Вернутся к фанфику
I. Глава 24. Благое дело на основе эгоизма
16 октября 2026, 23:32Кто сам не пожалуется, не дождётся сочувствия.
КарлаЗа полтора месяца до дня рождения Финника
Собрав вещи, я выхожу из зала. Уже поздно, сумерки ложатся на стены синим полумраком. Я вымотана, чувствую, как дрожат ноги и какие неподъемные руки. И не хочу ничего сильнее, чем просто уснуть. Плохо закрепленный пучок падает, и я раздраженно бросаю сумку на пол, чтобы заново заколоть волосы. — Карла Глайд? Я напрягаю все мышцы, чтобы не дернуться в сторону. Резко оборачиваюсь и едва не отшатываюсь. Передо мной Эрнст Коул, похожий на ледяную скалу. — Точно, полковник. И что? Я складываю руки на груди и наклоняю голову, чтобы показать: я не боюсь. Но я боюсь. Я думала, что та встреча прошла без последствий, но, видимо, он не мог до меня добраться или что-то в этом роде. Но он меня не забыл. Его взгляд тяжелый, злой. Я замечаю, как он невольно сжимает кулаки, разглядывая меня, и с досадой понимаю, что сломать мою шею ему не составило бы труда. А мы и на лестнице как раз. Скользкая плитка — и ах! какая неудача. Я не могу сдержать смешок, и что-то в лице Эрнста Коула меняется. Не пойму только: в лучшую сторону или в худшую? — Иди за мной. Его голос звучит официально и холодно, как будто я одна из его миротворцев. Как будто я обязана ему подчиняться. В общем-то в каком-то смысле обязана. И перечить нет смысла. Взяв вещи, я иду за ним следом. Мы идем вверх по служебной лестницей, потом вперед по коридору и направо, пока не ныряем в какой-то проход и не начинаем спускаться вниз. Сомнения в собственной адекватности начинают укрепляться в моей голове по мере того, как мы идем все дальше и дальше, а финишной черты так и не видать. Я открываю рот, чтобы задать вопрос, но Эрнст Коул, даже не обернувшись, говорит мне заткнуться. У него есть глаза на затылке? Я и звука издать не успела. — Я хорошо знаю людей. Ясно, он еще и мысли читает. Вообще прекрасно. Мы идем, наверное, еще полчаса. Или, может, проходит вся ночь. Не знаю. Но вот мы оказываемся в галерее, огороженной стеклом. А по ту сторону… Эшафот. И мне мерещатся темные разводы на стенах? Шпилька в моих волосах длинная и острая. Но Эрнст Коул ведь не так просто стал начальником миротворцев в Капитолии? Дерьмо. Почему я просто согласилась с ним пойти? Никто даже не будет меня искать. По крайней мере, не сразу. Нет, стоп. Карла, соберись! Это он окажется в западне, не ты. Ты не умрешь здесь сегодня. — Кого вешаем? — спрашиваю я нагло. — Сегодня — никого. Но здесь может оказаться кто-то из нас. Хочешь такого исхода? — Для кого? Эрнст Коул устало вздыхает и нависает надо мной. В кобуре у него пистолет. — Ты слышала то, что не должна была. Почему не рассказала? Я слышу напряжение в его голосе. Взгляд вонзается в меня, словно две ледяные дрели. Он ждет ответа, и от его правильности многое зависит. — Какая мне была от этого выгода? — спрашиваю я. Он прищуривается. — А какая выгода молчать? Чего ты хочешь? Мое сердце начинает биться быстрее, когда он шагает ко мне. Ладони становятся влажными от пота. — Ты ведь эксперт по безгласым? Хочу выучить жестовый язык, который они используют. Его брови ползут вверх. Я вскидываю подбородок. Деньги мне не нужны. А вот информация — очень даже. Мне нужно оружие, которое я смогу использовать. Нужна карта, чтобы знать, куда идти. — Зачем тебе? — резко спрашивает он. — А зачем тебе знать? — Забыла, кто я? — А, точно. Оступился однажды — оступись дважды. Не задавай лишних вопросов. Эрнст Коул усмехается и резко бьет ладонью по стеклу возле моей головы. Я не вздрагиваю и мысленно хвалю себя. Он смотрит мне в глаза, но