Вернутся к фанфику
14.
11 марта 2026, 23:00Сан смотрел на него. Не просто так, не как обычно, не с теми чувствами даже, казалось, с какими должен бы был. Смотрел упорно, жарко, ловил каждое движение — и это невероятно смущало Уёна и так же невероятно льстило ему.
Сан молчал. То есть нет, он пытался заговаривать, но если это вдруг начинало касаться не бытовых мелочей, не было просьбой помочь встать, подать выстроганный Сонхва для брата костыль или принести ещё немного похлёбки — теперь Сан вернулся к ним домой, так что именно на Уёне был весь уход за ним — так вот, если Сан пытался заговорить о том, что было, есть и — о, Тресветлая! — будет между ними, Уён тушевался страшно. Заикаясь сверх меры, он бормотал о том, что Сан слишком слаб и они всё успеют обсудить, а пока альфе надо долечиваться и… просто поправляться уже, не дёргаясь и не наводя суеты. Сан покорно умолкал — и продолжал смотреть.
Эти взгляды не были похожи на взгляды с печалью и укором, как теперь смотрел на Уёна Чхве Минён, неудачливый ухажёр, который иногда, очень редко теперь, заглядывал, чтобы передать что-то от Старшего омеги. Он молчал, ни слова упрёка не высказал стыдливо опускающему перед ним глаза Уёну, наоборот — два раза тихо извинялся, низко опустив голову и уверяя, что его чувства ничему между ними не помешают. Но Уён понимал, что, чем реже они теперь видятся, тем легче будет им обоим.
Смотрели на Уёна из-за забора, на рынке и в лавочках и юные омеги. Кто ласково, кто осуждающе — но все с интересом, а некоторые, особо нахальные, даже оглядывали откровенно, примеряясь, видимо: не видно ли уже живота у беременного немужнего пришлого. Уён теперь точно мог сказать, кто из них хотел видеть Сана своим женихом: те смотрели со злостью или раздражением. Но большинство всё же вело чистое любопытство, они по-прежнему улыбались ему, с готовностью отвечали на его тихие вопросы по делу — и едва не стискивали зубы, удерживая свои нескромные вопросы.
Один раз говорил с ним и Чу Нанги. Было понятно, что это не является исключительно его волей: видимо, надавил Старший омега, который извинился перед Уёном и Саном сразу, там же, в комнате, когда Сан очнулся. Поклонился и попросил не держать зла на него, папу, который просто слишком любит своего сына и беспокоится о сохранности семейных традиций и власти в племени. Уён, красный от смущения за собственное забытьё, едва очнувшийся от того, что с ним произошло так внезапно, сразу послушно закивал и искренне больше не обижался. Сан же тогда промолчал, лишь кивнул, и было видно, что с ним будет не так просто договориться.
Нанги пришёл позже, вызвал Уёна за порог дома и всунул ему в руки тёплое блюдо, укутанное вышивным полотенцем.
— Пришёл просить понимания, Уён, — негромко и чуть хмурясь, сказал омега. — Да, я повёл себя неправильно, обиделся не на того, наговорил лишнего, и тебе меня пока не понять. — Он тяжело вздохнул, а потом коротко кивнул вниз, на живот Уёна. Тот тут же чуть отступил под этим взглядом и густо покраснел. — Когда сын родится, ты меня поймёшь. Всё сделаешь, чтобы защитить его ото всех, особенно если омега родится. — Он тяжело вздохнул. — Не мне тебе говорить, как тяжко на этом свете омегой быть. И ты тоже, как и я, сто раз согласишься неправым быть, лишь бы хоть от чего-то его защитить, кидаться будешь на всех, лишь бы не обижали.
Уён кивнул и поклонился ему.
— В-вы п-простите… — пробормотал он. — П-по глпусти н-не увидел… что М-минён… п-простите…
Нанги нетерпеливо мотнул головой и положил руку Уёну на плечо.
— Не твоя вина, слышишь? — Голос его больше не был твёрдым. — Эти альфы… Разве на них управу найдёшь? Скажи, Глава… то есть Чхве Сан — он уже звал тебя замуж? Дитя признал, но…
Уён отступил, выскальзывая из-под его руки, и снова поклонился.
