Часть 12

      Клаус шёл по лесу по дороге обратно к особняку. Как бы сильно ему ни хотелось вернуться и ещё раз увидеть лицо брата — просто чтобы убедиться, что это не жестокая игра воображения — сейчас ему нужны были несколько минут тишины, чтобы всё обдумать. Боль всё ещё пронизывала его тело, словно стая диких волков, и впервые в своей жизни… Да, будем честны — действительно впервые в жизни он не винил никого, кроме самого себя.       Клаус не знал, что хуже: то, что он сделал с Кэролайн, или то, что он ей сказал. Его желудок скручивало от мысли, что она не могла даже смотреть на него, когда он был в своей язвительной, злобной «натуре». Он остановился, подходя к пруду на заднем участке владений, и, прислонившись к толстой сосне, посмотрел на полную луну, словно ища в ней какой-то знак, какую-то подсказку.       Он не знал, с чего начать путь к её прощению. Раньше, когда ему нужно было извиниться перед братьями и сёстрами, он просто дарил Ребекке украшения или платье — и она снова вела себя с ним по-доброму. Или, если ему кто-то был нужен для очередного плана, он просто включал обаяние, и они снова были у него на крючке.       Вау. Здорово, наверное, щёлкнуть пальцами — и получить всё, что захочешь…       Я понимаю. Твой отец тебя не любил — и ты решил, что никто больше не сможет. Поэтому ты принуждаешь людей, обращаешь их, покупаешь. Но это не работает. Ты не можешь по-настоящему сблизиться с людьми, потому что даже не пытаешься их понять.       Клаус тяжело вздохнул, когда слова Кэролайн вновь зазвучали в его голове. Он опустил дрожащую голову — она уже пыталась научить его, но он не обратил на это должного внимания.       Той ночью она подарила ему свою честность. Он тогда поблагодарил её — но лишь сейчас понял, о чём она на самом деле говорила.       Он не мог просто засыпать её драгоценностями и улыбками, надеясь, что всё забудется. Это была бы не Кэролайн. Он знал — она не примет ничего, кроме чего-то настоящего, значимого.       Он должен доказать, что достоин её прощения. Не мишурой, а поступком.       Клаус оттолкнулся от дерева. Это потребует от него не только размышлений, но и настоящего раскаяния — показать, что он не просто сожалеет, а способен измениться, что достоин её и её прощения.       Но сейчас ему нужно было понять, что случилось с Колом, и как, чёрт побери, он снова оказался жив.       Клаус вошёл в дом через заднюю дверь возле кухни, прислушиваясь к звукам внутри, чтобы понять, где находятся его братья. Услышав звон бокалов и потрескивание огня, он направился в гостиную. Там Элайджа сидел за письменным столом у окна, а Кол развалился в кресле на другой стороне комнаты.       Кол раскинул руки.       — Ник! Ты вернулся к нам! Судя по всему, дела с прекрасной леди Кэролайн прошли… не лучшим образом?       Клаус вздрогнул от его слов, подошёл к столу и налил себе бурбона из графина, который, судя по всему, заранее подготовил Элайджа.       — Это не твоё дело, Кол, — буркнул он. — А вот что я хотел бы услышать — почему ты снова жив и здоров?       Элайджа заговорил за его спиной:       — Я уже почти час пытаюсь добиться от него объяснений, Никлаус, но он продолжает уходить от ответа.       Кол сделал глоток рома, ухмыляясь.       — Я решил подождать, пока мы все соберёмся. Зачем повторяться? Лучше рассказать один раз — всем. Верно, сестрёнка?       Остальные мужчины повернулись к двери и увидели бледную, растерянную Ребекку, стоявшую на пороге и с тревогой заглядывавшую в комнату. Клаус мгновенно оказался рядом, схватив её за плечи и развернув к себе.       — Что случилось, Бекка? Что произошло?       Испуганные, широко распахнутые глаза Ребекки поднялись к его лицу.       — Ник… — её голос был едва слышным, дрожащим шёпотом. — Это не Кол. Это не может быть Кол… Он умер, Ник…       Клаус выпустил её руки от шока, а затем его взгляд стал жёстким.       — Откуда ты знаешь, что Кол умер?       Когда она не сразу ответила, он понял — она знала об этом ещё тогда, когда была с остальными. Но прежде чем он успел что-либо сказать, Ребекку швырнуло к стене у камина. Кол, полный ярости, прижал её к стене, сжимая горло.       — Ты эгоистичная дрянь! Ты знала, что они со мной сделали, и всё равно продолжала играть с ними в дружбу ради проклятого лекарства?! — глаза Кола налились кровью от бешенства.       Элайджа мгновенно оказался позади него, стараясь успокоить и заставить отпустить сестру.       — Кол, отпусти ее. Мы можем обсудить это спокойно. Уверен, у Ребекки есть веское объяснение её…       Он не успел договорить — Кол только сильнее сжал горло Ребекки, блеснув клыками в сторону старшего брата.       — Её предательству? Это ты хотел сказать, Элайджа? Какое у неё может быть оправдание за то, что она укатила с теми, кто меня убил, и разгуливала с ними по чёртову острову, словно они закадычные друзья?       Ребекка захрипела, пытаясь хоть что-то сказать сквозь хватку.       Элайджа обернулся в поисках помощи и увидел, что Клаус теперь стоит у стола. Он поднял руку в сторону брата и сестры.       — Не желаешь помочь, Никлаус?       — Разумеется, — отозвался тот, не сходя с места. Он облокотился на стол, одна нога небрежно перекинута через другую, поставил бокал на поверхность и начал медленно хлопать в ладони. — Как же я скучал по нашим семейным сборищам. Кол? Постарайся не перекрыть ей дыхание полностью. Думаю, она и так потеряла немало мозговых клеток.       Он снова взял бокал и, заметив удивлённый взгляд Кола, поднял его в тост.       Элайджа не мог поверить своим глазам. Он сам оттащил Кола от Ребекки и прижал его ладонью к груди, не давая снова наброситься.       — Хватит! Мы уладим это по-взрослому — сядем и поговорим.       Повернувшись к Ребекке, он помог ей подняться с пола. Она коротко кивнула ему в благодарность, проводя рукой по горлу, которое уже начинало заживать.       Кол с гневом подошёл к Клаусу и, по пути схватив его пустой бокал, взглянул на брата с прищуром, пока тот наливал ещё.       — Не то чтобы я жаловался, Ник, но я удивлён, что ты так спокойно позволил мне обращаться с твоей милой сестричкой.       Клаус усмехнулся, но тут же его взгляд снова стал холодным, направленным на Ребекку.       — Когда видишь, как убивают твоего младшего брата прямо у тебя на глазах, а ты не можешь ничего сделать… Когда мучаешься, не зная, как рассказать об этом другим… А потом узнаёшь, что одна из них всё это время знала… — он отпил из бокала. — Это меняет взгляды. Согласись? Ребекка фыркнула на слова Клауса:       — Смешно слушать это от тебя. Как будто ты сам не собирался его прикончить. Такой лицемер, Ник!       — Я собирался усыпить его кинжалом! А не убивать или сбегать с теми, кто за это в ответе! — рявкнул Клаус в ответ, полыхая гневом.       — Маленькая стервочка, что и говорить, — пробормотал Кол, отпивая из бокала. — Даже не знаю, радоваться ли, что ты на моей стороне, Ник, после всех этих угроз с кинжалом.       Элайджа с досадой провёл рукой по лбу.       — Можем мы уже прекратить кричать и разбрасываться оскорблениями? Я бы хотел услышать, что же случилось, раз ты снова с нами, Кол.       Ребекка выпрямилась, подошла и встала рядом с Элайджей.       — Да, Кол. Как ты вернулся? И откуда нам знать, что ты действительно ты, а не Сайлас, принявший твой облик?       Клаус резко повернул голову, переводя взгляд с Кола на Ребекку.       — Что ты имеешь в виду, Ребекка?       — Когда я была на острове, я заманила одного охотника в пещеру, чтобы расспросить его. Он сказал, что Сайлас пробудился и теперь может принимать облик любого человека, в любое время. — Она бросила настороженный взгляд на Кола.       