I. Глава 21. Быть
18 сентября 2026, 19:53Когда мы оделись, она очень удивилась, что на мне черный галстук, и спросила — разве я в трауре? Я сказал — умерла мама. Она спросила — когда, и я сказал — вчера. Она отступила на шаг, но промолчала. Я хотел было сказать, что я ведь не виноват, да вспомнил, что уже говорил это патрону. Ну, не важно. Все равно, как ни крути, всегда окажешься в чем-нибудь да виноват.
Финник Энни бледная и хрупкая, как фарфоровая кукла. Она часто спотыкается и замирает на месте, уставившись в пустоту. Мой голос в такие моменты доходит до нее не сразу. Но создается впечатление, что только мои руки или руки Мэгз позволяют ей оставаться в реальности. — Я такое уже видела и не раз, — сказала мне Мэгз после первой серьезной истерики Энни, после которой мы с трудом уложили ее в постель. Я знаю. Такое происходит часто. Я вижу пьяниц и морфлингистов. Победители, вырвавшие свою жизнь, делают все, чтобы смазать ее и побыстрее прервать. Я дежурю в комнате Энни, пока она спит, отгоняю от нее кошмары, потому что худшие из них впереди. В день коронации она движется механически, погашенная действием успокоительных. Ее движения вялые и неуклюжие, а темные круги и потрескавшиеся губы не смог скрыть даже макияж. Она не похожа на живую. Она не реагирует на вопросы Цезаря, полностью уйдя в себя, но начинает кричать и падает на пол во время повтора Игр. Истерика настолько сильная, что ее выворачивает на сцене, и капитолийцы с отвращением шушукаются и уходят из зала. Проходит еще несколько дней, прежде чем мы уезжаем домой. Энни не становится лучше. Она засыпает, прижавшись ко мне, а потом я осторожно переползаю на пол. Сам почти не сплю. Мы много говорим о Четвертом, об океане, обсуждаем еду, школу. Но иногда Энни запинается и испуганно качает головой: из-за лекарств реальность и кошмары перемешались. — Смотри, это покрывало красное, — произношу я, протягивая ей уголок бархатной ткани. Проговаривание очевидного ее успокаивает. — Красное… — повторяет Энни. — Как кровь? — Нет! Нет, скорее… как мак. Она кивает и несколько раз бормочет: «Красное, как мак». Мы приезжаем в Четвертый быстро. Семья Энни встречает нас на станции, и она мгновенно оказывается в их объятиях. Ее испуганный взгляд обращается к нам, и Мэгз говорит ей, что она рядом с родными и в безопасности. Ее мать тихо благодарит нас, сдерживая слезы, а потом они уезжают, и я иду домой рядом с Мэгз, поддерживая ее под руку. — Как ты возвращалась сюда в первый раз? После своих Игр. — Сюда? Мэгз озадаченно оглядывается, будто впервые видит ряды одинаковых домов. Ее лицо кажется очень дряблым, испещренным глубокими морщинами. Таким оно становится, когда она очень устает и почти не спит. Мэгз могла бы уступить место ментора кому-то другому, но она оберегает остальных победительниц, не дает им снова столкнуться с Играм лицом к лицу. — Тогда здесь все было иначе. Игры только начинали превращаться в шоу, каким ты его знаешь. В тот год они действительно больше походили на наказание для дистриктов, чем на развлечение для капитолийцев: нас привозили в старых, пахнущих скотом вагонах, не кормили, держали в цепях, а потом оставляли ночевать в клетке. Но тогда Арена впервые стала не просто площадкой для бойни в здании, она перенеслась на природу. Нас даже немного обучили пользоваться оружием. После моей победы Четвертый весь год получал хорошие пайки, а мне выделили дом в Деревне. Это все было в новинку. И я была первой победительницей, отправившейся в Тур. Она останавливается, словно позабыв, куда мы вообще идем. Ее мысли уносятся в прошлое, на несколько десятилетий назад. Я вспоминаю размытый постер с ее фотографией. Красивая шестнадцатилетняя девушка с гордым профилем. Теперь каждый седой волос и каждая морщинка свидетельствуют о том, что жизнь не была к ней добра. На душе становится неприятно. — Мне жаль, — говорю я, стараясь не думать о девушке с постера в цепях. Как можно было обращаться как с животным с кем-то вроде Мэгз? — Не переживай, мой мальчик. Я