— П-простите, я пойду, Нанги-ши, — быстро проговорил он. — М-меня очень ждут…
Нанги снова тяжело вздохнул, прошептал: «Ясно всё…» — и, кивнув, пошёл к калитке. А Уён поспешил домой, но, едва войдя, наткнулся на пристальный, беспокойный взгляд человека, которого смущался и побаивался теперь больше всего — Сонхва.
— Всё в порядке, милый? — тихо спросил тот, делая ему шаг навстречу из кухни, где они ужинали и где сейчас остался Сан. — Я видел, что это омега Чу, ты… как? — Он протянул руки, забирая у Уёна примирительный пирог, и Уён с облегчением кивнул. Сонхва выдохнул и улыбнулся. — Ну, и славно. Мог бы, конечно, и не в ужин прийти, чтобы не прерывать еду, но уж тут — что попишешь, верно?
Уён тихо засмеялся и снова кивнул. Этот альфа… Наверно, он был лучшим человеком из всех, кто вообще встречался когда-либо на тернистом Уёновом пути. Иногда у Уёна мелькала мысль о том, что было бы проще и даже честнее влюбиться именно в него — в замечательного, заботливого, очень взрослого и надёжного Сонхва. Но сердце — упрямое и глупое — горело ровно и тихо рядом с ним, рождая в душе лишь тёплую братскую нежность к этому усталому, милому и такому заботливому человеку. А ещё был стыд перед ним. Уён пробрался в его дом нежданным и во многом нежеланным гостем и принёс только заботы и тревоги и без того отягощённому делами своего племени Главе Сонхва.
Но Сонхва не упрекнул его ни разу. Его взгляд лишь один раз был настороженным и изумлённым — когда Старший омега торжественно сказал ему, что Уён в тягости от его только что очнувшегося брата. Сонхва нахмурился, скользнул по Уёну пристальным взглядом, а потом обратил лицо к бледному, с решительно сжатыми губами Сану.
— Это правда? — тихо спросил Сонхва.
— Правда, брат, — так же тихо и твёрдо ответил Сан. — Я виноват… я очень виноват, — добавил едва слышно, и Уёну захотелось тут же выбежать, чтобы не слышать.
Он хотел попросить Сана не рассказывать Сонхва о том, что именно произошло между ними, так как боялся, что Сонхва будет в бешенстве и как-то повредит брату, но… Но как он мог вообще заговорить об этом с Саном — альфой, который даже простыми взглядами своими рождал нехороший трепет в его теле и слабость в сердце?
Поэтому он промолчал. И теперь лишь краснел иногда под особенно внимательными взглядами Сонхва, но тот, заметив это, тут же отводил глаза, заговаривал с ним ласково и бережно отбирал из рук домашние инструменты, говоря о том, что ему — всему такому бесценному — нельзя теперь заниматься тяжким трудом. Ведь и лекарь Син, и Старший омега, которые осматривали Уёна по настоянию Сана и Сонхва, сказали, что надо беречь понёсшего омежку, чтобы он не скинул: беспокойное начало беременности — это всегда плохо.
И Сонхва берёг. Со всей ответственностью и серьёзностью любящего старшего брата берёг. Так что от изнеможения из-за его такого слишком уж бережного отношения Уёна спасало лишь то, что хёна по большей части дома не было: весна была ранняя, дружная, дела племени, посевы и заготовки, строительство новых домов, торговля и налаживание отношений с волками — всё это забирало Сонхва из дома рано утром и не отпускало до позднего вечера.
