Часть 9

На третий день молчания Ровер не выдержал. Скар не звал. Не звал специально. Слишком гордо, слишком упрямо, слишком издевательски. Но всё же в этой тишине было что-то тревожное. Что-то, что сидело под кожей, как заноза: незаконченная фраза, невыдохнутое имя. А может, это была просто вина — глухая, липкая, как вино, пролившееся на пергамент. Ровер остановился перед массивной дверью кухни. Изнутри доносился тихий гул, редкие удары ножа о доску, шелест свежего теста. Он толкнул створку и вошёл. У камина, как всегда, стоял он — человек с руками, пахнущими специями и хлебом. Седина окрасила виски, но движения были уверенные, сильные. Повар поднял взгляд — и улыбнулся. Не поклонился, не изогнулся, просто встретил, как встречают того, кого знают слишком давно, чтобы притворяться. — Ты выглядишь, как человек, проглотивший шило, — заметил он, оттирая руки о полотенце. — Впрочем, ты всегда так выглядишь, когда чувствуешь что-то людское. Ровер вздохнул и подошёл ближе, опершись о край дубового стола, садясь на стул рядом. Тёплый аромат выпечки напоминал ему о чём-то далёком и, кажется, утраченном. — Мне нужно, чтобы ты кормил его нормально, — выдал он. — Не остатками, не тюремным пайком. Как… как человека. — Пастух, которого ты держишь на цепи? — спокойно уточнил повар. Ровер нахмурился, но ответил кивком. Повар поставил перед ним чашку с каким-то травяным отваром, но юноша не притронулся. — Ты не спрашиваешь, почему я подчинился твоим родителям, когда они сгорели в собственном имении, — сказал повар, вытирая нож. — Почему остался, когда все разбежались. — Потому что ты был предан. — Нет, — он хмыкнул. — Потому что ты тогда сидел в пепле, прижимая к себе останки матери, и не говорил ни слова. А потом — велел заколоть всех, кто был в тот день на службе. Мне — нет. Ни слова, ни удара. — Ровер сжал пальцы. — Я видел, как ты пытался вырезать из себя ярость. Как искал, на ком бы её выместить, кроме себя. Ты всё ещё ищешь. Молчание повисло. Кухня вдруг показалась тише обычного. — Он что-то с тобой делает, этот мальчишка с разными глазами. Словно кусает тебя изнутри. Я это вижу. Все видят. — Он… — Ровер отвёл взгляд. — Он сводит меня с ума. Его кровь, его голос, его непокорность… всё. Я не могу дышать, когда он рядом. Но не могу дышать и без него. Это как болезнь. — Брюнет устало положил голову на согнутые руки уперевшись локтями на край стола. Вскоре голова наклонилась и его пальцы зарылись в темные пряди, сжимая те, словно надеясь, что это поможет разобраться в собственных чувствах. Повар усмехнулся: — Это жизнь. Привыкай. Смерть у тебя уже была. Он развернулся и продолжил готовить, как будто разговор никогда не случался. — Принеси ему суп. Не слишком горячий. Он любит, когда можно хлеб макать, — бросил Ровер, направляясь к выходу. — И подай что-нибудь из хорошего чая. — А ты сам? — тихо донеслось вслед. — Когда в последний раз ел, как человек? Ровер не ответил. Он уже закрыл за собой дверь.

***

Скар уже не смеялся вслух — азарт, некогда фонтанирующий сквозь колкие слова, осел где-то глубоко внутри, как угли, дышащие жаром. Он сидел у окна, ссутулившись, смотрел на вечернее небо, изрешечённое крыльями птиц и багровыми прожилками облаков. Цепь звякала всякий раз, как он поправлял ногу, не то с нетерпением, не то просто из рассеянности. Он почти не говорил. Даже Ровер, привыкший к постоянным подначкам, язвительным полунамёкам и сухим ухмылкам, заметил это первым. Покой — непривычный, тревожный. Ровер заходил редко. Носил воду, еду — то, что приказал однажды сам. Говорил мало, взгляд скользил мимо, будто не хотел встречаться глазами. Будто боялся, что этот человек снова затянет его в своё кружение, лишённое логики, причин и выхода. — Ты боишься, что я тебя снова предам? — спросил Скар однажды, не оборачиваясь. Ровер замер. В дверях, в полутени, словно статуя. Скар хмыкнул, но улыбки не последовало. Он выглядел усталым. Не физически — глубже. — А может, ты боишься, что я уже не пытаюсь проявить себя? Тишина повисла между ними, густая, тяжёлая. — Я думал, ты будешь наслаждаться этим, — тихо добавил он, — победой. Подчинением. Или чем ты там живёшь, граф? Ровер подошёл. Не быстро, не резко. Просто шагнул ближе, сев напротив. Его руки были спокойно сложены на коленях, голос — ровный: — Ты не подчинён. И не побеждён. Скар обернулся впервые за дни. Один его глаз был тенью, второй — вспышкой. Взгляд, от которого у Ровера сердце проваливалось в живот. Но он не отвёл глаз. — Тогда зачем ты держишь меня здесь? Ровер не ответил сразу. Его взгляд чуть дрогнул — не от страха, от чего-то более… хрупкого. — Ты сам выбрал этот путь. А ещё… Потому что если отпущу — ты исчезнешь. Скар удивлённо моргнул. На мгновение в его взгляде мелькнула пауза — не уязвимость, но что-то почти живое. Затем он снова фыркнул, но без прежней бравады. — Ты ведь боишься остаться один? Но я же тебе уже говорил.