Кол тяжело выдохнул, размахивая рукой в её сторону.       — Конечно. Она шляется с теми, кто меня убил, а подозрение — на меня! Конечно, я — «чёртов двойник»!       Элайджа заговорил спокойно и рассудительно:       — Если то, что она услышала, правда, то мы не можем исключать такую возможность. Никлаус утверждает, что видел твою смерть собственными глазами, и ты до сих пор не объяснил, как ты вообще жив.       Кол осушил свой бокал и с такой силой швырнул его на стол, что стекло разлетелось в дребезги.       — Вы всегда считали меня идиотом, вечно гоняющимся за ведьмами. Но благодаря этому у меня уже много лет был ковен, готовый провести ритуал воскрешения с тех самых пор, как я впервые услышал о Сайласе — столетия назад! Как только они почувствовали мою смерть, им было велено завершить заклинание любой ценой. И, чёрт побери, слава мне за это, иначе сейчас вы бы все рыдали на моей могиле!       Он оглядел комнату и увидел, как напряжённо и с подозрением смотрят на него братья и сестра. Вскинув руки, он продолжил:       — Вам нужны доказательства? Прекрасно! Я как раз приберёг эти занятные мелочи на чёрный день. А тут, судя по всему, день чернее не бывает! — Он указал пальцем на Ребекку с издевательской ухмылкой. — Наша невинная сестрёнка была не такой уж и невинной. Я как-то застукал её в стойле с сыном кузнеца, когда ей было всего пятнадцать.       Клаус и Элайджа одновременно поморщились, услышав подробности сексуальной жизни сестры.       Ребекка ахнула, возмущённо топнув ногой.       — Ты поклялся, что никогда никому не расскажешь, если я выкраду тебе тот кинжал!       Кол усмехнулся ей в лицо.       — Ну, как ты знаешь, я теперь умер… дважды, если быть точным. А значит, все данные при жизни клятвы — аннулированы. — Он покачал головой, насмешливо сокрушаясь. — Ай-ай, сестрёнка. Так дёшево себя продала… Помнится, я тогда тебе те же слова и сказал. — Он резко перевёл палец на Элайджу. — А ты, наш святой брат… Сколько раз ты встречался с этой шлюхой двойником за эти годы и не сказал ни слова Нику о том, где она?       Глаза Клауса вспыхнули золотом при этих словах.       — Что?! Ты знал, где она, и помогал ей скрываться от меня?       Кол расхохотался.       — Со всеми этими речами о чести и семье — и всё это время он тайком бегал к своей драгоценной Катерине. Удивительно, что ты так и не понял, братец: он возвращался домой, провонявший этой девкой, раз за разом.       Клаус сузил глаза, глядя на него.       — И почему же ты сам мне об этом не сказал, брат?       Кол фыркнул прямо ему в лицо.       — А легко тебе что-то рассказывать, когда ты держишь кинжал наготове при каждом удобном случае? Это, знаешь ли, отбивает всякое желание делиться.       Ребекка не смогла удержаться и вмешалась:       — Раз уж на то пошло, а что ты можешь рассказать про Ника? Какие тайны у него?       Кол резко обернулся к ней.       — А, теперь ты вдруг веришь, что я настоящий? — Он посмотрел на Клауса, и тот хоть и пытался сохранять спокойствие, но явно напрягся. Кол покачал головой. — Нет. Думаю, Ник и так перенёс достаточно в последние дни. Оставлю свои знания при себе — на случай, если он решит снова сунуть кинжал мне в сердце.       — С каких это пор ты вдруг стал таким заботливым по отношению к Нику? Всю жизнь ты только и делал, что жаловался на него и сбегал при первой возможности! — вспыхнула Ребекка, уже не сдерживая раздражения.       — С тех пор, как он оказался единственным, кто действительно оплакивал мою смерть! — процедил Кол с презрением. — Не притворяйся, будто знаешь, чем я жил, сестра. Я звал тебя уйти со мной, хотел, чтобы ты была частью моей жизни, но ты всегда отказывалась. Предпочитала играть роль брошенной, страдающей сестрички… Но на этот раз ты бросила меня. Ушла с этими никчёмными друзьями ради какого-то сомнительного «лекарства», в которое сама толком не верила. Это бы всё равно не сработало, как ты мечтала. А теперь это чёртово лекарство оказалось в руках той мерзкой любовницы, — он ткнул пальцем в сторону Элайджи, — и кто знает, что она с ним сделает! Она может всё испортить!       