А были ещё волки, которые всё чаще наведывались в Трелунье и были здесь у многих весьма и весьма желанными гостями. Ну, ещё бы: сильные, красивые, не боявшиеся никакой работы, никакой погоды, они очень серьёзно относились к ухаживаниям за омежками, которые приглянулись им к этому времени. И не просто ходили да издали глазки строили — нет. Заговаривали, приглашали посидеть на бережку или выпить медового напитка у старухи Чароши, которая уже вынесла в свой садик лавочки и торговала пожилым бражку, а молодёжи — сладенькое. А ещё они шли знакомиться в семью, солидно представлялись и не скрывали своих намерений. И вот тут их можно было испытывать, как хотелось: не отказывали ни в какой помощи, старались ладить со всеми и послушно зарабатывали себе хорошее отношение отца и папы выбранного юноши-омеги.
И деревенские парни тоже подтянулись, заволновались, засуетились, стали петухами выхаживать вокруг омежек, стараться показать себя не только в игрищах, которые теперь устраивались почти каждый Лунный день — через шесть дней на седьмой, — но и в работе, и в песне, и в древесном или каком другом семейном мастерстве.
Сонхва, правда, в этих «сватках», которые охватили всё Трелунье под воздействием всеобщего весеннего подъёма, не участвовал. Некогда ему было: он со старшими омегами, да волками постарше, да с соседними племенами пропадал, весь в делах и заботах. Так что чаще всего Уён лишь успевал встать до света, чтобы приготовить хёну вкусный завтрак и заставить его съесть всё, хотя иногда упрямый альфа пытался отказаться, уверяя, что есть не хочет.
— Надо, — насупливал брови Уён, — надо же, хён, надо! Ты весь х-худой, мне в-все тыкают, что я т-тебя не к-кормлю, а как я с-скажу, что ты уп-прямишься? Не с-солидно как-то!
— Ешь, Хва, — мягко подхватывал его слова Сан, который тоже вставал рано, чтобы проводить брата и накоротко обсудить с ним, что да как будет делать Глава сегодня, — Уёни так старался, и мясо такое вкусное! Он ведь и обидеться может, если ты заупрямишься. Верно, Уён?
Уён прятал глаза, полыхая розовой зарёй, но дело требовало — и он сурово кивал и важно поджимал губы: обижусь, обижусь, вот увидишь. На Сана не смотрел, но всей кожей чувствовал его горячий нежный взгляд, знал, что даже присутствие брата не удерживает нахального альфу, чтобы вот так смотреть.
А хён будто и не замечал эту их странную, захватывающую игру. Он смеялся, вздыхал, ел, серьёзно обсуждал с Саном трудности и сердито хмурился, когда брат не вставал на его сторону в хозяйственных делах.
— Вот, погоди, выздоровеешь, возьмёшься за ум, станешь хозяином в доме — тогда уж я отойду от дел, будешь сам всё это расхлёбывать, — грозился он. — Дом-то, что Уёну строили, видно, не пойдёт. А там и сам Главой Трелунья станешь — вот и будешь делать, как скажешь, сам будешь и со Старшими спорить, и гнуть свою линию, как я не могу.
Сан щурился в ответ и дерзко хмыкал, но возражать — не возражал, не верил, что Сонхва сможет его оставить и отойти от дел. Но часто-часто взглядывал на Уёна на словах о доме и о том, что станет «хозяином», что означало — мужним альфой. А у Уёна на этих словах Сонхва, ставших для них обыденностью, как и в первый раз, вспыхивало страхом и тайной радостью сердца. Но, если бы не проклятые щёки, он бы, уж конечно, ничего не показывал Сану. Потому что ничего ещё между ними не было сказано, так к чему все эти слова о доме и хозяйстве?
Сан лишь смотрел, старался в меру своих слабых пока сил помогать ему, бережно отнимал тяжёлые ухваты и не пускал с двумя вёдрами к колодцу. Но пока это было и всё. И Уён сам не знал, чего хотел больше: чтобы Сан уже однажды просто заставил его себя выслушать и что-то решить, или чтобы продолжал эту их молчаливую сладкую игру, где он мягко и нежно ухаживал за Уёном, то ласковым словом, то молчаливой помощью подбирался всё ближе и ближе — и всё-таки окончательной цепи не накидывал: лишнего не говорил, рук не распускал, только — смотрел.
