Часть 6

Воздух в помещении напоминал болотную воду — тяжёлый, неподвижный, с привкусом чего-то несказанного. Снаружи шуршали деревья, тихо, почти осторожно, словно даже лес знал — здесь творится что-то, что лучше не видеть. Ровер уже не различал времени. Он то проваливался в беспамятство, то просыпался от пульса в висках, то просто лежал, считая удары своего сердца. С каждым часом их становилось меньше. Жажда была в каждом нерве. В горле — сухой огонь. В голове — туман. Он не звал. Не стонал. Только лежал. Когда дверь открылась, он не сразу понял, что это не очередной бред. Только когда в воздухе проскользнул запах — кожи, пепла, металла и… крови — он открыл глаза. Скар вошёл тихо. Без слов. Он подошёл к кровати, сел рядом. Его пальцы скользнули по прядям волос Ровера, откинули их со лба — почти ласково. — Ну что, — произнёс он наконец, и голос его был тише, чем обычно. Глубже. — Хочешь быть героем до конца? Умереть во славе своего упрямства? Ровер смотрел в потолок. — Лучше умереть свободным, чем пить из рук предателя. — Еле слышно произнёс он, устало прикрывая глаза. Хотелось отвернуться, но не было сил даже чтобы нормально дышать. Казалось, словно на его грудной клетке кто-то восседает, насмешливо улыбаясь, любуясь его настойчивостью и приверженности собственным принципам. Скар вздохнул. Снял перчатку, провёл кончиком кинжала по собственному запястью. Тонкая линия крови выступила почти сразу. Тёплая, живая. Он наклонился ближе. — А если я не предал? Если это я выбрал тебя… а не их? Ровер отвёл глаза. — Слишком поздно. — Нет. Поздно будет, когда ты станешь прахом, — Скар поднёс запястье к губам графа. — Сейчас — самое время. Сделай выбор. Я даю тебе его. Он не касался. Не заставлял. Только держал руку рядом, дразня — запах, тепло, близость. И Ровер… Он зажмурился. Всё в нём сопротивлялось. Гордость, обида, даже инстинкт выживания — всё спуталось, как клубок ядовитых змей. Но тело дрожало, губы дрожали. Он чувствовал, как внутренняя грань рушится, как ломается что-то, что казалось вечным. Он повернул голову. — Клятый пастушонок, — прошептал он. — Я ненавижу тебя. — Знаю, — шепнул Скар. — Но ты будешь пить. И Ровер вгрызся. Осторожно, почти неуверенно сначала. Потом жадно. Молча. Словно проглатывал сам факт своего поражения вместе с кровью. Кровь текла тёплой рекой — со странным вкусом — не совсем человеческим, как будто Скар был чем-то большим. Или меньшим. Скар замер, чувствуя, как его пульс уходит в другого. Он не отстранялся. Наоборот — прижался ближе, одной рукой обняв шею Ровера, другой сжимая его плечо. Держал крепко. Властно. — Вот так… Хороший мальчик. — Он усмехнулся, хваля парня, словно пса, что выполнил команду после долгих тренировок. — Теперь ты — мой. Ровер не ответил. Он пил. Потому что выбора больше не было. Потому что голод и желание жить, дабы после отомстить — оказались сильнее.

