Вернутся к фанфику

I. Глава 20. Утони в луже, чтобы не пришлось переплывать море

11 сентября 2026, 16:01

Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.

      Карла       Я спешу убраться подальше от экранов, гула, отсветов телевизора. Что-то во мне разбивается, и осколки вонзаются во внутренности, вызывая кровотечение. Фигурально, конечно. Хотя ощущается… дерьмово. Я провожу ногтями по стене до скрипа, оставляя мелкие царапины. Может, Капитолию от этого будет больно. Я фыркаю и перехожу на бег. Я быстро спускаюсь по лестнице, не задумываясь об этажах и ныряю в случайный коридор. Здесь полумрак, и я жмусь к стене, пытаясь скрыться в темноте, раствориться в ней. Нелепо. Просто нелепо. Я сильнее, чем нужно, топаю ногой. Сука. Прокусываю губу, и она становится солоноватой от крови. Так легче. В груди и горле жжет. Я вдыхаю через нос и выдыхаю через рот, и скоро становится лучше. Наверное, Вуф уже знает. Надо вернуться и собрать вещи. Вернуться… Вместо этого я иду вперед, все сильнее теряясь в ответвлениях служебных коридоров. Я проиграла. Не справилась. Просто облажалась. От это хочется взвыть, но в то же время я хочу быть в глубокой тишине и никогда больше ни с кем не говорить. Мона видела? Хоть бы она была на работе. Пожалуйста, пусть работает. Стены я больше не царапаю, но веду по ним пальцем, и их шероховатая поверхность успокаивает. — Я это решу, слышишь? Я резко останавливаюсь, врезавшись в стену из чужой тайны. Мужской голос звучит напряженно и низко. — Элли… В ответ раздается мычание. Влажный, звонкий звук говорит о том, что они, скорее всего, целуются. Ладно, почему бы не сменить жанр на мелодраму? Голос мужчины становится еще тише, и я подбираюсь чуть ближе. — Я вытащу тебя отсюда. Ты будешь работать в моем загородном доме, ты будешь в безопасности. И он тоже. Она снова мычит в ответ, и я задумываюсь, есть ли у нее язык. — Я позабочусь о тебе и о ребенке. Я позабочусь. Любопытство подталкивает меня заглянуть за угол и посмотреть, кто говорит. Верна ли моя догадка? Эта Элли — безгласая? И что за ребенок? И кто ее целует? Кажется, безгласым запрещены любые связи, а в особенности с теми, у кого есть язык. Лезть в личное нельзя, а если очень хочется? Я бесшумно шагаю вперед. Они стоят в полумраке ниши, едва различимые. Но мне нужно видеть лица, чтобы изумиться. На нем форма миротворца, а она и правда безгласая. Я прищуриваюсь, разглядывая их. Ее волосы почти белые и собраны в высокий пучок. Он широкоплечий и высокий, просто огромный. И его одежда сияет белизной. Он позаботится о ней? Он подписывает ей смертный приговор каждым прикосновением. А себе — лет двадцать каторжных работ. Рисковать своей жизнью ради «любви» — глупость. Я точно не делаю никакого неверного движения, не издаю никакого звука, но он вдруг оборачивается, словно почуяв мое присутствие. Дерьмо. Ледяные, полные злобы глаза главы миротворцев Эрнста Коула смотрят прямо на меня. Я отступаю на шаг, скрываясь в тени. Медленно удаляюсь, а потом поворачиваюсь и перехожу на бег. Не знаю, будет ли он меня преследовать или нет. Он ведь рискует не только жизнью, но и карьерой. С каждой секундой я удаляюсь от того места все больше, но унизительных страх во мне ширится. Похоже, неприятности настигли меня раньше, чем я ожидала. Эрнст Коул — это практически вершина кровавой лестницы. Главы миротворцев в дистриктах — ничто по сравнению с ним. Он участвует в их назначениях, курирует военные академии, контролирует обеспечение безопасности в Капитолии и сотрудничает со службой разведки. Его влияние безгранично, а значит, он может просто… Я врезаюсь в кого-то и едва не падаю. Отшатываюсь, едва не подавившись собственным сердцем от испуга. Я уже в главном коридоре, и передо мной всего лишь Эна — победительница из Двенадцатого. Ее идеальное, сияющее лицо кривится от недовольства. И от этого я бросаю на нее враждебный взгляд. — Смотри куда идешь! — шипит она, отряхиваясь. Потом передергивает плечами и резко спрашивает: — Ты в порядке? — О себе беспокойся, — грубо отрезаю я. Она морщится, и я поворачиваюсь, чтобы уйти. — В первый раз всегда неприятно. Ее голос бьет меня в спину, и я оборачиваюсь. — Что? — Видеть смерть на экране. — Да я уже дохрена смертей видела, и это явно не последняя, — язвлю я. Она меня сейчас реально раздражает. — Славно, что ты это понимаешь. Господи, да выражение у нее становится такое, будто она сейчас расплачется. Но вместо слез я вижу, как ее лицо замерзает, превращаясь в маску. Она уходит не прощаясь, и только цокот ее каблуков разносится по коридору.       