Часть 5

Темно. Дышать трудно. Где-то за тонкой стенкой потрескивает лампа, и ветер с улицы выдувает в щели холодный воздух. Запахи гнили, древесной пыли… и крови. Юноша с трудом открыл глаза. Цепи. Холодные, врезающиеся в запястья. Руки зафиксированы, ноги тоже. Тело не слушается, всё внутри будто затопило тяжёлым свинцом. Ровер пробует пошевелиться — напрасно. Боль в боку — тупая, но настойчивая, как чужое дыхание на шее. Где-то рядом — чьи-то шаги. Скар. Он чувствует его прежде, чем видит. По запаху. По биению крови — быстрой, живой. Тот появляется в поле зрения, как всегда — без предупреждения. Легко, почти небрежно. В одной руке — кружка, во второй — кинжал. Он больше не скрывает себя за привычным равнодушием. Лицо расслаблено. Взгляд — оценивающий, даже чуть насмешливый. — Проснулся, — бросает он и, не дождавшись ответа, садится рядом на край скамьи. — Я уж думал, придётся звать некроманта. Хотя, в твоём случае, может, и сработало бы. Ровер молчит. Он не может — нет сил. И не хочет — отвращение греется под кожей. Его взгляд — усталый, но не сломленный. Скар кивает, будто понял. — Ничего не скажешь? Даже «предатель», или «трус», или, скажем… «ублюдок»? — он склоняет голову. — Жаль. Я бы не обиделся. Наверное. Он ставит кружку на скамью рядом. — Хотя мне почему-то кажется, что ты всё ещё уверен, будто выше меня. Даже сейчас, когда почти истекаешь на цепи. Ровер чуть хрипит, пробуя говорить. Горло сухое, голос шершавый: — Ты… пытаешься усидеть на двух стульях. — Но кого я выбрал в итоге? — Скар наклоняется ближе. Тепло от его тела давит. — И ты это знаешь. Не притворяйся, что всё так неоднозначно. Я убил их. Из-за тебя… — он запинается, затем усмехается. — Зачем нам с тобой говорить о ком-то другом, если есть только мы, верно? Ровер отворачивается. Жажда давит изнутри. Он чувствует, как клыки ноют, словно у младенцев дёсны на молочные зубы. Это инстинкт. Животный. Противный. Из-за потери крови жажда усилилась. Безумно сильно хотелось набросится на мужчину рядом, по-зверски вгрызться в его тело и осушить полностью. — Пей, — говорит Скар. Ровер поворачивает голову. Тот держит запястье. Прямо перед лицом. — Ты ведь хочешь. Я чувствую. Даже сейчас ты дрожишь. Или это от злости? — Убери, — выдыхает Ровер. — Не нужно. Скар смотрит несколько секунд. Потом убирает руку. Медленно. Почти разочарованно. — Ну конечно. Твой святой самоконтроль. Достоинство графа. Вампира. Полубога, наверное. — Он встаёт. — А ты знаешь, как ты выглядишь? Как обглоданная кость. Смешно! Он ходит по комнате, от стены к стене, будто зверь. — Я хотел, чтобы ты понял: всё не случайно. Ты… ты нужен мне, Ровер! — По спине бежат мурашки. К нему впервые обращаются в таком тоне. — И не как граф, — продолжает глагольствовать мужчина. — А как — настоящий. Слабый. Живой. Зависящий от меня. — Он поворачивается — резко, и его глаза впервые выглядят настолько раздосадовано. — Но ты упрям. Даже на грани смерти. Ровер с трудом поднимает голову. Голос — сдержанный, но колкий: — Жаль, что тебе нужно, чтобы кто-то зависел от тебя, чтобы чувствовать себя значимым. Тишина. Скар делает движение и оказывается почти что впритык, но не трогает. Только смотрит. Потом выдыхает и отступает. — Сломаешься, — говорит он тихо. Не как угроза. Как факт. И уходит из помещения. Просто исчезает, растворяется в темноте, не издав и звука. Ровер остаётся один. Цепи жгут. Но голод жжёт сильнее. Он прикрывает глаза и говорит сам себе — тихо, не слышно: «Не сейчас. Не так». Но тело предаёт. И только тишина в ответ.