я не отвожу взгляд, не пасую. — Я найду безгласую, которая поможет тебе освоить жестовый язык. Но ты никогда и никому ни о чем не расскажешь. Ясно? Я лично выпотрошу тебя, если узнаю, что ты кому-то сказала. Его тон злит меня, хочется ответить резко, грубо. Но я сдерживаюсь. Интересно, его ребенок уже должен был родиться, как он все это скрыл? — Идем. Он разворачивается, чтобы уйти, но я дергаю его за рукав. — Ты знал, что я не расскажу, поэтому только сейчас объявился. В его лице появляется насмешка. Эрнст Коул поворачивается ко мне несколько лениво. Окидывает пренебрежительным взглядом. — Я хорошо разбираюсь в людях. Что-то в нем переменилось. Как будто маска дала трещину, и в эту щель я смогла заглянуть. — Как ты вообще свой пост смог занять, — выдыхаю я. Усмешка его становится шире, и в глазах появляется что-то мрачное. — Знаешь, в чем разница между нами, Карла? Мы кое в чем похожи, но я имею силу и власть и все равно осознаю свои границы. Я понимаю, кто я, знаю свои слабости. А ты… Ты всего лишь бледный, невзрачный мотылек в банке, а мнишь себя орлом. Я поднимаю голову, скрывая ухмылку. — Орел? Да я дракон! И у меня охренительно большие крылья. И острые зубы. — Еще лучше. Когда тебя поведут туда, — он указывает на двор за моей спиной, — и поставят к стене, не назови мое имя. — Тогда проследи, чтобы твои миротворцы не промазали. Он хмыкает, но мне кажется, что презрения в его взгляде теперь намного меньше. — Слушай внимательно. Ты поедешь к подруге моей тети. Она та еще… У нее не складывается с дизайнерами и с людьми в целом. У тебя будет месяц, чтобы обновить ее гардероб так, чтобы она была довольна. А в свободное время можешь учиться. Девушка сама к тебе придет. Все понятно? — И когда… — Будь готова к пяти утра. Машина будет ждать у главного входа в Центр. Иди за мной. Молча. Я киваю, слишком потрясенная. И чрезмерно воодушевленная.***
Начало 71-х Голодных Игр
Чьи-то руки обхватывают меня сзади, прижимают спиной к груди. Он еще не успевает ничего сказать, а я уже знаю, кто стоит за мной. Это даже мило. — Вот и великий стилист пожаловал. Нужно надеть темные очки, чтобы не ослепнуть от твоей блистательной гениальности? Я смеюсь, высвобождаясь из его объятий. Нос и щеки Финника немного красные, видимо, результат долгого пребывания на солнце. Волосы выгорели и отдают золотом, кожа кажется бронзовой на фоне расстегнутой белой рубашки из хлопка. — Можешь надеть, я на высоте. — Ну кто бы сомневался. Итак, каков прогноз? Сможешь победить? Вопрос произнесен беспечным тоном, но я знаю, что это притворство. Ему не все равно. В прошлом году было тяжело. В этом будет не лучше. — Я теперь иначе играю, — отвечаю я. Это полуправда. Я теперь на другой ступени. Чуть больше в тени и чуть дальше от сцены. И все же я нервничаю. Меня злит то, что спина Калли согнута как знак вопроса, а у Омера трясутся руки и из-за какой-то болезни суставов он не может сжать кулаки. Меня бесит, что у них нет шансов. И раздражает, что у трибутов Финника от этого шансов больше. И особенно меня злит то, что я по умолчанию стою против Финника и против всех остальных. А может, меня злит то, что я не хочу соперничать с ними. Не хочу делать ставки и не хочу желать кому-то смерти. Только не теперь, когда у меня появился шанс начать играть по-крупному и на по-настоящему правильной стороне. — Какая жалость. Я-то надеялся снова заключить пари. — Ой, да? И какой секрет ты так хочешь узнать? — Может, где ты была в марте. А может, что-то другое. Он обольстительно улыбается и смотрит на меня из-под ресниц. Я почему-то покрываюсь мурашками и складываю руки на груди, отгораживаясь. — Придется искать другой