𓅪

      Дарсериан никогда не считал свой дом местом, куда кто-то может вломиться без предупреждения. Окна второго этажа, зарешеченные под старую готику, казались неприступными, а уж запертые изнутри створки — и вовсе непреодолимой преградой, но, видимо, его представления о безопасности были более утопическими, чем ему хотелось бы думать.              Он услышал шорох в спальне. Не грохот, именно шорох, как будто в тишине притаилась змея и готовилась к броску. Дарсериан вышел из душа, накидывая полотенце на плечи, и замер в дверях, когда увидел на подоконнике знакомую, чрезмерно самоуверенную фигуру.              Скэриэл Лоу. В форме, но без верхней одежды, слегка раскрасневшийся от физической нагрузки — видимо, лез по дереву, а после зацепился за декоративные элементы на стене.              — Ты с ума сошёл? — раздраженно спрашивает Дарсериан. — Это мой дом.              Не то чтобы он был против видеть Скэриэла здесь, но и читать после, как в резиденцию Котийяров пробирается ночами всякая чернь тоже не желал. Конкуренты отца вечно отирались рядом, все надеясь подловить их семью на чем-то и выбить почву из-под ног.              Дариус требовал от сына относительно немногого — не влезать в громкие скандалы, не бить людей в лицо, заведясь с полоборота, не позорить его фамилию и не таскать домой сомнительных девиц, имеющих виды на их наследие.              Про всяких Скэриэлов Лоу в этом списке ничего не было сказано, хотя косвенно его можно было приписать практически к каждому отцовскому запрету, но… «Важны формулировки, понимаешь, Дарсериан? Никто не сможет засудить тебя, если грамотно подать материал».              В грамотной подаче «материала» самому себе — или попросту в самообмане — Дарсериан преуспел знатно, позволяя полукровке все больше и больше, падая в эту позорную яму с немыслимой скоростью. Это было саморазрушительно, глупо и очень приятно, потому что Скэриэл был не простым полукровкой, не просто чернью, он был… Скэриэлом.              Так они и оказались здесь, в этой точке, когда он вломился в комнату Дарсериана ближе к ночи, а тот, вместо того, чтобы вытолкнуть Скэриэла в раскрытое за спиной окно, пялится на его паскудную ухмылочку — бесящую до жути, но такую интригующую, ведь после нее обычно следовало что-то интересное.              — Отличная архитектура, хоть и старье. Ты бы, правда, проверил рамы, одну из них легко сдвинуть снаружи, — Скэриэл смотрит прямо, пристально, улыбается ему. — Я принес кое-что.              Он тянется рукой к бедру, и Дарсериан замечает тусклый блеск. За ремень на его брюках зацеплены металлические браслеты, с виду совсем обычные наручники, ничего похожего на позорную атрибутику из тематических магазинов.              Дарсериан не двигается, мозг его занят мыслью о наручниках. Что за фарс Лоу решил устроить на этот раз?              — Что это? — он наконец кивает подбородком в сторону стальных колец.              Скэриэл хмыкает.              — Это… жест примирения. Или жест доверия. В зависимости от того, как ты захочешь на это смотреть.              — Ты принес мне наручники, чтобы показать, что доверяешь? — в голосе Дарсериана слышен неприкрытый скептицизм, но Скэриэл ничуть не смущается.              — Чтобы показать, что ты можешь доверять, — Скэриэл встает беззвучно, подходит ближе. Его взгляд — внимательный, не колкий, как обычно. — Это же была паническая атака вчера, когда я…              Дарсериан напрягается. Он не хочет помнить, но, конечно, помнит. Их последний поцелуй с попыткой продолжить его чем-то большим закончился слишком быстро, потому что Дарсериана накрыло. Скэриэл лишь прижал его руки к постели, сидя на его бедрах в общежитии дома Марсен, довольный и разгоряченный, но Дарсериан почувствовал не жар его тела или пьянящее предвкушение, а страх. Вспышка воспоминаний — какая-то старая, грязная, неясная, но слишком сильная заставила его замереть, а после и вовсе скинуть Скэриэла с себя. Тот упал на пол, судя по шипению ударился чем-то, но ничего не сказал.              