Элайджа смотрел на него с потрясением, а Клаус распрямился и шагнул вперёд.       — Ты хочешь сказать, что Катерина завладела лекарством? Кто знает, на что она пойдёт. Элайджа, раз уж ты всегда в курсе, где она прячется, предлагаю немедленно её найти и вернуть эту чёртову вещь.       Элайджа поправил пиджак и посмотрел на Кола.       — И как же ты об этом узнал, Кол? Удивительно осведомлён для человека, который был мёртв.       Кол закатил глаза, снова наполнил бокал ромом и лениво плюхнулся в кресло.       — Никто из вас меня никогда не ценил. Всегда и вечно — вы втроём, твердите про семью, в то время как сами перерезаете друг другу глотки. А я, между прочим, зарабатывал союзников, собирал информацию. Многое узнал, пока вы тут бродили по кругу. — Он осушил бокал и, вяло поднявшись, поставил его на столик. Окинув всех взглядом, Кол с преувеличенным поклоном заявил. — А теперь, с вашего позволения, я удаляюсь. Смерть и возвращение к жизни — утомительный процесс, знаете ли.       С усмешкой и лёгким кивком Клаусу он вышел из гостиной и направился наверх, к своей комнате.       Клаус допил свой бокал и поставил его рядом с Колом.       — Я тоже закончил на сегодня. Элайджа, как только найдёшь Катерину — сразу сообщи мне. — Он повернулся и направился к двери, когда его догнала Ребекка.       — Ник, подожди! — Ребекка схватила его за руку, заставив обернуться. — Что ты сделаешь с лекарством, когда оно окажется у тебя? Я хочу его, Ник. Пожалуйста. Позволь мне вернуть жизнь, которую у меня отняли.       Клаус посмотрел на неё с фальшивым сочувствием, медленно отводя её руку от своей.       — О, бедная Ребекка… Почему бы тебе не спросить Кола, что он собирается делать с лекарством? Он ведь, похоже, знает о нём больше всех. Думаю, именно ему я и оставлю решение.       Он закончил особенно холодно, прекрасно зная, насколько больно будет это услышать.       — Ты же знаешь, что он зол на меня! Он никогда не отдаст мне его! — прорычала Ребекка сквозь стиснутые зубы.       — И совершенно справедливо, сестра. Ты оставила его умирать и убежала с теми, кто убил его, — холодно ответил Клаус.       Ребекка зло фыркнула.       — Почему ты сам не бежишь сейчас к Колу, не требуешь от него объяснений? Почему даёшь ему такую власть?       Но в ответ она увидела лишь его спину, когда он начал подниматься по лестнице.       — О, не беспокойся. Я выясню всё, что он знает. Но, полагаю, он заслужил хотя бы одну спокойную ночь. Не так ли?       Она слушала, как его шаги постепенно стихали, когда он дошёл до своих покоев. Развернувшись, Ребекка в отчаянии бросилась к Элайдже.       — Элайджа, прошу, подумай, прежде чем передавать лекарство нашему брату. Думаешь, он не убьёт Кэтрин, когда получит его? Думаешь, он простит тебя за то, что ты всё это время поддерживал с ней связь? Дай мне шанс, пожалуйста! Она пряталась от Ника столько лет — сможет и дальше. Позволь мне получить лекарство. Я хочу нормальной жизни, брат. Хочу жизни, в которой будет смысл, цель…       Голос её задрожал, а глаза наполнились слезами.       Элайджа положил руки ей на плечи, затем обнял и прошептал едва слышно:       — Мы всё уладим, сестра. Клянусь. Мы выслушаем всех и найдём лучший способ, как поступить с лекарством.       Прислонившись головой к его плечу, Ребекка вздохнула с облегчением.       — Спасибо, Элайджа.       И в её душе не оставалось сомнений: он поймёт её. Он даст ей шанс. И она получит то, чего жаждала столько лет.