способ. — Я очень изобретателен. Я хмыкаю и поворачиваюсь к двери, из которой начинают появляться первые трибуты. Я обращаю внимание на их одежду. Профи, как обычно, одеты дорого и ярко. Бедные дистрикты ничем не выделяются. Но не Восьмой. Калли в красной юбке и серебристом жакете, по форме и дизайну напоминающем броню. Ее темные волосы мы коротко постригли, так что теперь они едва закрывают уши. А Омер одет в черный светоотражающий костюм с длинным плащом. Когда он выходит на свет, костюм начинает сиять. Финник одобрительно присвистывает и испаряется, чтобы найти своих. Девушка в платье из зеленых листьев все время спотыкается и всхлипывает. В колесницу она почти вваливается под смешки других. Поморщившись, я сваливаю подальше от этой тусовки. Я практически не слежу за ходом подготовки, заканчивая одежду для интервью. Тема все та же. Святая воительница и странник-воин. Для Калли это белое платье с капюшоном и металлическими вставками по бокам. Для Омера — костюм, напоминающий рыцарские латы. Этим я не особо довольна. Слишком уж банально. И слишком уж прямолинейно. Но времени переделывать нет. Селия вздыхает, когда я с угрюмым видом появляюсь за кулисами перед самым началом интервью. — Карла, им нужно и твое участие. — Им оно не поможет, — отрезаю я. В зале я нахожу свободное место во втором ряду и устраиваюсь в кресле. Финник поворачивается ко мне с первого ряда и улыбается. Я слегка морщусь, вызывая у него усмешку. Свет гаснет, но Финник не отворачивается. В темноте я продолжаю ощущать его взгляд. От этого в груди разливается тепло, мрачное, злое настроение отступает. Возникает странное желание протянуть руку и прикоснуться к нему, но я быстро отбрасываю эту мысль. Отвожу глаза, равнодушно наблюдаю за кривлянием Цезаря и потугами трибутов. Финник обращается во внимание, когда на сцене появляются его трибуты. Я же почти не вслушиваюсь в их слова. Мне казалось, что я выиграла, когда стала стилистом. Теперь понимаю, что проиграла, потому что я все равно в Играх. И я не смогу продемонстрировать наряды для интервью победителя, потому что они не смогут победить. — Ну же, Джоанна… Когда мы добрались до Седьмого? Кресло Финника пустует, а девушка на сцене надрывно плачет. Омер умирает в первые пятнадцать минут Игр. Грязно и бесславно. Со вспоротым животом и вывалившимися кишками. Кажется, на прошлой неделе семнадцатилетняя капитолийка отправилась в полет с семнадцатого этажа. Ее череп раскололся об асфальт, и мозг испачкал дорогу. В новостях не было ни одной четкой фотографии, все следы крови размыли, закрыли серым. Зато здесь внутренности Омера блестят на траве, словно влажные красные цветы. Я смотрю на раскиданные по поляне, застывшие под весом смерти тела. Подтянув поближе блокнот, я делаю быстрый эскиз. Плаксивая Джоанна зато успевает схватить топор, упасть несколько раз и скрыться в лесу. Несколько следующих дней я работаю над нарядами и делаю эскизы. Вечером на жестовом языке общаюсь с Мартой — нашей безгласой. Общаюсь — громко сказано. Вообще даже имя ее узнать было той еще проблемой. И пока я без понятия, за что именно ее лишили языка. И все же мне нравится ощущение таинственности, секретности, когда я использую язык жестов. Это дает иллюзию защищенности, безопасности, свободы. Как будто нет бесконечного контроля. Нет камер. Как будто никто не сможет нас понять. Опасное чувство. Слишком ослабляет бдительность. И Марта это знает. Даже просто говорить со мной — уже угроза для нее. Но без риска нет роста. Эгоистично, да. Но у меня есть весьма размытый план, отступаться от которого я не собираюсь. Когда я прихожу на крышу, Финник уже ждет меня на парапете. Снова