мало о чем жалею. У меня было много хорошего, оно всегда уравновешивало плохое. Становится жарко. Солнце и правда поднимается выше и начинает палить. Я прищуриваюсь от яркого света. — Иди домой, Финник. Ты молодец, но твоя работа не закончилась. Отдохни несколько дней. — А потом? — Ты знаешь. Я киваю. Обязанности ментора не заканчиваются по возвращении с Игр, хотя некоторые считают иначе. Но Мэгз всегда рядом, чтобы поддержать и ободрить, и она ждет от меня того же. Я не могу ее разочаровать. Следующие две недели превращаются для меня в один бесконечный поток солнечного света и соленых брызг. Я стараюсь не думать об Энни. Нужно дать ей и ее семье время. Нужно дать время себе. Но все же я не могу не смотреть на ее дом, когда прохожу мимо. Утром и вечером я готовлю вместе с Айлой, мы говорим о вечном и обсуждаем сплетни, но не касаемся Игр или моего менторства. Айла никогда не спрашивает у меня о Капитолии, никогда не прощается, когда я туда уезжаю, и всегда делает вид, что не заметила моего отсутствия, когда я возвращаюсь. Я давно к этому привык и не обращаю на это внимания. Так даже проще — у меня есть место, где нет места Играм. Дома я не победитель, не ментор, не любимец Капитолия. Просто Финник Одэйр из Четвертого дистрикта. Океан тоже ни о чем не спрашивает. Он приветливо шумит волнами, и смыкает над моей головой холодные воды, когда я прыгаю со скалы. Мне нравятся мгновения давящей тишины, когда погружаешься почти на самое дно. Покой смешивается со страхом не вынырнуть, остаться без воздуха в темной глубине. И в то же время все здесь размеренное и неподвижное. Вода ничего не ждет, она не требует борьбы. Не нужно даже дышать. И, когда тело расслабляется, руки океана несут тебя обратно, на сушу, которой ты принадлежишь. Мне нравится выходить на лодке. Нравится ловить рыбу. Нравится плавать. Нравится ловить волны на доске. В этом бушующем бескрайнем водном мире я свой. И все-таки всегда наступает момент, когда нужно выходить на берег и идти по песку к реальности, оставляя шепчущий напутствия и зовущий обратно океан позади. В один такой день я стучу в новую дверь Энни. Солнце скользит по небу к горизонту. Жара начинает спадать, и я этому очень рад. Кожу пощипывает — сегодня я слишком долго был под палящими лучами. — Привет, Финник. Женщина передо мной почти бесцветная, рыжие волосы потускнели, а лицо растеряло всю живость. Под глазами залегли темные круги. — Миссис Креста. — Мэгз приходила утром, но ничего не вышло. — Не вышло? — Я так устала! Она резко оседает на пол и начинает рыдать. Я испуганно застываю, не зная, что делать, а потом опускаюсь рядом и осторожно обнимаю ее. Она старается взять себя в руки, но ее всю трясет. — Я не должна так говорить, но я не могу. Просыпаться от ее криков, видеть ее такой разбитой! Я знаю, что я мать, я должна заботиться о ней, но все остальные ходят на работу, дышат, а я все время здесь! Ее голос срывается, она тихо скулит, уткнувшись лицом в ладони. — Все… — я запинаюсь. — Вы отличная мать, но вам нужно отдохнуть. Идемте. Я поднимаю ее на ноги и веду внутрь. В гостиной укладываю ее на диван и накрываю пледом, потом завариваю первый попавшийся чай и приношу ей в большой кружке. — Просто отдохните. Я позабочусь об Энни, ладно? Она что-то сдавленно бормочет, но я не разбираю слов. Я нахожу комнату Энни с третьей попытки. От душного, тяжелого воздуха начинает кружиться голова. Шторы плотно задернуты. Сама она сидит на кровати, забившись в угол. Увидев меня, она вскакивает, уносится в тень и жмется к стене. Ее испуганный крик звенит у меня в ушах. — Энни… — тихо и ласково зову я, медленно приближаясь к ней. Я вытягиваю одну руку, открыв ладонь. Иду осторожно, словно передо мной опасное дикое животное, которое может наброситься в ответ на неверный жест. — Это я. Финник. Я никогда не причиню тебе вреда, ты ведь знаешь? — Не надо! Нет! Я останавливаюсь, плавно опускаюсь на пол. Поднимаю руки на уровень груди, показывая пустые ладони. — Я посижу здесь, ладно? Она поднимает