***
Уён занимал все его мысли. Юный и нежный, как сама весна, чуть располневший, но всё равно стройный и гибкий, с этими своими синими, как майское небо, глазами, в этих своих рубашечках, небрежно перевязанных расшитым пояском, с этой своей непокорной гривой пышных лёгких волос — как раньше Сан не видел его таким? Почему смотрел волком, почему не ухватил сразу, не присвоил сразу, как почуял первый трепет сердца под покровом этого взгляда? Почему брыкался и зубы скалил, придурок несчастный? А вот теперь… Всё, что было между ними с Сонхва, казалось теперь Сану просто игрой — дикой, немного стыдной и смешной. То, как они тискались на сене и в постели, как преданно бегал за старшим Сан, как ревновал и злился на невнимание — как же всё это было не похоже на то, что испытывал он сейчас к омеге, который с каждым днём всё больше забирал себе Сановы сердце и душу. Уён всё ещё ухаживал за ним, беспокойно кидался к нему, когда раны напоминали о себе при неловком движении и Сан болезненно хмурился и замирал, пережидая боль. — Нет, нет, всё хорошо, Уёни, — тихо говорил Сан и прикрывал глаза, всем телом ощущая тепло приблизившегося омеги, а иногда — чувствуя его ладошку у себя на плече или спине, такую успокаивающую, такую ласковую. — Всё хорошо, не… волнуйся… Уён, казалось, ловил каждое его движение, никогда не забывал о том, что говорил делать лекарь, смазывал почти совсем уже зажившие раны ловко и бережно, не путаясь в мазях и отварах. Иногда он даже почти всерьёз ворчал, если Сан, засмотревшись на него, проливал на покрывало или стол лечебный напиток или плохо ел из-за болей в боку, которые иногда всё ещё беспокоили его. В общем, иногда у Уёна прямо получалось быть хозяином в их доме, настоящим омегой-хозяином. И в то же время Лучик торопливо прятался в своей комнатушке, когда к Сану приходили альфы-друзья, а потом, краснея, приносил им вкусной заварки с мятой, а то и медовой настойки, если приходили альфы постарше. И все его хвалили, похохатывали, подталкивая друг друга и заставляя Сана хмуриться и смущаться. А когда пунцовый от смущения омежка торопливо выбегал из комнатушки Сана, начинался развесёлый галдёж: — Эй, Сани, не забудь пригласить на свадебку! — Ах, хорош у тебя хозяин, Сан, ах шустрёнок какой — просто прелесть! — Хе-хе, почему ещё красные шнуры-то не разнёс, или всё никак не выберете денёк? Так сходи к провидцу, пусть поможет. Заодно и корешков даст, чтобы не упустить такого красавчика из-за… — Ахаха! — Охохо! — Да нет, наш Сан всегда был ходок ещё тот, опыта-то поднакопил… — Да куда ему, охает, как дедок, а такому лисёнку сильный и бойкий альфа-то нужен. — Ох, смотри, хозяин, как бы не убёг от тебя, такого пышного, лисёнок-то твой, коли глазами лупать будешь… — Ахаха! Охохо! — Эй, смотри, Сани, как бы кто не увёл у тебя омежку — такой медовый любым глянется, да ещё и готовит как — пальчики оближешь! Сан скалил губы, отбрыкивался и шикал, боясь, что Уён услышит эти нескромные разговоры. Все знали, что он отец ребёнка Уёна, что омега — его, что они теперь связаны и вместе, никто, конечно, на самом деле и не думал претендовать на Уёна: для всех он был, считай, мужним омегой, а друзья зубоскалили так, ради шутки, для смеха. Но на самом деле никто из них даже не догадывался, что пока Сан даже не поговорил толком ни о чём со своим признанным женихом, не обсудил, что делать, да как, да когда… Вместо Уёна подобный разговор состоялся накануне у Сана с Сонхва. Не очень приятный, хотя и давно ожидаемый. — Просто скажи мне: ты… взял силой? — тихо спросил тогда его Старший. — Не буду врать: меня это