***

На следующую ночь дверь в комнату оказалась не запертой. Цепь всё ещё звенела у кровати, но ключ лежал на подоконнике, а рядом — чёрный плащ, сшитый на заказ, и ножны с кинжалом. Скар сидел с этим всем, не касаясь. Долго. Он смотрел на окна, на луну, потом на стену. Ровер так и не пришёл в ту ночь. Ни через день. Ни через два. Слуги, конечно, по три раза заходили, дабы принести еду, но и словом не обмолвились, даже когда мужчина задал вопрос о том, где граф. На третий — Скар поднялся. Снял цепь. Ушёл в коридор. Шёл по пустому дому, ощущая только эхо собственных шагов и запах старого дерева. В одном из холлов он остановился. У камина, рядом с креслом, лежала раскрытая книга. На столе — почти допитая чашка зелёного чая с мятой, запах которой пропитал воздух вокруг. Такой же терпкий, как и тот, кто его пил. Скар провёл пальцем по ободку чашки, будто прикасаясь к чужому присутствию. Потом сел. Не спеша. Раскрыл книгу. Он не знал, зачем остался. Или знал, но не признавался. Пока. По крайней мере, самому себе. А уж тем более он не признается о причине самой причине этого поступка.

***

Ночь выдалась тихой. Слишком. Поместье дышало мерно, как зверь после охоты, впавший в короткую дрёму. За окном ветер трепал крону старого дуба, тени от ветвей плясали по стенам спальни, будто шептались о чём-то недозволенном. Ровер лежал на кровати, не сомкнув глаз ни на минуту. Жажда вернулась — не как острый голод, а как шелест под кожей, зуд в горле, муть в голове. Она не терзала яростно — нет, теперь она была хитрой, тягучей, цепкой. Как змея, обвивающая грудную клетку. Он пытался не обращать внимания. Перебирал мысли. Вспоминал книги. Разговоры. Холод. Но запах крови, осевший вокруг, казался вдруг невыносимо ярким. Ровер встал, не раздумывая. Тихо прошёл по коридору, остановился перед дверью. Вдохнул. Раз — два. Скар был внутри. Сидел на полу, прислонившись к стене, в полутени. Гетерохромные глаза светились в темноте, как у хищника. — Опять не спишь? — спросил он, лениво вытягиваясь. — Не спится, — ответил Ровер, сухо, стараясь говорить ровно. — Прости за беспокойство. — Ты же не за извинениями пришёл, — Скар усмехнулся, голос будто растёкся по комнате. — Ты снова голоден. Ровер ничего не ответил. Взгляд задержался на его ключице, на той точке, где пульс бился под кожей. Чувства подступали к горлу, разум же пытался держать их на поводке. Парень взглотнул, дёрнув кадыком. Скар, заметив колебание, встал. — Хочешь — бери. Или уходи. Твоя гордость всё равно сдохла в том лесу, — он усмехнулся, подходя ближе. — Хотя… — Он потянулся к пуговицам рубашки. Сорвал первую, потом вторую. Не торопясь. Легко. Почти дразняще. — Ты же не просто пить хочешь. Ты хочешь меня, граф. Давно уже. Ровер стиснул зубы. — Перестань. — Почему? Потому, что я прав, а ты сам себе боишься признаться? — Скар шагнул ближе. — Прими тот факт, что тебя влечёт ко мне. — Рубашка уже была сброшена, ткань скользнула с плеч. Он стоял перед ним почти обнажённый, тело в полутьме и еле заметные раны от прошлых укусов. У Ровера помутилось в глазах. Он отступил. Сделал вдох. Потом другой. Но разум сдался первым. Он вновь шагнул вперёд, схватил Скара за талию и повалил на кровать, прижимая спиной к матрасу. Его лицо было рядом, дыхание сбилось, губы дрожали. — Ты… — прохрипел он. — Ты только и ждёшь этого. — А ты — только и мечтаешь, чтобы сорваться, — прошептал Скар в ответ, с вызовом, с лукавством. И Ровер вгрызся в его шею. Не с яростью — с безысходной нежностью. Медленно. Глубоко. Горячая кровь хлынула в рот, насыщая его изнутри. Вкус — дерзкий, живой, обжигающий. Почти как сам Скар. Тот выгнулся под ним, не сопротивляясь. Наоборот — подался ближе. Руки, теперь свободные, прошлись по спине Ровера. Ласково. Почти нежно. Почти… привязчиво. — Тебе меня не забыть, — прошептал он. — Даже если прикажешь себе забыть. Ровер замер. Он отстранился, кровь стекала с губ, пальцы дрожали. Он смотрел в лицо Скара — и не знал, кто из них теперь кому пленник. — Что ты со мной сделал?.. — глухо спросил он. — Я просто остался, — ответил Скар. — А ты позволил. Молчание. Снаружи ветер усилился, будто хотел сорвать крышу, чтобы влезть внутрь и увидеть, как два человека медленно, мучительно… начинают нуждаться друг в друге. Ровер склонился снова, прикоснулся лбом к лбу Скара. И в этом соприкосновении было всё: жажда, страх, срыв, потребность. Они молчали. Но в молчании читалось главное. Теперь они не смогут разойтись. Даже если захотят.