уёну в лицо Чу Нанги! Всё внутри него занялось пожаром, пальцы невольно сжались в кулаки, и он стал ровнять дыхание, чтобы смочь подняться сразу — подняться и вступиться за любимого. А брань между тем росла, слова, которыми хлестал Уёна Нанги, были грязными и жестокими, и ни Старший омега, ни — увы — Минён не смогли его защитить. И когда встал вопрос о ребёнке, а Нанги кинул обвинение в распутстве с волками, которое невольно своими осторожными вопросами поддержал Старший омега и которого так испугался Минён, Сан понял, что пора. — Неправда! Я не… неправда!.. — звенел отчаянием и болью голос Уёна, который без ножа резал Сану горло и грудь. — Просто скажи, чей он, Уён, — тихо спросил Минён. — Я хочу знать, слышишь? Я должен понять, смогу ли принять… Понимаешь? Чей? Кто его отец? «Принять? Ну, уж нет!..» — Я… Его отец — я… И когда Уён кинулся к нему в ноги и свалился без сознания ему на постель, Сан приподнял руку и положил её на голову омеги, нашёл взглядом полный отчаяния и недоверия взгляд Минёна и хрипло, но уверенно сказал: — Это мой омега. А вы оскорбили его. И этого я вам никогда не прощу.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!