на огромном экране транслируются Игры. Небо окрашено в нежный оранжевый, воздух очень теплый и немного влажный, пропитанный спокойствием и умиротворением, которое не вяжется с происходящим на Арене. Игры уже близятся к финалу: прошло почти две недели, а дольше трех никто не смотрит, рейтинги начинают падать. Долгие Игры — скучные Игры. — Сколько осталось? — спрашиваю я. — Семеро. Майер еще жив, но ранен, твоя Калли в порядке. Я сажусь рядом с Финником, и он окидывает меня внимательным взглядом. Сканирует, как будто ищет какие-то дефекты. Я же просто удивляюсь тому, что Калли дотянула до этого момента. Запрещаю себе надеяться. Запрещаю. И вообще мне все равно. Наплевать. Я всего-навсего стилист, к трибутам отношения не имею. — И стало легче? — спрашивает Финник. — Что? — Ты знаешь, о чем я спрашиваю. Легче терять их, когда делаешь вид, что не имеешь к этому отношения? Я вздрагиваю от того, как точно он считал меня. Недовольно хмурюсь и отворачиваюсь. Чувство досады разрастается в груди. — Да, — резко отвечаю я. — Мне легче, ведь я заняла правильное место, где от меня есть толк. И еще мне легче, ведь я не несу ответственности за мертвый груз. Финник невесело улыбается, но выглядит удовлетворенным. Как будто я сказала именно то, что он ожидал услышать. От этого мое недовольство только возрастает. — Мне тебя не хватало все эти дни, — вдруг говорит он. — Хотя я рад, что тебя не было. — Почему? Он неопределенно дергает уголком губ вместо ответа. Хочется встряхнуть его и потребовать объяснений. Хочется встряхнуться самой, прийти в себя. Снова я в каком-то раздрае. Сжавшись, я упираюсь спиной в стену и отгораживаюсь от мира. В своем теплом и злом коконе я могу сколько душе угодно жалеть себя и злиться. Финник молча смотрит на экран, но вид у него отсутствующий. Видимо, и он погрузился на дно своих мрачных и вязких, как болото, мыслей. Это даже забавно, какие мы все разные и какие одинаковые. Все мы сломаны, пусть и по-разному. Но это различие не так уж и важно, потому что все мы дефектные, уродливые, бракованные. И моей поломки острые края, и мне нравится резать о них пальцы: свои и чужие. Кажется, я проваливаюсь в сон, потому что открываю глаза от чьего-то вскрика и обнаруживаю себя в темноте. Шея затекла, и я с трудом поворачиваю голову к экрану. Джоанна замахивается и обрушивает топор на лежащую на земле девчонку. Кровь брызжет из раны, придавая убийце действительно жуткий вид. Она широко улыбается, когда после еще пары ударов слышит грохот пушки. — И куда слезы делись? — немного хрипло спрашиваю я. — Решила оставить их крокодилам. Теперь уже можно. Я фыркаю и встаю, чтобы размяться. Кровь приливает к конечностям, и я вздыхаю. В холодном свете экрана Финник кажется изможденным, и я закусываю губу. — Так… — начинаю я. — Ну… Как тетя? Серьезно? Хороший момент, спросить про тетю, о которой я знаю так мало. С другой стороны, о чем еще сейчас говорить? — В порядке. — Ясно… А никого вообще не смутило, что немощной была девчонка из Седьмого? Они, блин, с топорами в руках рождаются. Финник смеется слишком громко, чтобы не усомниться в том, что с головой у него все хорошо и крыша никуда не поехала. Я жду немного, но он все не успокаивается. — Не говори, что умом тронулся. — И все? А как же добавить, что это невозможно, потому что ума у меня нет? — Ты это сказал, не я. Он снова разражается смехом и утирает выступившие слезы. — Ты просто чудо, Карла. Я закатываю глаза. — Удивительно. Обычно меня называют проклятьем или последней тварью. — Уверен, тебя оскорбляет именно слово «последняя». — Да, предпочитаю во всем быть первой. Я снова сажусь рядом и мы болтаем о каких-то