***

      Клаус закрыл дверь своей комнаты с уставшим вздохом — этот день становился всё более запутанным. Он знал, что Кол скрывает больше, чем говорит, но был уверен, что рано или поздно вытащит из брата всю правду. И всё же, сколь сильно он ни злился, облегчение от осознания, что Кол жив, что он здесь, в их доме, цел и невредим — было таким сильным, что у него не находилось слов, чтобы это описать.       Но столь же сильным было и другое чувство — горечь, стыд и боль за то, как он обошёлся с Кэролайн.       Он закрыл глаза и провёл рукой по лицу, задаваясь вопросом, как ему теперь исправить то, что он натворил. Молча подошёл к лежащему на шезлонге с утра альбому, взял его и начал неспешно перелистывать страницы, разглядывая её черты, запечатлённые в эскизах. Её образ, её красота, её свет — всё это отзывалось внутри него чем-то тихим и нежным. Его губы дрогнули в лёгкой улыбке.       — Я люблю её, — произнёс он одними губами, почти не веря себе.       От одного только признания внутри всё перевернулось. Он никогда не верил в любовь. Не видел в ней смысла. Считал её слабостью, помехой. Любовь, выходящая за рамки семьи, всегда казалась ему бесполезной с точки зрения власти и силы.       — Каким же я был дураком… Таким же остаюсь, — прошептал он в пустоту.       Он знал: броситься к ней сейчас с признанием — просто заработать насмешку. Она рассмеётся ему в лицо, и справедливо. К тому же он сам не был готов открыться ей. Он только что впервые признался в этом самому себе.       Ему нужно было время. Время, чтобы всё обдумать, принять. Найти способ вписать её в свою жизнь так, чтобы она осталась в безопасности. Кэролайн была умна, уверена в себе, но всё ещё оставалась слишком юным вампиром. Даже с его силой, она должна была сопротивляться куда яростнее, чем это вышло вечером. Он не мог позволить себе слабое звено. Если хоть один из его врагов поймёт, что она для него значит, они тут же попытаются использовать её против него. Он не допустит этого. Никогда.       — Кэролайн простит меня, — сказал он тихо, глядя в окно. — И когда это случится… я завоюю её. Я докажу, что достоин. Что могу любить её так, как никто и никогда.       Она была его Любовью. Его Богиней. И он обязательно покажет ей, как высоко он её ценит.       На его лице заиграла триумфальная улыбка. Ямочки на щеках стали глубже — в голове складывался план, и, как это всегда бывало с ним, детали выстраивались одна за другой, чётко, ясно, безошибочно. Он знал, что путь будет долгим. Кэролайн была слишком умна, чтобы сразу поддаться его чарам. Но он был уверен: он добьётся её сердца. В конце концов, она будет его. И он — её.       Переходя через комнату, он мысленно сделал себе пометку — завтра найти для неё веточку фиолетовых гиацинтов, чтобы выразить своё раскаяние, и добавить цветок акации… Ведь пока ему придётся скрывать свою любовь. Но не навсегда.

***

      Кэролайн проснулась на следующее утро, чувствуя себя более отдохнувшей и сильной, чем за последние недели. Наверное, это кровь Клауса, — подумала она про себя.       — Угх! — бросила вслух, резко сбрасывая одеяло. — Нет. Сегодня я не думаю о том, чьё имя нельзя называть. — Она замерла. — Он не Воландеморт. Хотя… почти что. — Её губы скривились в кривой усмешке.       Решительно отмахнувшись от очередной волны мыслей о нём, она направилась в душ. Сегодня она не станет вспоминать о нём. Ни о вчерашней ссоре, ни о взгляде, которым он на неё смотрел, ни о том, как её тело всё ещё отзывалось на его силу… Нет. Стоп. Всё.       Кэролайн ускорила шаги, довела утреннюю рутину до автоматизма и уже спускалась по лестнице в идеально подобранном наряде: тёмно-синее платье фасона скейтер и белый кардиган подчёркивали её тонкую талию. Кудри, тщательно уложенные плойкой, мягко прыгали при каждом шаге. Она собиралась выйти, но не успела дойти до двери, как раздался стук.       — Наверное, Стефан… — пробормотала она с лёгкой улыбкой, вспоминая, что так и не перезвонила ему вчера.       Открыв дверь, она тут же нахмурилась — перед ней никого не было. Она выглянула наружу, оглядывая улицу. Ни души. И всё же, уже собираясь закрыть дверь, её взгляд упал вниз.       На ступеньке, как будто невзначай оставленные, стояли цветы — роскошный букет фиолетовых и белых цветов в хрустальной вазе. Рядом — аккуратная коробка с лентой и бантом.       