Вернутся к фанфику

Часть 4. Фальшивая ценность пустых откровений

29 апреля 2025, 10:56
Когда Анастасия открывает глаза, на мгновение все ее тело сковывает цепями ледяного ужаса, которого она не испытывала уже слишком давно. Потому что она открывает глаза и видит рядом с собой Михаэля, чувствует его запах, слышит биение его сердца, и ей кажется, что именно таким и должен быть ее личный ад. В объятиях человека, которого она на дух не переносит. В памяти тут же всплывает калейдоскоп недавних событий, и она, облизав пересохшие губы, разочарованно вздыхает, потому что это уже действительно не смешно. Потому что, кажется, что бы она не делала, она просто-напросто не может умереть. — Как ты себя чувствуешь? — разумеется Михаэль не спит, а сторожит ее сон, словно верный рыцарь из куртуазного романа. Любая другая на ее месте давно бы уже разомлела от подобного обращения, но Анастасия не кисейная барышня, в ней давно уже нет ничего нежного и трогательного, а может и не было сроду никогда. Ей тошно от звука его голоса, так что она впервые не сдерживает себя и морщится, но все же не озвучивает этого вслух то ли из чувства приличия, то ли просто из-за того, что не хочет с ним говорить, и лишь бросает короткое: — Голова болит. Она медленно, едва ли не со скрипом, принимает сидячее положение, трёт ладонями немного зудящее лицо и тихо стонет сквозь стиснутые зубы, приходя в себя. — Нужно ещё лекарство, — Михаэль не спрашивает, а констатирует факт, и поднимается следом, попутно потягивая руку к аптечке. — Все, что мне нужно — это эвтаназия, — Анастасия все так же немногословна, у нее нет даже сил, чтобы ворочать языком — ни моральных, ни физических. — Использовать апельсин, как аналог смертельной инъекции — очень экстравагантное решение, — в тон ей отвечает Михаэль, на что девушка лишь усмехается краешком губ. — А ты, я смотрю, сразу берешь быка за рога, — хмыкает она. — Я же тебе говорила, апельсин — это фрукт греховный, а в руках женщины, физического воплощения греха, вообще смертельное оружие, так что меня не в чем обвинить. — Довольно этого фиглярства, — неожиданно в голосе Михаэля звенит сталь и сливается в унисон с тревожным звяканьем медицинских инструментов, которые он раздражённо отбрасывает обратно в сумку. Анастасия слегка приподнимает брови, это едва различимая метаморфоза на ее лице не идёт ни в какое сравнение с той бурей эмоций, которая бушует на лице мужчины, искажая его черты. У Анастасии перехватывает дыхание. Видеть всегда сдержанного, слегка ироничного немца, который привык держать лицо в любой ситуации, таким рассерженным — для нее в новинку. Ее желудок сворачивается в узел, и где-то в районе солнечного сплетения, зарождается невнятное тянущее чувство. — Ты на меня злишься? — спрашивает она почти невинно, склонив голову на бок и хлопнув глазами. — Нет, я на седьмом небе от счастья! — зло выдыхает мужчина, и упирается ладонями в столешницу, то ли для того, чтобы найти опору, то ли для того, чтобы скрыть дрожь в руках. Или же в отчаянной попытке сдержаться и не ударить бессердечную женщину напротив. Возможно, все разом. — О чем ты только думала?! О, Анастасия много думала. Ее мозг функционирует беспрерывно и бесперебойно, но все ее мысли так никогда и не находят выхода, не изливаются в слова, не вплетаются в рисунки, а просто умирают внутри ее черепной коробки и постепенно начинают разлагаться, превращаясь во что-то поистине гнилое и мерзкое. Всегда так было, она просто не умела по-другому. Поэтому и сейчас она молчит, плотно сжав губы в тонкую обескровленную линию, и просто смотрит на Михаэля, уповая на риторическую природу заданного вопроса. Потому что она уверена, что на самом деле Михаэль не хочет знать, что и именно творилось в ее голове и чего она на самом деле хотела. Но вот сама Анастасия совсем не против поговорить о чувствах и желаниях Михаэля, потому что есть призрачный шанс на то, что в кой-то веке они совпадут. — Ты хочешь меня ударить? — отвечает она вопросом на вопрос, чем застаёт Михаэля врасплох. Он чувствует себя так, словно ему только что отвесили пощечину, а затем ударили под дых, выбивая весь воздух из лёгких. — Давай же, это простой вопрос, на который ответ либо «да», либо «нет». Гораздо проще, чем ответить на то, о чем я думала. Михаэль раздражённо повел плечами, вздохнул и провел ладонью