пустяках ровно до момента, когда стрела попадает Калли прямо в горло. Вот и все. Жгучая злость проносится по моему телу, и я делаю судорожный вдох, чтобы не закричать. Я просто ненавижу все это! Внезапно все отступает, во мне становится тихо. Я достаю блокнот и вырываю лист с эскизом ее платья для финального интервью. Сминаю его в пальцах и бросаю на пол. Финник тут же подхватывает его и разворачивает. — Не надо! Но он не слушает. Внимательно изучает лист и поднимает голову. — Это ангел с обожженными крыльями? — Не знаю. Может, просто человек-птица. — Знаешь. Это ангел. Я дергаю плечом. Да какая разница? Уже все равно не пригодится. — И ты его закончила? — Нет. Надо было доделать крылья. Дизайн у него простой. Тонкое шелковое платье молочного оттенка должно облегать фигуру, а за спиной — два изуродованных, почерневших на концах крыла. — Закончи его. — И что? Похоронить ее в нем? — зло спрашиваю я. — Оно будет не для нее, Карла. Для тебя. Закончи его. Меня удивляют молебные нотки в его голосе. Я открываю рот, но ничего не говорю, только почему-то киваю. Финник берет мою руку и вкладывает в ладонь лист, сжимает на нем мои пальцы. — Теперь иди. — Серьезно? Не хочешь, чтобы я осталась с тобой? — Не сегодня. Но мы скоро увидимся, да? — Пусть удача будет на твоей стороне, Финник.***
У Итана все по-прежнему. Все вещи на своих местах, идеальный порядок. Но сам он — не так идеален. Что-то не безупречно, как обычно. Это заставляет меня напрячься. Я отдаю ему чемодан с лекарствами и разрываюсь между желанием спросить и поскорее уйти. Эта заминка дорого стоит. — Кое-что случилось. Нужна твоя помощь. Ну вот и грянул гром. Я настороженно смотрю на него, ожидая худшего. Я знаю Итана с детства. Я знаю, когда у него плохие новости. Мы с ним не друзья, даже не близкие знакомые. Но это не так важно, потому что на идеально белом пятна всегда отчетливо видны. Итан притягивает меня к себе, обнимает. Его шепот обжигает меня, отправляя по телу электрический разряд. — Я недавно встретил двоих из Капитолия. Они сбежали, и им нужна помощь. Твоя помощь, Карла. — Какая именно? — Лучше тебе спросить у них. Ладони у меня становятся влажными. Я смотрю в серьезное лицо Итана и киваю. Плохое предчувствие разрастается в груди и начинает давить на легкие. Вместе с Итаном я прохожу по улицам Восьмого, петляю по проулкам и захожу в одно из зданий. Мы спускаемся в служебное помещение, и Итан открывает скрытый в полу люк. Там нас ждет коридор и сырое мрачное помещение. Люди-тени шевелятся в углу, жмурятся от света фонарика. Они кажутся мне неестественно бледными и неживыми. Их движения вялые, они кутаются в теплые куртки, при виде которых я осознаю, как здесь холодно. И пахнет плесенью. — Это та, о ком я говорил. — Мог не скрывать ее имя. Победителей почти всегда узнают, — говорит мужчина. Ему на вид лет пятьдесят. Он округлый, но при этом мятый, рыхлый. Невысокий и лысеющий. Женщина рядом с ним вытянутая, с широкими плечами и маленькой головой на длинной шее. Оранжевые волосы торчат в разные стороны, придавая ей ошарашенный вид. — Откуда они здесь взялись? — спрашиваю я у Итана. — Она точно сможет помочь? — подает голос женщина. — В чем помочь? — У вас нет других вариантов, — говорит Итан. — Да что, мать вашу, происходит?! — рявкаю я. Все затыкаются и повисает давящая тишина. Сомнения и оценка. Они не доверяют мне, а я не доверяю им. И я ничего не понимаю. — Я Сукдем, а это Сана, — говорит мужчина. — Мы ученые. Работали в Капитолии. — И что изучали? — Мы разрабатывали вакцину, тестировали лекарства, изучали пределы человеческого тела, — отвечает Сана. По тому, как неуверенно она произносит последнее, мне