Дарсериан выставил его за дверь, ничуть не заботясь о том, как Лоу будет выбираться из общежития и с территории полиса. И вот, сегодня он снова рядом, снова смотрит своими невозможными чернильными глазами и вытягивает из него всю душу.              — Я подумал, что, может, так будет проще, — Скэриэл открывает замок маленьким ключом и кладет наручники на прикроватную тумбу. — Если ты будешь все контролировать.              Он не язвит, и от этого становится странно тепло.              Дарсериан молчит, смотрит на него, будто впервые, и впервые же — без тени раздражения. Просто… пытается понять.              Новые ощущения смущают, вводят в смятение. Было очень просто, когда он ненавидел его, но теперь голову наполняют отравляющие опасные мысли.              Скэриэл ему не враг. Он — головоломка, слишком сложная и запутанная. И да, бесит. Все время выводит из себя, давит на больное то и дело, дразнит, но стоит замедлиться, присмотреться — и остается кто-то удивительно живой. Умный. Сильный. Красивый, черт побери.              Дарсериан опускается на край кровати. Смотрит на Скэриэла чуть сбоку. Тот стоит — ровно, прямо, будто ждет приговора.              — Ты как вообще это придумал? — спрашивает Дарсериан.              — Я много думаю, — с самодовольством отвечает Скэриэл, постучав себя указательным пальцем по виску. — Анализирую!              Дарси фыркает. Хотел бы оттолкнуть — словом, взглядом — но выходят только полные смирения слова:              — Ты ненормальный.              — Зато изобретательный!              Дарсериан тянется к наручникам, проверяет, действительно ли они работают, как надо. Все идеально, и остается только гадать, где Скэриэл добыл их, продают ли такое открыто в Запретных землях, или Лоу ввязался в какую-то историю и утащил с собой сувенир на память.              — Иди в душ, — говорит Дарсериан глухо. Сам не до конца понимает, зачем. Просто… не может смотреть на него прямо сейчас, ему нужна минута покоя.              Скэриэл приподнимает бровь — без слов, но выражение лица у него такое, будто он все понял безошибочно — и молча исчезает в ванной.              Он возвращается минут через десять. Волосы влажные на кончиках, собранные в низкий хвост, несколько прядей выбились на висках. На нем только темные боксеры и распахнутая рубашка Дарсериана.              Дарсериан смотрит на него молча. Пытается сохранять лицо, держать дистанцию, но в груди все горит.              Он протягивает руку неуверенно. Скэриэл подходит ближе, рубашка соскальзывает почти, и Дарсериан стягивает ее, отбрасывает в сторону, тянет его за руку, и Скэриэл поддается, упирается рукой ему в плечо, подступая ближе, будто только этого и ждал. Он теплый, пахнет теперь его гелем для душа, и Дарсериана от этого плавит.              Он склоняется к нему, ведет носом по его шее. Волосы Скэриэла щекотно касаются его щеки, когда Дарсериан целует прямо под ухом, и Скэриэл смеется тихо, откидывает голову, позволяя себя касаться.              Дарсериан роняет его на кровать грубовато, но без особых усилий, потому что Скэриэл совсем не сопротивляется, хватает его запястья, прижимает их к матрасу. Они оба замирают.              Скэриэл смотрит на него снизу вверх, в глазах его пляшут бесенята.              — Ну вот, — говорит он. — Видишь, как все просто.              Он лежит под ним, прекрасный, как сам дьявол. Сколько бы Дарсериан ни пытался убеждать себя в обратном, сколько бы ни повторял мысленно, что это лицо — провокация, тело — грязь, а голос — отрава, все сгорело дотла в тот самый миг, когда Скэриэл посмотрел на Дарсериана с выражением почти ленивой готовности. Его кожа чуть влажная после душа, волосы разметались по подушке, а рот — яркий, как нарисованный, зацелован еще накануне почти до синяков. Он из тех, кто умеет выглядеть победителем даже в момент падения, и именно это бесит Дарсериана сильнее всего.              — Что, Дарси, правда решил, что я тебя бояться начну? — лениво тянет он, щурится с любопытством, изучает его лицо. — Или ты сам боишься, что я снова перехвачу инициативу, а ты умоешься слезами девственника?              Дарсериан не отвечает, не поддается, только слезает с него и тянется за наручниками. Сталь их блестит ровно настолько, чтобы Скэриэл зацепился за них глазами и чуть приподнял бровь, словно издеваясь:              — Ну? Что дальше? Расскажешь, как должен вести себя полукровка в твоей чистокровной постели? Или ты просто наденешь это на меня и убедишь себя, что я не могу быть для тебя опасен?              И, вопреки колким словам, протягивает ему руку. Она обманчиво изящна — Дарсериан знает, что этой рукой Скэриэл может больно разбить нос или удержать его на матах, не давая подняться. Знает, что этой рукой он может сформировать материю в опасный плотный шар или в маленькую изящную птичку — подглядел последнее, когда Лоу показывал свои дурацкие фокусы Хитклифу.              Дарсериан защелкивает один наручник без лишних слов. Скэриэл едва заметно вздрагивает — доводилось ли ему бывать в камере? Отец Дарсериана презрительно отзывался обо всех полукровках, но не гнушался делать их героями грязных сенсаций в своих газетах, и это составило у Дарсериана определенный образ подростка полукровки — нахальный, дерзкий и, определенно, криминализированный. Лоу под эти пункты подходил идеально, разве что разузнать детали его прошлого до конца еще не удалось.              — Ты ключик-то далеко не прячь, а то хватит тебя сердечный приступ от такого совершенства под тобой, и что мне делать? — Скэриэл смеется. — Читал я такую книжку у Готи…              — Никакого Хитклифа в постели, — обрывает его Дарсериан раздраженно. — И вне ее тоже. Ты вообще в состоянии не думать о нем хотя бы в такой момент?              — А что, ревнуешь, Дарси? — Скэриэл невинно хлопает глазами, и Дарсериану страшно хочется отвесить ему пощечину, чтобы выбить из лохматой головы чертова Хитклифа и все, что с ним связано, но вместо этого он тянется к другой руке Скэриэла.              Вторая застежка щелкает, и Скэриэл теперь лежит со скованными руками, запястья закреплены за изголовьем.              Дарсериан смотрит на него долго, изучающе. Его глаза мечутся от ключиц к животу, от изгиба бедра к линии рта. Он ненавидит, как многого ему хочется, как сильно тянет к этому полукровке, который смотрит на него с ухмылкой, будто он здесь хозяин ситуации, а Дарсериан — его игрушка.              — Греховно, — говорит он наконец голосом хриплым, как наждачная бумага.              Скэриэл поднимает взгляд, улыбка его становится шире.              — Что именно? Я или идея, что теперь ты можешь сделать со мной… что угодно?              Дарсериан не отвечает, вместо этого он ведет ладонью по его груди, медленно, словно запоминая каждую впадинку, каждую неровность, подмечая легкую дрожь. Скэриэл не шевелится, только немного задерживает дыхание. Он явно не собирался демонстрировать слабость, но тело уже говорит за него.              Дарсериан наклоняется сначала к шее, потом к уху. Не целует, лишь оставляет на коже тепло своего дыхания. Скэриэл не отводит глаз. Когда Дарсериан проводит пальцами по его животу, тот вздрагивает едва заметно, но дрожь пробегает по нему до самых запястий. И он… не сопротивляется.              — Не хочешь — скажи, — выдыхает Дарсериан, и слова даются ему с трудом.              Скэриэл усмехается в ответ без тени страха, не защищаясь, напротив — открываясь его касаниям.              — Я тебе скажу, если ты начнешь делать что-то действительно интересное. Пока не успел ничем удивить.              Кожа Скэриэла поблескивает в мягком свете ночника, ключицы острые, живот чуть втянут. Он дышит глубоко, размеренно, будто и не прикован вовсе. Он все еще в белье, но темная ткань почти ничего не скрывает, и Дарсериан, не отрывая взгляда, садится ближе.              Он медленно опускает руку — не торопясь, чтобы Скэриэл видел. Его пальцы касаются края ткани, чуть цепляют резинку. Скэриэл смотрит на него в упор.              — Ты уверен, что справишься? — тянет он лениво.              Дарсериан не отвечает, просто стягивает с него белье одним движением, ткань падает на пол рядом с кроватью.              И вот он — полностью без защиты. Скэриэл. Полукровка. Противник. Один из самых красивых людей, которых Дарсериан когда-либо видел, и один из самых изматывающих.              Он слишком худой: ребра торчат, ноги длинные, тонкие, мышцы подвижные. Но взгляд… этот взгляд не гаснет, наоборот, становится ярче.              — Если ты сейчас расчувствуешься, я разорвусь со смеху, — замечает Скэриэл, вытягивая ноги чуть свободнее. Он лежит теперь полностью открытый, и в его голосе слышится что-то наполовину дразнящее, наполовину напряженное.              Дарсериан отвечает только взглядом. Сжимает пальцы на его бедре — крепко, с нажимом, и Скэриэл едва заметно дергается.              Скэриэл позволяет ему это, и Дарсериан сходит с ума от желания и непонимания.              — Тебя бы следовало ненавидеть, — шипит он себе под нос.              — Так ты это и делаешь, разве нет? — Скэриэл чуть приподнимает бедра, будто подставляясь. — Но, кажется, хочешь чуть сильнее.       Скэриэл лежит скованный, обнаженный, доступный, и при этом выглядит так, будто только что открыл клетку, в которую загнал Дарсериана. Его дыхание все еще ровное, но грудь уже вздымается быстрее. Он ждет.              Дарсериан ничего не говорит, встает, чтобы Скэриэл видел его. Чтобы тот заткнулся, наконец, хоть на миг, и посмотрел.              И он смотрит. Глаза его темнеют, он облизывает губы и двигается, чтобы лечь удобнее. Ненадолго, думает Дарсериан самодовольно. Сегодня Лоу будет лежать так, как удобно Дарсериану, слушаться его, просить его, и только пусть попробует продолжать насмешничать.              Он опускается снова рядом, проводит ладонью от ключиц Скэриэла вниз, к паху — и обратно, едва касаясь. Глаза Скэриэла блестят. Он все еще держится, не сдается, но это только начало.              Дарсериан двигается к нему ближе, поднимает одну из его ног, отводит чуть в сторону и закидывает себе на плечо. Скэриэл чуть выгибается, рот его приоткрывается с изумленным выдохом, но взгляд остается колким.              — Думаешь, это что-то значит? — говорит он сдавленно. — Такая демонстрация власти… жалкая попытка почувствовать, что ты хоть где-то главнее?              Дарсериан склоняется к его уху, шепчет:              — Да. Это значит, что ты сейчас будешь просить.              Скэриэл усмехается:              — Ты точно насмотрелся всратого порно, Дарси.              Дарсериан не отвечает, проводит рукой по его бедру, тело Скэриэла предает его — оно принимает каждое касание. Одно удовольствие наблюдать, как он прикусывает губу, как глаза его затягиваются мутью желания, как дыхание, прежде ровное, сбивается.              Дарсериан смотрит на него сверху, и каждый раз ему кажется, что этот вид — издевка сама по себе. Лоу распластан на простынях с таким видом, будто это не его прижали к постели, а он сам готовится всех нагнуть.              Дарсериана это бесит. Бесит до жжения в пальцах, до сухости во рту. Он касается его медленно, только на первый взгляд небрежно, на самом же деле отмечает каждый вздох, каждое подергивание мышцы под кожей.              Он опускает с плеча его ногу, отводит ее еще в сторону, раздвигая ноги Скэриэла шире. Не резко — нарочито спокойно, заставляя его искать удобства — и проводит рукой по внутренней стороне бедра, не туда, где уже чувствует жар и предвкушение, а рядом, мимо, вверх, снова вниз, так, чтобы скользить по коже, разогревая, но не давая облегчения. Пальцы его касаются тыльной стороной, холодные на контрасте со вспыхнувшей кожей полукровки.              Скэриэл напряжен. Он не показывает этого, но тело уже выдало его — каждая жилка натянута, каждый нерв — на грани.              — Что, Лоу, — произносит Дарсериан наконец, — твой знаменитый язык теперь отдыхает?              Скэриэл смеется.              — Не хочу затмевать твой фееричный перфоманс. Продолжай, вдруг я впечатлюсь.              