Решив, что она может катиться куда подальше, поднимаюсь на Восьмой этаж и толкаю дверь апартаментов. Здесь тихо. Телевизор выключен. За окном с хлопками взрываются фейерверки и рассыпаются по небу разноцветными искрами. Яркие отсветы отражаются от погруженных в темноту стен. Страх утихает, и я решаю пока не думать о Коуле и Элли. — Четвертый победил, знаешь? От голоса Вуфа я дергаюсь. Господи. Да я веду себя как дура. Надо прекратить быть такой нервной. — Я перестала смотреть раньше. Что теперь? — Утром уедем. Часов в шесть. Тело уже будет готово к тому времени. Все внутри меня замерзает. Я подхожу к Вуфу на прямых ногах, как солдат во время парада, и смотрю на него, вытянувшись и застыв, словно каменная. — Одно тело? — мой голос звучит сухо, будто это все просто формальность. Ничего существенного. — Они не хранят здесь тела больше трех дней. Арлу уже похоронили, я ведь говорил тебе Карла. Ты никогда не слушаешь. Я качаю головой, отступаю, потом возвращаюсь на место. — Так… и что потом? Когда мы приедем, мы должны?.. — Ничего. Гроб заберут носильщики. Мы приедем завтра вечером или ночью, а похороны будут рано утром послезавтра. Ты пойдешь? — Нет. Я отвечаю моментально, даже не задумавшись. Вуф кивает, ничего не говорит. Мы молчим в темноте, не решаясь сдвинуться с места. Все как-то трещит по швам или типа того. В общем, ничего хорошего. — Спокойной ночи, — говорит он, наконец отпуская меня. Так, по крайней мере, ощущается. Я быстро запихиваю вещи в сумку, пока Куница носится вокруг. Потом я выключаю свет, и она запрыгивает ко мне на руки, потом на шею — и прижимается тельцем к моей щеке, щекоча кожу. Я сажусь на пол возле кровати и глажу ее, пока с удивлением не обнаруживаю, что ее шерсть стала влажной. Когда мы выходим, уже светает. Я пинаю чемодан, загоняя его в лифт, и мы едем вниз. В холле Вуф просит подождать на улице, машина должна быть с минуты на минуту. Я выхожу через вращающиеся двери и начинаю спуск по лестнице. На последних ступеньках колесо чемодана за что-то цепляется, я оступаюсь, и лечу вместе с ним на землю, сдирая кожу на ладонях и коленях. Куница в кармане испуганно попискивает. — Ты в порядке? Я поднимаю голову и вижу перед собой Командора Уоттона. Он курит трубку, смотрит на меня сверху-вниз. Что он здесь забыл в такую рань? Да и вообще чего тут ошивается? Он протягивает мне руку, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отпихнуть его. Помощь, конечно, не принимаю. — В порядке, но не вашими стараниями, — зло бросаю я, не испытывая ничего, кроме отвращения и ненависти. Командор удивленно поднимает брови и выпускает колечко дыма. Его рука зависает в воздухе, а потом он поправляет свой дорогой костюм. — Вот как? Машина подъезжает как раз вовремя. Я закидываю чемодан в багажник, не дожидаясь водителя, и забираюсь на заднее сидение. Командор еще несколько секунд буравит тонированное стекло, затем поворачивается и уходит в отель, в дверях пересекается с Вуфом. Ночь идиотских встреч. Дурдом.       