по лицу. «Да» — было бы правдой. В этот момент, в этой ярости, в этом бессилии — да, он хотел. Хотел встряхнуть ее, заставить почувствовать хоть что-то, хоть боль, хоть страх, хоть осознание того, что ее поступки имеют последствия. Хотел, чтобы она испугалась — не его, а той пропасти, в которую смотрит. Но «нет» — было правдой тоже. Потому что он не мог, потому что ему претила сама мысль вновь увидеть ее уставшее лицо с цветущими синяками и запекшимися кровоподтеками, потому что это все равно ничего бы не изменило. Потому что тогда он бы стал похожим на Рихарда. И самое страшное — она знала это не хуже него. «Ты не Рихард, я никогда не увижу в тебе Рихарда», — эти двоякие слова навсегда останутся у него в голове и ещё долго будут отдаваться призрачным эхом. Михаэль сжимает зубы так, что болит челюсть. — Ты задаешь не те вопросы, — наконец выдохнул он, и голос его звучал хрипло, будто он только что пробежал марафон. — А какие тогда? — Ты должна спрашивать не «хочу ли я», а «почему ты думаешь, что заслуживаешь это». Она замирает. Михаэль видит, как ее глаза чуть расширяются в немом изумлении — единственная реакция, выдававшая, что он попал туда, куда целился. Но через секунду ее лицо снова становится непроницаемым, но все равно в этой привычной отстранённости, в этой пустоте восковой маски, которую она на себя надевала что-то едва уловимо меняется. — А ты уверен, что хочешь услышать ответ? — Да, хочу, — говорит Михаэль уверенно и твердо, но постепенно его голос становится всё громче, почти переходя на крик. — Я хочу знать о тебе хоть что-то, хочу услышать хоть крупицу правды в порядке исключения! Анастасия едва заметно морщится от его крика, встаёт с кровати и, слегка покачиваясь, отходит к окну, словно хочет сбежать от этого разговора. Роется в кипе своих рисунков, пока наконец не выуживает наполовину пустую пачку сигарет. — Я правда хочу тебе помочь, Настя, — тихо произносит Михаэль. Он не знал, что она курила, его жена скрывала от него даже это. — Хочешь помочь — найди зажигалку. Михаэль вздыхает, качает головой, и, подойдя к судорожно роющейся в беспорядке на столе девушке, аккуратно забирает у нее пачку. — В твоём состоянии тебе лучше воздержаться от никотина, — мягко говорит он, имея ввиду то, что ее организм ещё не восстановился от аллергической реакции на апельсины, но Анастасия видит в этом другое или же просто хочет побыстрее уйти от неприятного разговора, съехав на тему ещё более болезненную и неприятную. — Со мной все нормально, это мое обычное состояние, — холодно отвечает она и потягивает руку ладонью вверх. — Верни. Михаэль сжимает пачку в руке, так что хрупкий картон мнется под его пальцами. Они никогда об этом не говорили, она не позволяла даже затрагивать эту тему, но отрицать тот факт, что с его женой не все в порядке, уже было попросту невозможно. Это было сродни откладыванию стирки в долгий ящик: кипа нестиранного белья копится и копится, пока наконец не стухнет и не начинает вываливаться из корзины на пол, мозоля глаза. И ведь ты даже не заметил, как она переполнилась, потому что вещи в нее кидал не только ты один — ее заполняли годами задолго до твоего появления, и так вышло, что именно на твои плечи легла ноша приняться за уборку. Однако ты смотришь на нее и понимаешь, что сам уже вряд ли одолеешь эту зловонную заплесневелую махину — ты попросту не знаешь, с чего начать, а значит, придётся обратиться к специалисту, который поможет покопаться в грязном белье. — Нет, — Михаэль качает головой, и его голос звучит твердо, без малейшего колебания. — Я подыскал тебе хорошего специалиста. Я не настаиваю на том, чтобы ты сорвалась и сиюминутно приняла решение, но я прошу тебя, хотя бы подумай о том, чтобы попробовать разобраться в том, что тебя беспокоит. Сейчас медицина, как и наука, идет вперед семимильными шагами, так что возможно… — Нет, — в тон ему отвечает девушка, не удостоив его даже взглядом. Она лишь немного косит глазами в его сторону и, воспользовавшись тем, что он ослабил бдительность, резко вырывает пачку у него из рук и продолжает искать зажигалку. — Настя… — Не смей. Я не хочу об этом говорить. — Почему ты не хочешь просто попробовать? — он осторожно касается ее плеча, но Анастасия лишь раздраженно сбрасывает его ладонь, поведя плечом. — Я тебе-то ничего не рассказываю, неужели ты