День 40

Привет, Тэ. Ты так и не пришёл ко мне во сне, поэтому вчера я сам сходил на твою могилу и оставил там твои любимые орхидеи. Прости, что так долго не навещал тебя, просто мне было страшно. Но вчера я почувствовал необходимость прийти и попросить прощения. Я так долго сидел у твоей могильной плиты и плакал, что потерял счет времени... Прости, если потревожил тебя своей истерикой. Я вернулся и сразу схватил твой дневник. Долго держал его в руках. Переворачивал. Взвешивал в ладони, будто бы он мог сказать мне что-то ещё, даже без чтения. Но потом всё-таки открыл. Аккуратно и медленно. Будто боялся ранить кого-то внутри. Страница написана полгода назад. Ты писал чётко, красиво, возможно надеялся, что кто-нибудь это прочитает. Может быть, я? Не знаю.

«Сегодня мы остались на площадке после тренировки. Он устал. Сел прямо на асфальт и смотрел в небо, щурясь.

Я лёг рядом и мы молчали.

Молчание с Юнги — как музыка. Оно не звенит, не давит. Оно обволакивает. В нём можно дышать полной грудью и чувствовать себя комфортно.

Он повернулся и спросил, почему я всегда остаюсь дольше всех, если тренировки окончены.

Я соврал — сказал, что просто люблю баскетбол.

А правда была в том, что я люблю его силуэт в закатном свете. Его волосы, прилипшие ко лбу. Его голос, когда он устал и говорит шёпотом.

Это любовь, которой нельзя быть.

Но она есть, и болит под рёбрами.

И я не знаю, как жить с ней внутри, если она никогда не сможет выйти наружу.»

Насколько же много ты чувствовал, Тэ?.. Ты не просто страдал. Ты жил этой любовью. Каждый день. И я был рядом... И даже не понимал... Я не знаю, как бы изменилась наша история, если бы ты признался. Не знаю, любил ли я тебя так же, как ты любил меня. Но я знаю, что никто не смотрел на меня так, как ты. И никто уже, наверное, не будет. Сегодня весь день не мог собраться с мыслями. Завтрак остался нетронутым. Сходил на площадку, но не смог остаться. Даже мяч держать было тяжело. Всё время ловлю себя на том, что хочу тебе рассказать: о погоде, о фильме, о том, как мне грустно или страшно. Но ты не отвечаешь. Ты — в этих страницах. Ты — в воспоминаниях. Сокджин-хён сегодня написал мне сообщение. Спросил, как я. Наверное, тоже беспокоился, потому что я перестал приходить. Если приду, то придётся рассказать о твоём дневнике. А я пока не готов делиться им с кем-то. Я долго не отвечал. А потом написал: «Я в порядке. Мне лучше. Завален учёбой и тренировками». Солгал. Я не в порядке, и мне совсем не лучше... Он ответил: «Путь к улучшению может быть долгим. Позволь себе идти медленно.» Я не знаю, как медленно идти, если каждый шаг — по осколкам. Но я иду. Я правда стараюсь, но словно что-то тянет меня назад. Я долго не мог решиться открыть твой дневник сегодня. Не после вчерашнего. Но тянуло. Знаешь… как тянет к ране — взглядом, пальцем, чтоб ковырнуть. Больно, но не можешь не трогать. Открыл страницу. И будто удар под дых.

«Всё чаще мне хочется просто исчезнуть. Испариться. Провалиться в ад... Хотя, по ощущениям, я и так в аду...

Сегодня он пришёл с ней. Она держала его за руку, смеялась, когда он промахнулся по кольцу. А я смеялся вместе с ними. Даже громче. Потому что если не смеяться — заплачешь.

В груди что-то будто треснуло вместе с этим смехом.

Мне больно смотреть, как она касается его, так легко, так свободно.

Я сам хочу это делать! Не так, чтобы это было странно. Просто — держать его за плечо подольше. Обнять крепко после игры. Провести ладонью по волосам, когда он злится.

Но я не могу.

Потому что я «просто друг». Потому что я — «Тэхён, клоун», который всегда в шутку, всегда с улыбкой.

Я научился прятать любовь под шутками. Смеяться, когда внутри всё кричит и плачет.

Он даже не смотрит в мою сторону так, как я смотрю на него.

Это же не его вина.

Это моя боль.

Мой крест.

Моя тишина.»

… Я больше не смог читать, потому что заметил расплывшиеся следы на бумаге, вероятно от слёз... Ты плакал, пока писал это, Тэ?.. Боже, мой мальчик... Я тоже плачу сейчас... Боль не в том, что ты меня любил. Боль — в том, как глубоко ты был одинок. Прямо рядом со мной. На расстоянии вытянутой руки. В моей жизни. В моей команде. В моей комнате. А я не знал. Я не видел, как тебе тяжело. Ты смеялся громче всех — и мне казалось, что ты счастливее всех. Ты хлопал по плечу, дурачился, подшучивал над нами с ней… А внутри ты медленно умирал. Теперь я начинаю ненавидеть каждый день, когда мог, но не обнял тебя... Я вспоминаю, как ты однажды сказал: «Может, я когда-нибудь напишу книгу. О том, как незаметно сгорают те, кто всегда всех веселит». Ты сказал это с сарказмом. А я засмеялся. Я не понял. Прости. Прости меня за это. Я весь вечер пролежал, уткнувшись в твою толстовку. Ту самую, которую забрал вместе с дневником. Она до сих пор пахнет тобой. Я держался за неё, как за якорь. Потому что иначе бы утонул. Не знаю, как быть дальше. Но я здесь. Я с тобой. Пусть уже и поздно.

Твой Юнги.