Дорога в поезде выходит тягостной. Эскизы не выходят, а от Вуфа я просто бегаю. Его мудрость слишком давит на меня, я ничего не могу с этим поделать. Поезд едет так медленно, что в какой-то момент я серьезно подумываю удариться головой об стену так, чтобы до конца поездки отключиться. Но до дела не доходит. Меня уже почти ломает и выворачивает от усталости и раздражения, когда за окном появляются родные размытые дороги Восьмого. На станции нас ждет Сесилия. На ней белое платье, и она похожа на призрака, покачивающегося на ветру. Она коротко обнимает меня. От нее пахнет холодом и лавандой. — С возвращением. Она берет Вуфа под руку и заглядывает нам за спину, будто надеясь увидеть, что мы вернулись не одни. Но мы одни, а я не хочу говорить. Махнув рукой, я разворачиваюсь и иду прочь под скрежет колесиков по асфальту. Никто меня не останавливает. И все-таки я захожу на кладбище. Просто такое настроение, убеждаю я себя. И ходить я могу, где хочу. Я иду к новой части, где всех «новеньких» и хоронят. Спотыкаюсь, увидев имя Арлы. Дурацкие корни и кривые дороги. И чемодан тоже дурацкий. Прохожу еще немного и останавливаюсь. Передо мной свежая могила, пахнущая землей и прохладой. Я смотрю в ее раззявленную беззубую пасть. Однажды и я окажусь в такой? Ой, что за мысли? Место для Логана ничем не отличается от других. Он затеряется среди тех, кто умер от пневмонии, истощения и старости. И его быстро забудут, ведь таких как он больше полутора тысяч. Сунув руки в карманы, я прохожу мимо. Могила моей матери немного заросла. Я здесь нечасто бываю. Кажется, прошло не меньше десяти лет с тех пор, как она умерла. На деле — всего год. А я уже едва могу поверить, что когда-то она была в моей жизни. Я пытаюсь вспомнить ее, но не нахожу ничего, кроме ее болезни. Она была доброй, строгой, но больше всего — увядающей. В моих ранних детских воспитаниях она часто была вместе с бабушкой, на фоне которой она терялась. Теперь в моем сознании они обе потеряны. Только сейчас я обращаю внимание на то, что возле камня лежат три искусственные розы. При виде этого цветка все во мне скручивается от отвращения. Кто это принес? Присев на корточки, выдергиваю сорняки и бросаю увядать рядом. Искусственные цветы не отпускают мой взгляд. Пошлая дешевка. Это точно не Мона принесла. Я даже не знаю, бывает ли она здесь вообще. Уже собираясь встать, замечаю в траве черную пуговицу со сколом. Машинально поднимаю ее и кладу в карман.       Я еще гуляю по кладбищу некоторое время. Ветер холодный и порывистый, даже не скажешь, что конец июля. Но в Восьмом всегда так. Я думаю о будущем. Здесь, среди похороненных надежд, несбывшихся мечтаний и вышедшего времени, оно кажется удивительно светлым. Уже начинает медленно светать, когда я принимаю решение идти домой. Я пересекаю дистрикт, стараясь не смотреть на выплывающую из домов цепь людей и на обжигающе-белые пятна миротворцев. Все кажется еще более бесцветным, чем обычно. Словно смерть Арлы и Логана погасило искорку надежды и накинуло еще одни кандалы. Когда я подхожу ко входу в Деревню Победителей, то замечаю сизый силуэт. Я щурюсь, пытаясь разглядеть человека в рассеянном свете едва проснувшегося солнца. — Разве поезд не приехал несколько часов назад? Я уж думал, что упустил тебя! Голос отца хриплый и низкий. Вызывает во мне чистую искреннюю ненависть. — Меня ты упустил уже давно. Я обхожу его и направляюсь к дому. Он быстро нагоняет меня, хватает за локоть. Куница тут же выпрыгивает из моего кармана, впивается ему в палец. Взревев так, как будто его подрал как минимум медведь, отец стряхивает ее и трясет рукой. Я подхватываю ее с земли, очень удовлетворенная. — Умница, — говорю я ей, и Куница весело скалится. — Зачем тебе эта бешеная тварь? — спрашивает отец. — Не заставляй меня говорить, кто здесь настоящая тварь. Ты принес цветы на могилу? Пуговицы на его манжете нет, и я знаю ответ на свой вопрос. — Ты видела. — Видела. Чего тебе? — Я скоро стану отцом. Какие нелепые слова. Аж смешно. — Снова? Уже подыскал себе третью жену? Этот день никогда не закончится. Я даже не помню, когда он начался. — Ты не имеешь права меня осуждать. — Ладно. Так что тебе нужно? Спрашиваю чисто из вежливости. Ничего он не получит. — Деньги. Раз уж ты не смогла обеспечить дистрикт как ментор, то помоги мне как дочь. — Нет. Его лицо вытягивается, бледнеет и в то же время идет красными пятнами. — Ты бросил нас, а теперь серьезно на что-то надеешься? — продолжаю я. — Ты мужчина. Ты отец. Сам решай свои проблемы. Нужны деньги — заработай. Я разворачиваюсь и ухожу. Отец недолго стоит молча, и в спину мне начинают сыпаться проклятия. Я не слушаю, это привычно. Его приторная маска всегда дает трещину, из которой вылазит уродливая правда.       