мучает. Неужели я недоглядел и мой собственный брат… Правду мне скажи и в глаза смотри. Я же знаю, что ты его недолюбливал, как же вышло… — Не насиловал… — выдохнул Сан, мучительно краснея и пытаясь найти слова, чтобы объяснить. Обида теснила грудь, слова Сонхва были жестокими, но… разве такими уж несправедливыми?.. Сан не мог, не хотел этого признавать, поэтому упрямо мотнул головой. — Нет, неправда! Он не был против… то есть сначала, конечно, рвался, но сдался быстро, как и все… — Как и все? — с горечью повторил Сонхва. — Значит… — Нет, нет! — торопливо воскликнул Сан. — Нет, Хва… Ты не понимаешь: то, что тогда было, это всё не то, что сейчас. Он мне безумно нравится, я буду с ним, я… я замуж его возьму, я никому не отдам его! — А он этого хочет? — не поднимая на него глаз и болезненно поморщившись, спросил Сонхва. — Ты спрашивал? — Пока нет, — помолчав, выдавил Сан, — но я спрошу. И добьюсь, если откажет. — Откажет? — Сонхва кинул на него тяжёлый взгляд. — Думаешь, в его положении сможет? — Сможет, — кивнул Сан и горестно поджал губы. — Этот — сможет! Ты же видишь, какой он. Если бы не поганый Чу Нанги, Уён бы и молчал, пока бы я к стене не прижал. Сам бы не признался, ни за что, я точно знаю. — Он снова покраснел. — Он… Он особенный, Хва. Теперь я вижу это… Понимаешь? — Ну, а ты-то понимаешь, что дом, который мы строили для него, за малым готов будет. В другие дома уже и имущество перевозят, а насчёт этого всё спрашивают — как быть? И что мне ответить? — Сан молчал, понурив голову. Сонхва тяжело вздохнул и продолжил: — Уён вчера подходил ко мне. Тоже насчёт дома спрашивал. Сан встрепенулся и испуганно коротко промычал, но Сонхва лишь кинул на него недовольный взгляд. — Что? Ты молчишь — вот, видимо, Лучик и думает, что ты лишь прикрыл его перед всеми, а на самом деле не собираешься… — Собираюсь! — яростно шепнул Сан. — Я… Я просто теряюсь, я ведь пытался заговорить, пытался, даже как-то виниться перед ним начал — так он так испугался, что убежал и весь вечер носа не казал, даже и ужинать не вышел. — Он горестно покачал головой. — Он… Он дикий и прекрасный, неуловимый, как… — Он замялся. — …как лучик, и впрямь. Как солнечный зайка, только — лисёнок. Сонхва усмехнулся, потом вздохнул. — Смотри, не упусти своего счастья, Сани. — Он опустил взгляд и почему-то побледнел, прикусил губу и, помолчав, добавил тише: — Ничего горше того нет, коли упустишь. Локти искусаешь, выть волком будет хотеться — а уж не воротишь. Так что давай, братишка, делай дело, как надо, честно и по закону. Лучик наш этого заслуживает как никто, наверно. — И, ободряюще потрепав Сана по голове, ушёл. А Сан остался думать дальше, как подступиться к своему неприступному омежке. Мысль о том, что Уён готовит пути для отступления, а вернее даже — для побега, больно язвили теперь ему душу. «Думаешь, сбежишь? — сверлил он Уёна мрачным взглядом. — Думаешь, отпущу? Дурачок, неужели ты не видишь, что я… я ведь совсем другой теперь! Почему же ты не хочешь дать мне и маленькой возможности доказать тебе… Всё вертишься, белкой в колесе крутишься, а в руки… — Он закрыл глаза и с наслаждением втянул аромат мокрой, свежей, словно только после дождя, мяты. — Уж я бы тебя так обласкал, так занежил, что ты бы и думать забыл, что бежать хотел… Всё равно!» Он гневно пристукнул кулаком по столу и тут же поймал тревожный взгляд Уёна, который как раз проходил мимо него по двору с охапкой каких-то тряпочек — кажется, он их постирал для Сановой перевязки. Сан проследил его гибкую спину до двери и поймал ещё один беглый взгляд украдкой — обернулся, лисёнок, беспокоится! «Всё равно моим будешь, — подумал Сан, встал и, прихрамывая, решительно пошёл в дом. — Надо просто дождаться первого случая, чтобы прижать его, чтобы не сбежал, дал сказать — и сам ответил. Ответил так, как мне надо. Уж я добьюсь своего!» Такой случай представился на следующий день. Они с утра собирали Сонхва: тот уезжал на три дня вместе с волками и парнями из Трелунья, что были побойчее, на охоту в какой-то там дивный старый лес, который волки в порядке дара за сотрудничество предлагали теперь делить. Уён хлопотливой курочкой носился с баулом, который брал с собой Сонхва, совал туда то пирожки какие-то, то нежные шанежки, а Сонхва, странно тревожный, явно не спавший ночь, усталый уже сейчас, давал последние наставления Сану насчёт переговоров со степным племенем Скиярдов. Эти люди появились здесь недавно, их разведчики обходили земли в поисках новых торговых связей — и вышли на Долину. Они уже несколько раз встречались с Сонхва, кое-какие вещи обсудили и решили, что торговать с Трелуньем выгодно. Скиярды имели отличные товары, разводили шерстяных овец, кроме того, они возделывали зерно и горох, который славился далеко за пределами их племени. Так что Трелунью было бы неплохо обзавестись хорошими связями с ними и заключить не только мировую на долгие годы, но и торговые сделки повыгоднее. — Сразу дай понять, что наше мясо в соли, шкуры, вышивка и ткани имеют спрос, — втолковывал Сонхва чуть хмурящемуся и кивающему Сану, — держись уверенно, но старшим там поклонись — у них так принято, а то уважения не будет. Прислушивайся к Старшему омеге, но себя поставь главным: там омеги многое решают, даже переговоры вести будет муж Главы, но надо показать, что мы своих ценим высоко, однако у нас власть у альф, как было от века. Всё понял? — Сонхва остановился и вдруг мягко поправил Сановы волосы, выбившиеся из узла на макушке. — Сан? Ты… как? — Я в порядке, — хмуро отозвался Сан, — это вот с тобой что происходит, Хва. Ты… Ты всю ночь ворочался, а потом во наутре стонал во сне. У тебя что-то болит? — Ничего не болит, — торопливо отозвался Сонхва и вдруг замялся, явно желая сказать что-то ещё и почему-то медля. — Что ещё? — нахмурился Сан, чувствуя его беспокойство и невольно делая шаг к нему. Сонхва бледно улыбнулся и сказал медленно: — Понимаешь… Они со мной пытались заговаривать об этом, но я сразу сказал, что это нас не интересует. А они… — Он вздохнул. — В общем, они больше всего ценят семейственные узы, Сан. — Он кинул на изумлённо выгнувшего бровь Сана полный печали взгляд. — И что это значит? — тихо спросил тот. Сонхва вздохнул. — Ничего пока, — так же тихо ответил он. — Ничего напрямую сказано не было, я ведь сразу сказал, что переговоры ты вести будешь, вот они и попридержали коней, всего мне не открыли, но… Ты… — Он снова замялся. — В общем, ты там осторожнее в словах. И помни, что они — выгодные соседи, а ты — Глава. Так что твой язык что мудрое жало змеи: должен не пугать, а вызывать уважение. Не торопись в ответах, Сан. Что бы там ни услышал. Понимаешь? — Нет, — честно ответил Сан. — Что это значит? — Не знаю, — устало вздохнул Сонхва и опустил голову. — Может, мне всё лишь почудилось и всё будет спокойно. Но в любом случае помни… — И он вдруг воровато кинул взгляд на Уёна. — Всё будет хорошо. Знаешь, я тут подумал… После охоты я сразу в дом пойду. Ну, тот. Пообвыкнуть мне там надо будет. Поэтому… — Он чуть качнул головой, не давая Сану возразить, и понизил голос: — Сделай так, чтобы, когда я вернулся, у Уёна уже был свой дом. И тот… — Он многозначительно показал пальцем на окно, за которым занимался весенний рассвет. — …ему уже был не нужен. Понимаешь меня? Сан сжал губы и кивнул. Да. Так он и поступит, сам так и хотел. Сонхва собрался, крепко его обнял, чуть приобнял что-то невнятно лепечущего Уёна и ушёл. А Сан и Уён остались в доме одни.***