на меня настороженный взгляд, и я поражаюсь тому, какое у нее стало бледное и худое лицо, на котором красные воспаленные глаза кажутся огромными и почти жуткими. — Мы давно не виделись. Я думал, тебе будет приятно побыть только с семьей, но, наверное, мне стоило приходить. Хотя Мэгз наверняка взяла это на себя, вот только не слишком помогло. — Тебе нравится твой дом? — продолжаю я. Ответом мне служит напряженная тишина. — Может, откроем шторы? — Нет. — Почему? — Не хочу, чтобы они заглядывали в окна. Я удивленно открываю рот, но не нахожу, что ответить. Кто такие «они»? Теперь мне действительно жутко. — Ты ведь дома, Энни. В Четвертом. Может, хочешь сходить к океану? Не сегодня, но когда-нибудь. Штормов давно не было, и вода прозрачная. Возле берега вечно крутится рыба. И чаек стало очень много. Я рассказываю об океане, об Айле, даже о Карле. Обо всем, чтобы не молчать. Я говорю об отце, о его лодке. Я вываливаю все. Энни постепенно расслабляется, отлипает от стены. И это уже успех. Я прихожу каждый день. Расстояние между мной и Энни медленно сокращается, пока она наконец не протягивает дрожащий палец, чтобы коснуться моего запястья, словно пытаясь удостовериться, что я в самом деле настоящий. Еще через пару дней мы выбираемся на улицу. И я наконец-то распахиваю окна в ее комнате, чтобы проветрить, пока нас не будет. Мы идем к океану, и я крепко держу Энни за руку. Мы шагаем мимо многоярусных домов с балкончиками, но без крыш: дом с крышей считается достроенным, и за него приходится платить большой налог. Так что Четвертый находится в режиме бесконечного строительства. И попыток спастись от дождя. Мы устраиваемся на теплом песке, и Энни приживается к моему боку, глядя на воду. Я стараюсь не смотреть, на ее изгрызенные ногти, кровоточащие пальцы, ладони и запястья. Расчесанная, поврежденная кожа выглядит очень воспаленной. — Я любила воду, правда? — Правда. — А сейчас не люблю. Вода может убивать. Я хмурюсь, дергаю плечом. — Океан — это не зло, Энни. — Вода убила Логана. И еще несколько человек. И не дала умереть мне. — Ты и не должна была умереть, Энни. — А они? Я вспоминаю Тита и Логана. В чем-то они были очень похожи. И ни один из них не заслуживал смерти. Особенно такой, какая была у Тита. — Нет, Энни. — Тогда почему я выжила? В ее голосе звучат требовательные ноты. Ей нужен ответ, который избавит ее от боли. У меня такого нет. — Я не знаю. Просто у тебя получилось. И у меня тоже. И у Мэгз. Кому-то удается. — Это потому, что мы плохие люди. Она снова начинает расчесывать ладони, и я сжимаю ее руки, прекращая этот ужас. — Мы не плохие, — возражаю я. — Ты хорошая, Энни. И Мэгз тоже. — А ты? — Не знаю. Я пытаюсь. Что-то в моем ответе или, может, выражении лица, успокаивает ее. Она кивает, кладет голову мне на плечо. После этого мы сидим молча и неподвижно. У меня затекает спина, но я боюсь пошевелиться и потревожить Энни. В конце концов ее дыхание выравнивается, голова съезжает с моего плеча, но я ловлю ее, прижимаю к себе и поднимаю на руки. — Я не могу спать, — бормочет она, приоткрыв глаза. — Они все время мне снятся. — Это просто кошмары, Энни. Все плохое позади, ты в безопасности. Я отнесу тебя домой и побуду рядом, ладно? Она вздыхает и утыкается лбом мне в плечо. Время в Четвертом неумолимо заканчивается. Мне нужно ехать в Капитолий. Я собираю вещи механически, едва отдавая себе отчет в том, что сделаю. Энни никак не отреагировала на известие о моем отъезде, словно и не услышала моих слов. Волнение за нее превращается в непрекращающееся грызущее чувство в груди. За прошедшие недели ей стало намного лучше, но теперь меня не будет… Без возможности уснуть я слоняюсь по комнате, словно больное приведение. Наконец-то наступает утро. Пусть оно и означает отъезд, оно так же гарантирует и какое-то движение. Все лучше, чем это мерзкое, тяжелое ожидание. На крыльце я обнаруживаю Мэгз и удивленно поднимаю брови. Она поднимается со скамейки-качалки и внимательно смотрит на меня, как врач на осмотре. — Не