думаешь, что я с радостью поскачу трепаться о том, что меня беспокоит, с посторонним человеком? — несмотря на дерганные и резкие движения, тон ее на удивление спокойный. Таким тоном говорят, когда люди уже все для себя решили, и их не переубедить, какие бы рациональные доводы ты не приводил в качестве аргумента. С одной стороны Михаэля это безмерно расстраивает, но с другой стороны, то, что Настя не относит его в категорию «посторонних» немного греет душу. Анастасия словами не разбрасывается и всегда следит за тем, что говорит. Теперь Михаэль это крепко усвоил. — Тогда почему ты не расскажешь мне? — Мы это уже проходили, чем меньше мы друг о друге знаем, тем безопаснее… — Те времена уже давно прошли, — продолжает Михаэль мягко, но настойчиво. — Я знаю, каково это хранить тайны и что с некоторыми из них делиться не просто тяжело, а еще и опасно, поэтому не прошу от тебя много. Я просто хочу знать, чем я могу тебя порадовать. Я ведь практически ничего о тебе не знаю, не знаю, что ты любишь, какая музыка тебе нравится, не знаю твоего любимого писателя, художника… — Гоголь, — неожиданно подает голос Анастасия, найдя наконец злополучную зажигалку и прикурив ей сигарету, распахивает окно и выпускает сизое облачко табачного дыма изо рта. Кашляет, когда крепкий табак дерет горло. — Мне нравится Гоголь. Хорошего понемногу. Закончим на сегодня откровения. Она обнимает себя одной рукой, словно отгораживаясь от него, бросив это короткое «Гоголь», как кость изголодавшейся собаке. Но Михаэль вовсе не расстроен. Это уже что-то. — И чем же он тебя покорил? — Это имеет значение? — Имеет. Иначе, как я узнаю, что ты мне не врешь, сказав первую пришедшую в голову фамилию, лишь бы я отстал? — Если не доверяешь мне, то не стоило даже начинать этот разговор. — Если бы не твоя выходка, я бы и слова тебе сейчас не сказал. — Если бы не твои навыки врача, мы бы с тобой сейчас вообще не разговаривали. Они оба замолкают. Михаэль понимает, что этот спор может продолжаться до бесконечности — Анастасия мало говорила, но это вовсе не значило, что язык у нее не был подвешен, поэтому он решает сменить тактику. — Мне вот нравится Ремарк, — легко говорит Михаэль, почти беззаботно пожав плечами и собрав часть раскиданных рисунков в небольшую стопку, присаживается на край стола, смотрит на Анастасию снизу вверх, заглядывает в ее пустое лицо, словно в зеркало, уже без надежды увидеть в нем хоть что-то, а просто потому что устал разговаривать с ее спиной. — Потому что он пишет о том, что мне близко. Он пишет о потерянном поколении и ужасах войны. А еще о том, что даже в такие времена есть место любви. Анастасия на мгновение отрывается от созерцания пейзажа за окном, и их взгляды пересекаются. Уголки ее губ слегка подергиваются, словно она силится что-то сказать, но, как это обычно бывает, сдерживает себя, поэтому Михаэль осторожно берет ее хрупкую ладонь в свою, большую и теплую, проводит подушечкой пальцев по выступающим костяшкам, борясь с желанием припасть губами к этой полупрозрачной коже, и продолжает: — На самом деле у него немного романов именно о любви мужчины и женщины, но не всегда нужно много разглагольствовать, чтобы донести какую-либо истину: женщина может предстать перед мужчиной в образе мистической нимфы, появившейся из ниоткуда, может быть отражением приземленной реальности со своими недостатками и проблемами в виде «мальчишеской худобы» или рака матки, а может и вовсе появляться тенью, пугающем напоминании об ужасном прошлом, навевая болезненные воспоминания, — Михаэль делает паузу, чтобы набрать в легкие воздуха после такой долгой и вдохновенной речи, про себя отмечая, что все, что он только что описал, каждый полюбившийся ему женский образ в той или иной степени отзывается в Анастасии. — И каждая из них достойна того, чтобы ее любили и прекрасна, когда любит в ответ. — И какая же женщина для тебя я? — неожиданно спрашивает Анастасия, которая все это время слушала его на удивление внимательно и даже позабыла про свою несчастную сигарету. Она смотрит ему прямо в глаза, и у Михаэля возникает тревожное чувство, что от его ответа сейчас зависит если не все, то очень многое. — Ни одна из них, — он качает головой. — Ты не образ-функция, а живой человек. Ремарк умел описывать женщин, но я ученый, а не писатель, и боюсь, у меня не получится описать