— Уёни, ты хочешь со мной? Уён изумлённо обернулся. Он развешивал на верёвках одеяла, которые только что тщательно постирал в огромной бадье, и совершенно забыл о том, что Сан, как только он начал их вешать, вышел на крыльцо и теперь стоял там. — Ч-что? — растерянно переспросил он. — Хочешь пойти со мной в дом Старшего омеги на переговоры с новыми гостями? — Я? — Уён на самом деле не понимал, почему вдруг Сан решил его куда-то позвать, а тем более — на переговоры. — Да, почему нет? — Сан смотрел пристально и чуть улыбался мягкой и ласковой улыбкой. — Тебе… Ну… — Он вдруг словно смутился, но всё же договорил: — …придётся участвовать в таких делах, когда мы с тобой… ну… У Уёна сердце ухнуло в пятки, а потом мгновенно заколотилось где-то в горле, он почувствовал, как заливает огнём ему щёки, руки вдруг как-то странно ослабли, и большое одеяло вывалилось из них прямо на землю. Он тут же охнул и нагнулся поднять, и вдруг что-то остро и очень больно кольнуло ему в живот. Он схватился за него и почти упал — но сильные руки Сана не дали — подхватили, подняли и прижали к могучему телу. — Ёни! — тревожно позвал Сан, заглядывая ему в лицо. — Что с тобой, Лучик? Уёну было дурно, как-то странно тянуло низ живота, неожиданно неприятно заныла грудь, словно её потёрли песком, и к горлу подкатывало. Сан быстро отнёс его в дом и уложил в своей комнате на свою постель. — Лежи, — приказал он, — я за лекарем. Уён закрыл глаза — и тут же словно провалился во тьму. Очнулся от ощущения тёплых уверенных касаний и тревожного голоса, в котором, не открывая глаз, узнал голос лекаря Сина: — …ни разу? Глава Чхве, но как вы… Как это получилось? — Я не знаю, — услышал Уён растерянный и какой-то сдавленный, что ли, голос Сана, — я ведь не могу… сам? А он ни разу не… понимаете, мы с ним… ну… — Вы не спите вместе? Уён едва не умер от ужаса, услышав этот наглый и откровенный вопрос. Благо, на его лицо, видимо, никто не смотрел — всё внимание лекаря Сина было сосредоточено на его животе. И Уён, пытаясь прийти в себя от услышанного, даже не сразу понял, что штаны ему приспустили и живот у него голый. А рядом был Сан: Уён чуял его запах — растревоженный, со стыдливой пригарью. — Глава Чхве? Вы не услышали вопрос? У мальчика едва не беременная горячка на пороге, у него всё внутри растревожено, его омега… Да я даже не знаю, что с ним теперь! И всё потому, что вы пренебрегли самым простым, тем, что знают все! Вы должны спать со своим омегой, разве никто вам об этом не говорил? Я думал, что Старший омега объяснил это Уёну, а ваш старший брат — вам! Так… так ведь принято, разве нет? — Я… Я слышал, да, но Уёни… он ведь у меня особенный, я не могу… то есть я очень даже. Но как?.. Голос Сана был тихим и совершенно потерянным, а Уён, в полном смятении от того, что альфы так просто, почти в полный голос обсуждали такие дела, готов был просто провалиться сквозь землю от стыда и молился лишь о том, чтобы ни Син, ни Сан не поняли, что он очнулся. — В общем, я думаю, вы меня поняли, Глава Чхве, — твёрдо и даже холодно оборвал Сана лекарь. — Мы и так все беспокоимся за этого ребёнка, а вы так себя подводите! Вы должны греть его ночами, дитя внутри должно чуять вас, а вы… — Лекарь тяжело вздохнул. — Я ведь знаю, что ваши раны давно не те, чтобы не пускать омегу в свою