все становится ясно. Я гневно смотрю на Итана. — Издеваешься? Они ставили опыты над людьми. Над кем? Над безгласыми? Над мятежниками? Мой голос звенит от злости, от ненависти к ним. Они одни из тех, благодаря кому на Арене появляются новые яды, благодаря кому появляются переродки. — Мы этого не хотели! — восклицает Сана. — У нас не было выбора! Мы должны были работать, чтобы защитить свою семью. Но потом нашу дочь поймали за распространением антиправительственных материалов. Нам не давали с ней поговорить, не давали ничего сделать. Мы поняли, что дело плохо, что оставаться нельзя. Мы рискнули жизнью, чтобы вырваться оттуда. Мы укрылись в Пятом, потому что именно туда наш друг должен был отправить информацию о Мэдди. Мы ждали почти три недели, а потом получили письмо. Он написал, что нас разыскивают, а ее признали виновной и отправили в лабораторию. — В лабораторию? — равнодушно уточняю я. — Там, где мы работали, есть особый сектор. Чтобы туда попасть требовался доступ высшего уровня. Там разрабатывается препарат, который может превратить человека в суперсолдата. Он влияет на нервную систему, притупляет боль, делает быстрее и сильнее. Вместе с этим он разрушает мозг, органы и кости. Иссушает. Это происходит не за один раз, но со временем человек перестает быть человеком. А потом перестает существовать. Для прохождения в программу необходимо стопроцентное здоровье, потому что иначе испытуемый не перенесет даже первый ввод. Близкие всех работников проходили полный осмотр, некоторых вносили в особый список. Одна ошибка… — голос Саны обрывается. — И что? — равнодушно спрашиваю я. — Вы бросили свою дочь, зная, что она кандидат на перепрошивку? А теперь чего хотите? — Ты говорил, она может помочь! — возмущается Сукдем. — Со мной разговаривай, а не с ним! — грубо приказываю я. Его лицо искажается от ярости и презрения. Этот жалкий уродец смотрит на меня как на мусор. Как на крысу, которая почему-то не сидит в клетке для опытов. Я поворачиваюсь к Итану, гадая, как он связался с этим дерьмом и для чего. — Мэдди — хорошая девочка. Она этого не заслужила, — говорит Сана. — А что насчет других? — Это была наша работа. Никто нас не спрашивал… — Да брось, — снова влазит Сукдем. — Ты и сама не святая. Ты ведь убивала других людей. Совесть не мучает? Я хмыкаю. — Не нужно проводить между нами параллель. Мы разные. И на вас мне плевать. Я не буду помогать. Сана бросается ко мне, падает на колени и хватает меня за ноги. Ее трясет от рыдания, меня — от отвращения. Она находит что-то в кармане и сует мне в руку. Это фотография. На ней изображена девушка лет двадцати трех. С решительным взглядом и тяжелым подбородком. — Пожалуйста… Пожалуйста, подумай! — Даже если я подумаю, что я могу сделать? — спрашиваю я с раздражением. — Она не должна там быть. Не должна. — Где именно? — В лаборатории Джеймса Роланда. Ты знаешь его? Я отталкиваю женщину от себя и хватаю Итана за руку. — Идем-ка. Мы выходим из помещения, и я толкаю его в грудь, слишком взбешенная. — Ты совсем чокнулся? Ты знаешь, что будет, когда их здесь найдут? — Если найдут. Я сделал то, что должен был. Я помогаю людям. — Людям да? Итан отбрасывает мои руки и качает головой. Он смотрит на меня как на что-то омерзительное, и мне хочется его ударить. Что, блин, с ним не так? Мне было бы наплевать, но он ведь трется вокруг Моны. Он втянет ее в неприятности, мать его. Мою сестру! — Ты делаешь вид, что борешься, Карла. Но ты та еще трусиха. Я думал, ты хочешь что-то изменить. — Явно не свой статус с живой на мертвую. Ты что предлагаешь? Вломиться в центр Роланда и выкрасть их дочь? Дочь людей, которые издевались над