Кэролайн издала долгий раздражённый вздох и снова оглядела улицу, уже подозревая, кто это мог быть. Он. Конечно же, это он.       — Этот чёртов гибрид, — проворчала она, закатывая глаза. — Конечно же, он решил начать утро с цветочного шантажа.       Рука сама потянулась, чтобы закрыть дверь и оставить всё это на крыльце. Она даже коснулась дверной ручки, но… любопытство пересилило. Она мысленно выругалась на него за то, что он прекрасно знал: она не устоит. Не сможет пройти мимо.       Взяв вазу и коробку, она резко повернулась на каблуках, с гордо поднятым подбородком. Ради приличия хлопнула дверью чуть громче, чем следовало — пусть знает, если всё ещё шпионит из-за угла.       Поставив цветы на столешницу, Кэролайн опустила взгляд на белую коробку с бирюзовой лентой — ей стало почти страшно заглянуть внутрь и узнать, что там. Зная Клауса, там могло быть что угодно. Коробка была слишком большой для очередного браслета, но определённо слишком маленькой для одежды. Оценив размер, она предположила, что он примерно такой же, как форма для брауни, который она пекла на последний благотворительный ужин для полицейских.       Почувствовав себя немного глупо, она подняла коробку к носу и вдохнула — закатила глаза и фыркнула от запаха краски, она должна была догадаться. Опустив коробку обратно на стол, она медленно потянула за концы банта, чтобы снять ленту, и приподняла крышку. Она наклонила голову, увидев холст, аккуратно завернутый в белую бумагу. По крайней мере, она была права насчёт размера. Дрожащими руками Кэролайн достала картину размером девять на одиннадцать дюймов из коробки и осторожно сняла бумагу.       Дыхание застыло в её легких от увиденного. Неужели он действительно считает меня такой красивой? На холсте она была окутана золотым светом и словно парила над землёй. Небо было нарисовано в голубом цвете, который точно соответствовал её сверкающим глазам — как, чёрт возьми, рисуют сверкающие глаза? Её золотистые волосы струились большими завитками. Она была одета в белое воздушное платье. Кэролайн не могла понять, хотел ли он сделать её похожей на ангела или богиню, но мысль была ясна.       На картине был изображён и он сам. Он стоял на колене у её ног, сжатый кулак лежал на груди, а голова чуть наклонена вниз — напоминая сцену из фильма, где рыцарь клянётся верности своей королеве. Кэролайн пригляделась к его профилю — его глаза были плотно закрыты, а на губах играла мирная улыбка. Взгляд, который он изобразил, словно говорил, что ему приходится бороться с собой, чтобы не смотреть на неё, что он счастлив и польщён быть рядом, но знает, что не достоин этого.       Кэролайн громко фыркнула — только Клаус мог заставлять её пытаться разгадать смысл этой картины. Она подумала отправить её обратно или выбросить, но, взглянув на неё снова, поняла, что не сможет с ней расстаться. Картина была красивая и удивительно исполненная, и независимо от того, что она сейчас чувствовала к нему — или когда-либо почувствует — она никогда не могла отрицать его талант.       Кэролайн аккуратно завернула картину обратно в белую бумагу и направилась в свою спальню, открывая ящик прикроватной тумбочки. Только когда собиралась положить её внутрь, остановилась. Она не понимала, почему колеблется, но внутреннее чутьё говорило ей, что нельзя просто положить это произведение искусства в ящик и доставать лишь ночью, пряча в темноте.       — Хм, немного похоже на твои чувства к самому Клаусу, не так ли, Кэролайн? — прозвучал раздражающий голос совести.       — О, замолчи! Сегодня мы об этом не говорим, помни! — ответила она мысленно.       Тем не менее, Кэролайн подошла к своему письменному столу, который стоял рядом с дверью спальни, с противоположной стороны от кровати и окна. Она сняла с подставки грамоту, выигранную за первое региональное соревнование в качестве капитана черлидинга, аккуратно разворачивая картину снова, вставила ее в рамку и поставила на эту подставку.       Кэролайн отступила на шаг, чтобы посмотреть, как картина смотрится в новом месте; она выглядела как центральный элемент её стола, будто всегда предназначалась именно туда. Затем она повернулась и вышла из комнаты, заставляя себя не думать о том, почему она заменила что-то, чем так гордилась, на картину от Клауса.