Когда я вхожу в дом, Мона закрывает окно, оставляя голос отца за пределами наших стен. Она уже собралась на работу и выглядит так хорошо и так по-родному, что мне хочется расплакаться. Фу, что за сентиментальность. Я обнимаю ее, но коротко и сдержанно. Рука Моны задерживается на моем предплечье, и она всматривается в мое лицо, но ничего не спрашивает. — Уже уходишь? — интересуюсь я. — Да, опаздываю. — Я с тобой, только халат возьму. Мона со вздохом качает головой и отступает. — Просто иди спать, Лу. И она уходит, закрывает дверь, оставляя меня в одиночестве.       Следующие недели перетекают в месяцы и сливаются в бесконечный поток смен в больнице, тренировок и работы над эскизами. Я выпадаю из жизни и двигаюсь автоматически, практически теряя связь с реальностью. Вернувшись после дневной смены, я наливаю себе крепкий чай с сахаром и делаю несколько мелких глотков. Жар обжигает губы. Через две недели нам исполнится восемнадцать. Она родилась на пятнадцать минут раньше и попала в двадцать девятое октября, а я появилась на свет уже тридцатого. В день, когда мертвецы встают из могил. Траян сказал, что в Капитолии празднуют с размахом. Здесь никому до этого нет дела. Мне, в общем, тоже. Осталось только дошить брючный костюм для Моны из мягкого хлопка и отутюжить новый халат. Мой подарок весьма банален. Может, попытаться добыть шоколадный торт с вишней? Думаю, это мне по силам. Звонок телефона вырывает меня из раздумий. Я ставлю чашку на стол и выхожу в коридор. Сердце больно бьется, когда я снимаю трубку. На том конце тихий шум и шорох, но я застываю. Я знаю, кто звонит. Глаза начинает жечь от слез так внезапно, что я прижимаю руку ко рту, чтобы не издать никакого унизительного звука вроде всхлипа. Меня буквально выбивает из равновесия. — Привет, Карла, — говорит Финник негромко. Его приятный голос ударяет меня разрядом тока, и я швыряю трубку на рычаг. Меня бьет крупная дрожь, и я обнимаю себя, чтобы согреться. Стискиваю свои бока так сильно, словно боюсь, что могу развалиться на части. А я могу. Так не должно быть. Не со мной. Я не слабая, не пугливая, не сентиментальная. То мерзкое отчаяние, нахлынувшее на меня в момент смерти Логана, снова наступает. Я медленно выдыхаю. Не нужно паниковать. Все это только из-за неудачи. Я не справилась, проиграла, поэтому так тяжело. Надо просто перестать переживать из-за ошибки. Надо все проанализировать и исправить через два года. Проблема только в том, что я не хочу ничего анализировать, потому что это значит прожить все с самого начала. И тогда я делаю то, что умею лучше всего, — сбегаю. В свою комнату. Эскизы. Надо думать об эскизах. О конкурсе. Я рисую. Нажимаю на карандаш так сильно, что рвется бумага. Я проваливаюсь во все это. Рукава. Подолы. Воротники. Руки. Лица. Силуэты. Глаза. Улыбка. Все разлетается в беспорядке, и я вздрагиваю, когда понимаю, что это уже не наметки будущей одежды, а портрет. Я смотрю на разбросанные листы. Их десятки. И везде ее лицо. То размытое, то отвернутое, то одни лишь глаза, наблюдающие за мной с поверхности бумаги. Кудрявые волосы. Темный взгляд. Я не помню, когда нарисовала все это, но пальцы испачканы в грифеле, а комната завалена портретами, закрывшими собой те несколько листов с эскизами. Я схожу с ума. — Хватит меня преследовать! — кричу я девушке с рисунков. Сгребаю их в кучу и сминаю листы, рву их на части. Не знала, что будет так больно. Не знала, что умею испытывать боль. За окном уже светает. Я ложусь в постель, чувствуя себя заболевающей. Сизый сумрак, расступающийся под рассветными лучами, служит слабым успокоением для моих перетянутых нервов. Я встаю, игнорируя ломоту в теле и собираюсь на пробежку.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!