тебя так же красиво, как это сделал бы он. — Уходить от ответа — моя прерогатива в наших отношениях, — хмыкает Анастасия, чуть наклонив голову, чтобы их лица были ближе. О, их лица сейчас в опасной близости, но все еще слишком далеко, чтобы считать это предложением поцелуя. — В этом нет ничего такого, если ты опишешь меня его словами или придумаешь что-нибудь сам. Мне без разницы. Я хочу получить ответ мой вопрос, и тогда, возможно, ты получишь ответ на свой. Так, как бы ты меня описал? Предложение более чем заманчивое, чтобы заставить Михаэля размышлять над ответом несколько долгих минут, а потом он наконец выдыхает: — «Скелет № 509 медленно поднял голову и открыл глаза». Первые строки «Искры жизни» приходят на ум сами по себе. Потому что эта история о человеке, который выжил вопреки, который не утратил желание жить. И именно такой он хочет ее видеть. Не сломленной и отчаявшейся, а стойкой и непокоренной. Михаэль хочет, чтобы ее искра жизни, которая сейчас едва теплится в ее груди, не угасла, а он поможет ее раздуть, если она позволит. Губы Анастасии медленно расплываются в довольной улыбке, искренней и почти что радостной, а затем она звонко смеется. Совсем по-девичьи, легко и беззаботно, словно он сравнил ее с нежным цветком или с невесомой бабочкой, а не с изможденным узником концлагеря. — Мне нравится, — она склоняется еще ниже, зарываясь носов в его кудри, и оставляет легкий благосклонный поцелуй на его лбу. — Скелетом меня еще не называли. — А как тебя называли? — выдыхает Михаэль, нежась в тепле этих мимолетных прикосновений. — Панночкой, — со смешком произносит она. — Вот поэтому, собственно, мне и полюбился Гоголь. — И как же к тебе прилипло такое прозвище? — Михаэль игриво улыбается и подается вперед, целуя ее в щеку, пока сама Анастасия щекочет дыханием его ухо. — Я встала из гроба, — шепчет он на грани слышимости, а Михаэль едва уловимо дергается от неожиданности. — Что? — шокировано переспрашивает он, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть в ее глаза и убедиться, что это лишь очередная ее несмешная шутка. Анастасия вновь смеется. — О, ты бы видел сейчас свое лицо, дорогой, — довольно хмыкает она, пряча улыбку за тыльной стороной ладони. — Расслабься. Просто у моей семьи возникли некоторые трудности, и нам с бабушкой пришлось переехать из Москвы в деревню, где у нее был дом. А ты сам понимаешь, что во мне попервой видели лишь столичную фифу, вот и прицепилось. — Ты точно когда-нибудь меня в могилу сведешь своими шутками, — Михаэль укоризненно качает головой. — Ну, в каждой шутке, как говорится… — Настя, — серьезно обрывает ее он, встает на ноги и теперь, глядя на нее сверху, говорит: — Не шути с такими вещами. — Как скажешь, больше не буду, — покладисто кивает она и позволяет себя обнять. — И никаких тебе больше апельсинов. — Безусловно. — И к врачу мы с тобой пойдем. — Маловероятно, но я не хочу портить момент, поэтому позволю тебе тешить себя надеждой. Михаэль лишь закатывает глаза, но решает не настаивать, по крайней мере сейчас. Момент действительно прекрасный, но все же есть другой момент, который его беспокоит, причем с тех самых пор, как он вернулся из своей командировки, и его необходимо прояснить, когда Анастасия как раз так кстати разговорилась. — Ты сказала, что твои родители были учеными, «не последними людьми в стране»… — медленно и осторожно начинает Михаэль, припоминая ее вчерашний рассказ. — Так что же случилось, что тебе пришлось уехать? — А вот этого я тебе уже не скажу, — тон ее снова делается холодным, и она отстраняется от него. — Слишком уж большой разбег от любимого писателя до тайн моего прошлого, не находишь? Анастасия снова берется за сигареты. Вся ее двойственность порой его невероятно раздражает. Она словно кошка, которая ластится в один момент, а через секунду уже выпускает когти и раздирает руки до крови. Она играет с ним. А может и не играет. Он уже ни в чем не уверен. Единственное, что он точно знает, — это то, что тема разговора сейчас слишком важная, чтобы опять пойти у нее на поводу и спустить все на тормозах. Это, конечно, не вопрос жизни и смерти, но он должен знать, потому что сейчас от ее ответа зависит их дальнейшее будущее. — Тогда хотя бы скажи, что связывает тебя и Министра Промышленности СССР.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!