переживай, мой мальчик. Я о ней позабочусь, теперь дела идут куда лучше. Я вздыхаю, вдруг ощутив обиду. — Почему ты мне сразу не сказала, что ей так плохо? Ты ведь знала. — Я ничего не смогла для нее сделать, но могла дать пространство тебе. К тому же было важно, чтобы ты шел к ней с чистым сердцем. Недовольство во мне борется с чистой преданностью, которую я испытываю к Мэгз. Я позволяю ей обнять меня, вдыхаю запах водорослей, исходящий от ее волос. Она тоже любит проводить время на воде. — Не опаздывай. И не потеряйся, — говорит она, явно имея в виду не путь до станции. Я покорно киваю. До Капитолия я доезжаю слишком быстро, а там меня затягивает в водоворот бесконечных вечеринок и похожих лиц. Мои «покровительницы» сменяются каждую неделю, и тьма внутри меня сгущается с каждым днем. Я не могу вырваться, и просветов, когда я наслаждаюсь жизнью, шумом и музыкой, становится все меньше. Я теряюсь, вопреки напутствию Мэгз. Чувствую себя вещью, которую передают из рук в руки. Чувствую себя дешевкой. Все наваливается на меня, давит на грудь, не давая дышать. Поднявшись к себе и чувствуя фантомное жжение от чужих прикосновений, я снимаю рубашку и отбрасываю от себя. Взгляд приклеивается к телефону, и я оказываюсь рядом с ним в два прыжка. Пальцы быстро крутят колесико, набирая номер. Несколько гудков бьют в голове набатом. Затем я слышу тихое дыхание. Я молчу: губы не слушаются. Ничего не происходит, слова не произносятся. — Привет, Карла… — выдыхаю я в конце концов. Резкие гудки в трубке наносят мне почти смертельный удар. Я застываю, оглушенный. Телефон падает на пол с грохотом. Я в ярости бью ладонью по стене и кусаю ладонь до крови, чтобы сдержать рвущийся крик. Осев на пол, я чувствую себя жалким, слабым, разбитым. И ненавижу себя за слезы, обжегшие глаза.***
— Не бойся, Энни, ты в безопасности. Я повторяю это уже в тысячный раз с тех пор, как мы отправились в Тур. Всем нам тяжело, но нужно держаться. Нужно, чтобы все прошло гладко. Вопрос жизни и смерти. — Правда? — едва слышно уточняет она, сминая ткань подола дрожащими руками. — Правда, — говорит Карла, возникшая рядом. — Такая же правда, как и то, что твое платье ультрамариново-синее. Я морщусь, пытаясь скрыть вспыхнувшую обиду. Она во всем траурно-черном. Прямо под цвет моего настроения. — Ультрамариново-синее? Энни поворачивается ко мне, смотрит с надеждой в распахнутых, покрасневших глазах. Ее ресницы, густо накрашенные зеленой тушью, дрожат. — Да, такое. Ее губы изгибаются в слабой улыбке. Она повторяет, что все в порядке несколько раз, прежде чем сделать шаг от нас. Ее слегка покачивает, как олененка, который только учится ходить. Мэгз странно подмигивает мне и уходит за Энни. Рубака, заметив ее, идет навстречу и подает здоровую руку. Энни испуганно оборачивается, и я киваю. Только после этого она расслабляется. — Зачем ты влезла? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от спины Энни. — Ты, очевидно, тонул. А она была на грани истерики. Сколько раз за последние полгода? — Не твое дело. — Да. Не мое. Голос у Карлы холодный и резкий. Каждое слово ощущается прикосновением наждачной бумаги к коже. Я поворачиваю голову, глядя на ее застывший профиль. На мгновение перестаю видеть в ней человека. Передо мной скорее злая уличная кошка с топорщащейся черной шерстью. Она замечает мой взгляд и поднимает бровь. В ее черных глазах ничего не отражается, они словно поглощают свет огней и любую надежду. — Она абсолютно не в безопасности, — почему-то выдаю я. Я такой слабак. Просто невероятно. — А ее платье цвета индиго, — ее лицо разрезает злая усмешка. — Расслабься уже. Вся наша жизнь — ложь. Остается только утешаться той частью, которая должна быть во благо. Я смотрю на толпу, сунув руки в карманы. Присутствие Карлы одновременно нервирует и успокаивает. — Я звонил тебе. Она не отвечает, но я чувствую, что она понимает, о чем речь. От этого обида становится острее. — Почему? — спрашиваю я обреченно. Звучит слишком мягко. Жалко. Не хочу, чтобы