***

Дождь начался ещё до рассвета. Тихий. Он стекал по деревянным ставням, стучал по крыше размеренно, будто кто-то считал время. Роверу казалось, что в этом стуке есть ритм, что за ним можно спрятать скрытый смысл. Он надеялся, что дождь скроет дрожь в пальцах и жар под кожей. Он не спал. Не мог. Где-то в груди всё вибрировало, как натянутая струна. Мысли путались: отрывки памяти о нападении, об огне и крови, и о том, как Скар… Он сжал зубы. «Достаточно.» Тело не слушалось. Связки в плечах ныли от долгого нахождения в одном положении. Раны горели. Он чувствовал, как кожа натянута над местом укуса стрелой, что пробила его бок в бою. Слишком близко к сердцу. Слишком глубоко. А главное — он был один. Только под полдень, когда дождь стал слабеть, и сквозь мокрые облака пробились первые проблески дневного света, дверь наконец скрипнула. Ровер не повернул голову. Лишь дрогнул чуть. Скар вошёл. На нём была чужая куртка, измазанная грязью. На сапогах — следы болотной травы. В одной руке он держал свёрток, в другой — сухое полотенце. Волосы отсырели, несколько светлых прядей прилипли к щеке. Он выглядел так, будто только что вышел из боя… или охоты. Но взгляд его был — ясный. — Доброе утро, граф, — произнёс он без обычной насмешки, почти лениво, будто то, что происходило ночью, и не стоило внимания. — Надеюсь, вы не скучали без меня. Ровер не ответил. Он не хотел показывать мужчине ни одной своей эмоции. Даже раздражения. Только тишину. Скар усмехнулся и поставил свёрток на стол. Начал разворачивать что-то — бинты, пару старых склянок с зелёной жидкостью, иглу, даже нож. — Удивительно, но здешние отшельники держат лекарства получше, чем в столичных аптеках, — проговорил он, не глядя. — Хотя, возможно, они просто не торгуют с теми, кто не умеет договариваться. Он подошёл ближе, присел рядом и аккуратно начал убирать одежду у раны. Ровер дёрнулся, но цепи не позволили уйти. — Тсс, — прошептал Скар. — Не дергайся. Я же не хочу снова резать. Пока. Ровер посмотрел на него. — Всё это… для чего? — Для чего? — Скар на мгновение поднял глаза. — Для того, чтобы ты жил. Хотя, честно говоря, у меня были другие планы, когда мы выезжали. Очень другие. — Он замолчал, убирая окровавленные лоскуты ткани, обрабатывая рану. Руки его были быстрые, точные. — Но когда я увидел, как ты упал, — голос стал ниже, — я понял: я хочу, чтобы ты остался в живых. Не как хозяин. А как… — Как пленник? — Оборвал его Ровер. Скар посмотрел на него. Долго. — Как собственность, если хочешь. Но не вещь. Нечто между. Что-то моё. — Он осторожно провёл пальцами по его шее, не касаясь кожи. — Ты думаешь, я хочу видеть тебя сломленным? Нет. Я хочу видеть, как ты выбираешь. Как ты сам идёшь ко мне. Потому что больше некуда. Ровер хрипло засмеялся. Горько. — Ты с ума сошёл. — А ты — умираешь, — Скар встал. — И всё ещё слишком гордый, чтобы взять руку, которую тебе добровольно протягивают. Он подошёл к двери, остановился. — Как бы не хотелось, но я не дам тебе крови. Не сегодня. Хочешь доказать, что выстоишь? Покажи. Но запомни: у тебя не будет второго отказа. Он вышел, и дверь закрылась за ним. Ровер остался. На губах — железо. В голове — жар. А внутри — неопределённость. Слишком сложно переступить через себя и предать собственные идеалы, которые въелись в разум с ещё мальчишеского возраста. В памяти всплыли отрезки прошлого. — Матушка. — Произнёс юноша одними губами. Силы покидали его тело. — Если так продолжится, то мы скоро встретимся. Наконец.