постель! — Не пускать! — несдержанно воскликнул Сан. — Да знать бы, как его туда заманить! Уён перестал дышать и взмолился о пощаде. Он не выдержит… он умрёт от стыда, просто умрёт! — Уёни? — Лучик? Ты очнулся?.. Оба альфы обратились к нему совершенно иным тоном, чем только что говорили, и Уён внезапно ощутил, что его глаза запекло от соли, а из-под ресниц полились слёзы. — Лучик! — Уёни! Боже, что… что случилось?.. А Уён не знал, что случилось. Просто… это всё было как-то слишком! Он не мог удержать слёзы, он не мог быть уверенным в себе теперь, он… На самом деле ничего такого, о чём говорил лекарь Син, он — слава Тресветлой! — не чувствовал! То есть да, ночами ему тянуло внизу, в паху, да и в… ну… сзади тоже порой сладко тяжелело, хотелось там потрогать, успокоить как-то; хотелось также иногда прижаться к кому-нибудь, чтобы потрепали, потискали, да, было такое, но Уён старательно отгонял от себя эту дрянную похоть и неприятно поражался собственной несдержанности. А вот теперь, оказывается, всё это из-за ребёнка? Ему никто об этом не говорил. Не было у него ни папы, ни старшего брата-омеги, чтобы рассказать… Почему не сказал Старший омега, он не знал: может, забыл, а может, всё ещё смущается от того, что так ошибся тогда в отношении Уёна. В любом случае это было ужасно. И что теперь было делать — неясно. Но альфы вокруг него забегали, принесли воды, тряпиц, напоили успокоем и вкусной толокнянкой, а Сан притащил любимую Уёнову сласть — медовый пряничек — и буря, которая так внезапно накрыла омегу, потихоньку успокоилась. Они проводили лекаря Сина, а когда за ним закрылась дверь, Сан решительно повернулся к Уёну и протянул ему руку. — Пойдём, — твёрдо сказал он. — К-куда… — пролепетал Уён, боязливо косясь на его ладонь. Сан усмехнулся и потряс рукой. — Возьми мою руку, омега, и пойдём со мной. Уён шмыгнул носом, но вложил свою ладошку в широкую ладонь Сана. Пальцы альфы сжались, и внезапно тревожное сердце омеги окутало теплом, так что он прикрыл глаза и стал дышать тише и спокойнее. Сан повёл его за собой, привёл в свою комнату и заставил присесть на край постели. — Уёни… — Голос его дрогнул, так что Уён боязливо сжался, но Сан тут же поправился и заговорил опять — мягче, ласковее: — Хороший мой, милый мой… Уёни, омежка, Лучик мой ясный… — Уён закрыл глаза и поджал губы, чувствуя, что его опять накрывает то ли паникой, то ли радостью, могучей, как волна. — Я хочу, чтобы ты стал моим мужем, Уёни. Уён опустил голову и осторожно вынул свои пальцы из ладони Сана, а потом стиснул их в замочек. — Эт-то… Эт-то потому что я б-бере… — Это потому что я не могу жить без тебя. — Сан опустился рядом с ним на колени и обнял их, поднял голову и заглянул в мокрые от слёз глаза Уёна. — Я люблю тебя, Лучик. Я умоляю тебя простить меня, я вёл себя как дурак, я… — Он туго сглотнул и повёл подбородком, борясь с волнением, которое внезапно стало накатывать на него. — …так боялся, что ты разрушишь то, что у меня было, что не заметил, как ты сам стал всем, что у меня есть. — Он взял безвольные руки потрясённого такими странными для его уха словами Уёна и прижал их к губам, а потом накрыл ими своё лицо и замер, словно принимая их покров. — Уёни, скажи… Ты сможешь быть со мной? Ты дашь мне возможность искупить свою вину? Уён молчал. Он хотел сказать, правда хотел, но в горле стоял ком, да и слова как-то не находились. Так что он просто обнял голову Сана и прижал к своей груди. И они оба замерли вот так — просто рядом. И больше никому из них не нужно было никаких слов.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!