она думала, что мне не все равно. И все-таки подаюсь вперед. — Может… — она запинается. Дергает головой. — Я на секунду поверила, что хотя бы в этот раз смогу что-то исправить. Что смогу что-то сделать. Но сколько бы я ни билась, молоко никогда не становится маслом. Я убедила себя, что шанс есть. Видишь, наша жизнь — ложь, пустые ожидания. — И разбитые надежды, — добавляю я. — Не забывай про них. Она фыркает. Между ее бровями залегает складка. Она поворачивается ко мне, вдруг став слишком уязвимой. — Было… трудно, — говорит она, словно это все объясняет. Я киваю. Рана в душе начинает затягиваться, и я выдыхаю. Ее рот приоткрывается, словно она хочет что-то сказать, но щеки бледнеют, как будто эта попытка требует слишком много сил. И она молчит. — Знаешь, я рад тебя видеть, — я почти бросаю эти слова ей в лицо. Звучит до нелепого зло, и я издаю смешок. Стена между нами рушится. Карла поджимает губы, чтобы не рассмеяться, но ничего не выходит. Она слегка смещается в мою сторону и задевает рукой мои пальцы. — Ты надолго здесь? — спрашиваю я. — Да. Может, до Жатвы. Посмотрим. — Значит, будешь отмечать здесь Новый год? Она прищуривается с наигранной подозрительностью. — А что? Хочешь отмечать со мной? — Да. — Ладно, — просто соглашается она. Надеюсь, я не свечусь сейчас, как ночной Капитолий, потому что чувствую огромное облегчение, смешанное с радостью, но не хочу, чтобы она считала меня, как открытую книгу. И все же. Я буду здесь не один.***
Я встречаю Карлу на лестнице и довольно хмыкаю, пройдясь взглядом по короткому блестящему темно-синему платью с открытой спиной. Черные волосы Карлы лежат на плечах, а их верхняя часть небрежно заколота длинной шпилькой. Тяжелые ботинки не идут к платью, зато идеально подходят образу Карлы. — Так когда карета превратится в тыкву? — спрашивает Карла, пропуская приветствие. — В пятнадцать минут первого. У нас почти пять часов. Я стараюсь не думать о капитолийке, которая будет ждать меня ночью. В конце концов это будет только в следующем году. Вместе мы идем к выходу и, отметившись на посту охраны, садимся в ждущую на улице машину. Проезжая по украшенным улицам, мы говорим о будущем показе мод, и Карла показывает несколько эскизов. Как-то так само собой получилось, что я согласился быть ее моделью. Не думаю, что у меня были другие варианты. И не думаю, что варианты есть у других победителей, которых Карла хочет затянуть в свое предприятие. Она прет как бульдозер, снося преграды, и у нее абсолютно точно нет чувства стыда. Ей просто наплевать на чужое мнение. Не то чтобы я отличался скромностью, но инстинкт самосохранения у меня есть. Мы останавливаемся у здания театра. Оно огромное. С колоннами, треугольной крышей и мраморным слоном над входом. Фойе заливает яркий свет хрустальных люстр. Капитолийцы в яркой одежде столпились у лестницы, обсуждая последние события насыщенной праздничной недели. Карла хватает меня за локоть, и мы продвигаемся вперед и взбегаем по ступенькам на второй этаж. Наши места в ложе Лициев — спасибо Траяну. Мы устраиваемся в мягких красных креслах. Зал постепенно наполняется, звучит второй звонок, потом третий. Все утопает в темноте. Сцену освещают прожекторы, начинает играть музыка. Балет «Трескунчик» считается классикой новогодней программы. Сюжет довольно глупый, как и во всех постановках Капитолия. Но движения танцоров плавные и завораживающе-синхронные. И костюмы отличные, судя по тому, что Карла достает блокнот и начинает рисовать. — Ты видишь бумагу в такой темноте? — изумляюсь я. — Я примерно представляю, что и где здесь расположено. Я хмыкаю, следя за тем, как Трескунчик на сцене сражается с девятиглавым тараканом. Мы выбегаем на улицу до того, как на выходе образуется толкучка. На улице тепло, и мы бежим мимо искусственных елок и разноцветных гирлянд. На площади уже полно народу. Музыка льется из колонок, заполняя все пространство.Once bitten and twice shy
I keep my distance
But you still catch my eye
Tell me baby
Do you recognize me?