другими, бросили своего ребенка, а теперь вдруг начали трястись за его судьбу? — Я предлагаю тебе сделать реальный шаг. Предлагаю спасти людей, которых лишили свободы и выбора. — Спасти? Это дело пяти минут, считаешь? Допустим, я как-то проникну в лабораторию и выведу их всех. Что дальше? Раздать им шляпы-невидимки? И как я вообще должна это провернуть? Все. Их дочь не спасти. Принеси им траурные ленточки и пока. Это просто нелепо. Я радуюсь тому, что получила шанс втереться в доверие к безгласым, чтобы получить информацию, нашла общий язык с охранной и получила поддельные удостоверения личности. А он серьезно предлагает мне провернуть операцию по спасению человечества. В одиночку. — Все ясно. Твои лекарства — просто пыль в глаза. — Пыль, которая дохрена стоит и спасает жизни. Почему ты не достал лекарства для моей мамы? Ей тоже нужна была помощь, так где ты тогда был, а? Он отступает на шаг, отшатывается как от пощечины, которую мне очень хочется отвесить. Он не отвечает, но я вижу, что он разочарован. А мне плевать на его разочарования. Ему выпал шанс проявить себя героем, но у него не выйдет сделать это за мой счет. Я не самоубийца. Я не полезу в пекло ради уродов, которые сидят сейчас в мерзком подвале. — Пока они здесь, не приближайся к Моне. Если тебя повесят, она не будет болтаться в петле рядом с тобой просто потому, что водила близкое знакомство с идиотом. Развернувшись, я ухожу, с радостью и облегчением поднимаюсь на свет. В моей руке все еще фотография Мэдди, и я сую ее в карман.***
В последний день августа мы с Моной решаем сходить в Очаг. Это местная столовая или типа того. Огромная и довольно грязная. Место, куда люди приходят отдохнуть и напиться. Это мой последний день перед отъездом в Капитолий, и я хочу провести его рядом с сестрой. Последние две недели мы часто были вместе и впервые так много говорили. Я основательно вытеснила Итана, который почти не попадался на глаза, а когда попадался, выглядел просто ужасно по сравнению с его привычным образом. Мона открывает дверь, и мы входим внутрь. В воскресенье всегда многолюдно. Хотя не то чтобы я часто здесь бывала. За всю жизнь — не больше пяти раз. Здесь дешево, но дома есть все равно дешевле. У нас никогда не водилось лишних денег, поэтому мы почти всегда ели дома, потом работали, а в воскресенье искали подработки или слонялись по улицам — занятие бесплатное. Теперь же нам доступно многое. Это прекрасно. Я чувствую на себе внимательные взгляды, когда иду вперед. Списываю это на то, что люди узнают во мне победительницу. Хотя раньше я столько внимания не замечала. Дело в чем-то еще. Я оборачиваюсь к Моне, но она и сама кажется растерянной. Мы доходим до раздачи и заказываем суп из чечевицы — один из трех пунктов меню, не считая выпивки. Я достаю деньги, чтобы расплатиться, но женщина за прилавком качает головой. — Вам бесплатно. Мона удивленно поднимает брови, а я напрягаюсь. — С какой радости? — В знак благодарности. Болеть теперь не так страшно. И не так смертельно. Я бледнею, потом краснею. Сердце начинает бешено биться в груди. Я оборачиваюсь, и люди вдруг начинают поднимать три пальца в знак уважения. Он рассказал им. Или кому-то одному. Зачем? — Я… — я не знаю, что сказать. Хочется сбежать. Мона смотрит на меня во все глаза, и ее губы медленно начинают растягиваться в улыбке. Я качаю головой, отступая. — Что, можешь победить, но не можешь принять благодарность? — спрашивает кто-то из толпы. До меня доносятся отрезвляющие смешки, и я вскидываю голову, усмехаясь. А сама вспоминаю про фото Мэдди, и в голове всплывает единственное слово. Дерьмо.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!