***

Боль ушла. Осталась лишь тяжесть — тупая, ноющая, почти телесная обида, как после пощёчины, которую ты принял, потому что выбора не было. Жажды больше не было. Вместо неё — пустота. И тишина. Ровер лежал, глядя в потолок. Тот самый, со следами копоти от свечей, с небрежными трещинами в древесине. Ничего не изменилось. Но всё было другим. Теперь он знал, как звучит голос этого наёмника, когда тот чувствует себя победителем. Он знал, как пахнет его кожа, как смеётся он, не размыкая рта, и как внимательно может смотреть в самый момент слабости. И он знал: теперь всё будет иначе. Когда дверь скрипнула, Ровер даже не пошевелился. Скар вошёл с кружкой и куском тёплого хлеба. — Очнулся, красавец. — Его голос звучал почти радостно, слишком светло для этих стен. — Бледноват, но жив. Ровер не ответил. Нужно экономить силы. Скар поставил кружку на тумбу и присел рядом, запрокинув голову, наблюдая за ним с откровенным удовольствием. — Как ощущения? Он подался ближе, опёрся рукой о матрас рядом с плечом Ровера. — Дело не в власти. И не в унижении. А в тебе. В том, как ты всё ещё не понимаешь, насколько ты уязвим. Он наклонился. — Я не хочу тебя разрушить. Я хочу, чтобы ты разрушил себя сам. Ради меня. Ровер не отстранился. Он просто смотрел. Потом прохрипел: — А если я выживу… и верну себе всё? — Вернёшь? — Скар засмеялся тихо, но не издевательски. Скорее… устало. — Верни. Я не держу тебя цепями. Только тем, что ты сам принял. Он протянул ему хлеб. — Ешь. Мы надолго здесь. Я, ты и твоё упрямство. Ровер не взял. — И если я умру? Скар снова поднёс кружку. — Тогда я тебя похороню. Лично. В поле. Под солнцем. С мечом в руке. Как героя, которого никто не помнит. Молчание между ними — не пустота, а напряжение. Ровер наконец взял хлеб. Скар встал. — Я пойду. А ты подумай. Ты можешь быть моим пленником. Или можешь быть моим союзником. Или ещё кем-то, — неопределённо добавил он. — Реши, кем хочешь быть. Я дам тебе времени, сколько потребуется. Он вышел, не обернувшись. А Ровер остался, ощущая, как под рёбрами, в самой глубине, вновь рождается голод. Но теперь — не к крови, а к присутствию.

***

Они были вдвоём уже несколько дней. Где-то глубоко в дремучем лесу, в заброшенной охотничьей хижине, с прогнившей крышей, запахом влаги и следами зверей в глине у порога. Это место не принадлежало ни одному из них, и, наверное, потому здесь и можно было оставаться так долго. Скар всегда вставал первым. Уходил на охоту, или просто исчезал — проверять ловушки, сушить травы, возвращаться с сухими ветками или рыбой. Готовил молча. Ещё молча садился напротив и наблюдал, как Ровер ест. — Чтобы силы вернулись, — бросал он просто, как будто забота у него в крови. Ровер ел. Сдержанно. Он всё ещё чувствовал, как тело слабеет при попытках двигаться. Кровь, что он тогда выпил, спасла ему жизнь, но не вернула власть. Это раздражало. Он не благодарил. Не ругался. Просто смотрел. — Ты не спрашиваешь, куда мы пойдём дальше, — однажды заметил Скар, вытирая кинжал. Ровер откинулся на жёсткую койку. — Потому что ты всё равно не скажешь. — А ты не приказываешь. — Потому что у меня нет меча. Пока. Скар усмехнулся, не отводя взгляда. — Всё ещё мечтаешь отрезать мне голову, милорд? — Не голову, — спокойно ответил Ровер. — Я бы начал с языка. Чтобы ты перестал звучать, как будто подчинил меня. Тишина. Скар положил нож. — Я пытался выжить. — За счёт меня. — И всё же я здесь. С тобой. — Он подался ближе, локтем опершись о колено. — Убил тех, кто должен был прикончить тебя. Стащил в этот лес. Ухаживал, поил, кормил. Разве ты не видишь, что я выбрал сторону? — Я вижу, что ты выбираешь удобство. Ровер сел. Его спина всё ещё болела, но в осанке теперь чувствовалась прежняя сила. Взгляд — холодный, точный. — Ты хочешь власти надо мной. Ты не предан. Ты зависим. От власти, от контроля, от того, чтобы я слабее. Но ты ошибаешься. Я не твой питомец. Скар подошёл. Не быстро — размеренно, не по-псовому. Он присел перед Ровером на корточки и заглянул в глаза. — Нет. Не питомец. — Его голос стал тише. — Моё упрямое, раненое, гордое достижение. И я буду рядом, пока ты не перестанешь бороться… или пока не сможешь убить меня. — Он протянул руку, касаясь огрубевшей кожей щеки брюнета. — Всё, что я делаю — чтобы ты запомнил: никто, кроме меня, не будет рядом, когда ты слаб. Только я. Потому что я уже принял твой яд. И мне понравилось. Ровер отстранился. Лёг снова, как будто разговор его утомил. — Уходи. — Как скажешь, — отозвался Скар, вставая. — Но ты же знаешь — я вернусь. Когда стемнеет. Или когда ты снова захочешь есть. Или пить. Или… меня. И он ушёл. А Ровер лежал, слушая, как хрустит пол под его шагами. Стадия принятия ещё не наступила. И не наступит, наверное.