Я подхватываю Карлу и утягиваю в танец. Мы кружимся под музыку среди других танцующих. Немного неуклюже. Но какая разница?Well
It's been a year
It doesn't surprise me
«Happy Christmas»
I wrapped it up and sent it
With a note saying «I love you»
I meant it
Я думаю о доме. О свободе. О переменах. Может, все это принесет новый год? Я охаю, когда Карла наступает мне на ногу. — Сам виноват, — тут же заявляет она. — Не подставляйся. — Серьезно?!Now I know what a fool I've been
But if you kissed me now
I know you'd fool me again.
Первые фейерверки взрываются в черном небе, рассыпаются сверкающими огоньками. Толпа вокруг нас ликует, счастье так и разливается волнами. Мы смещаемся к краю площадки. В Капитолии Новый год — время чудес, и находясь здесь, окруженный ароматом хвои, я тоже почти начинаю верить, что все изменится к лучшему. Карла морщится, отпив шампанское из бокала, и ловко ставит его на поднос лавирующего между людьми официанта. Ее платье сверкает в ярком теплом свете фонарей, и она сама становится похожей на праздник. Я улыбаюсь и качаю головой. — Что? — подозрительно спрашивает она. — Ты знаешь, что в новогоднюю полночь нужно поцеловаться с кем-нибудь на удачу? Слегка нахмурившись, она наблюдает за начавшими незаметно разбиваться на пары людьми. Потом переводит взгляд на меня. И в этот момент я шагаю к ней и, взяв за плечи, прикасаюсь губами к ее твердым, упрямым губам. Меня окружает терпкий, насыщенный аромат ее вишневых духов. Ее плечи слегка подрагивают от едва сдерживаемого смеха, но я не отстраняюсь, пока часы бьют двенадцать. Потом я медленно отступаю. Темные глаза Карлы внимательно смотрят мне в душу, пытаясь считать все тайны. А потом она откидывает голову и начинает смеяться. Ее громкий, искренний смех вызывает у меня праведное возмущение. — Прекрати! Ты же просто унижаешь мое достоинство! Могла бы покраснеть и упасть в обморок для приличия! Ее веселье становится еще более безудержным, и я подхватываю ее за талию, прокружив, резко тяну вниз, заставляя прогнуться в пояснице и, оступившись, едва не падаю с ней на пол. Теперь я сам начинаю смеяться, и на глазах выступают слезы. Я притягиваю Карлу к себе и утыкаюсь лбом ей в плечо, все еще трясясь от смеха. Боже. Чувствую себя идиотом. Ну и ладно. Дыхание перехватывает, когда Карла обнимает меня в ответ, кажется, впервые подпустив меня к себе. Сердце начинает биться быстрее, и я задумываюсь, слышит ли она это. Нет, музыка должна спасти меня от неловкости и этого странного чувства. — С Новым годом, Финник, — говорит она мне на ухо. — Было неплохо встретить его с… другом. Да, друзья. Вот кто мы. Теперь уж точно, потому что раньше между нами было что-то непонятное. Хотя это глупо. Кто в нашем возрасте официально проясняет статус дружбы? — Да, неплохо, — усмехаюсь я. — С Новым годом, Карла Лукреция.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!