Дарсериан скользит ниже. Пальцы его ложатся прямо на плоть, теплую, налившуюся, и в этот момент Скэриэл замирает.              Дарсериан гладит медленно, без нажима, больше дразня, чем касаясь, и смотрит на Скэриэла внимательно, пытаясь запомнить каждую деталь его лица. Скэриэл отводит взгляд, потом снова возвращает с прищуром.              — Хочешь услышать, как я прошу? — спрашивает он, и это не предложение, это насмешка.              — Я хочу, — отвечает Дарсериан спокойно, — чтобы ты не выдержал и начал умолять.              Скэриэл выдыхает. Глаза его становятся темнее, и он чуть приподнимает бедра, ища больше касаний. Дарсериан чувствует, как в нем самом вспыхивает возбуждение, как тяжелеет в паху, как хочется не играть, а притянуть его бедра к себе, толкнуться внутрь глубоко, чтобы стереть с его лица эту бесконечную, сводящую с ума самоуверенность.              Но он не спешит, меняет позу, наклоняется, чертит языком влажную линию по его животу, спускается ниже. Скэриэл не стонет, пока нет, но глаза его — Дарсериан ловит это мимолетным взглядом наверх — начинают блестеть, а руки в наручниках уже напряжены, будто он и правда хочет вырваться, но не может.              Дарсериан берет в рот не сразу. Сначала — обжигает дыханием, потом едва ощутимо касается головки, прислушивается к дыханию Скэриэла — рваному, почти просящему — и ведет языком по всей длине. И только после обхватывает его член губами, впуская его сразу глубоко, почти до горла. Скэриэл выдыхает резко и стонет в голос, когда Дарсериан показательно поднимает на него глаза и сглатывает, вызывая волну новых ощущений.              Этот жалкий девственник Хитклиф так бы точно никогда не смог, Дарсериан в этом уверен, и темная ревность напополам с удовлетворением накрывает его.              Он делает это не для ласки, но как акт власти. Каждый сантиметр — как завоевание. Каждый звук, который вырывается из Скэриэла — как доказательство того, что он и все его удовольствие принадлежат Дарсериану. Он не дает ему разрядки, играет на грани — доводит до дрожи и отступает. Снова и снова, пока бедра Скэриэла не начинают дрожать, пока он не дергается в наручниках, пока из его горла не вырывается измученное:              — Черт, Котийяр…              И Дарсериан замирает, поднимается, смотрит на него. Скэриэл тяжело дышит. Лицо его чуть покраснело, на виске капля пота, губы покусаны.              — Говори, — требует Дарсериан.              — Что именно? — выдыхает он упрямо.              — Что ты хочешь.              Скэриэл усмехается. Сначала привычно, но потом, когда Дарсериан сжимает основание члена пальцами, усмешка его трескается.              — Ты… пересмотрел плохого порно, — говорит он, и в голосе его слышна такая сладкая для Дарсериана неуверенность. — Серьезно. Кто вообще это говорит вслух?              Дарсериан наклоняется, прижимается губами к его уху, шепчет:              — Если ты хочешь, чтобы я сделал хорошо тебе, сделай хорошо мне. Попроси, Скэри. Давай, смири свою гордость.              Скэриэл издает глухой звук. Не смеется — это почти стон — и на выдохе сдавленно скулит «пожалуйста». Это все, что нужно Дарсериану. Он поднимается, берет смазку, свинчивает крышку одним движением. Скэриэл наблюдает за ним с долей горячечного любопытства.              От жара тела смазка тает, плавится. Первый палец входит легко, и Скэриэл выдыхает сквозь зубы. Его тело принимает, и в этом — самая подлая насмешка. Он мог бы сказать «нет». Мог бы отвернуться. Но он пульсирующий, горячий, и он хочет этого.              И Дарсериан говорит:              — Попросишь еще — дам тебе второй.              Скэриэл смеется разбито. Он пытается говорить дерзко, но все рушится под волнами ощущений, и когда Дарсериан вводит второй палец, тело Скэриэла подается навстречу само.              — Вот оно, — выдыхает Дарсериан. — Твое место.              Скэриэл не отвечает. Его рот приоткрыт, он сжимает его пальцы, будто просит больше.              Это — капитуляция, и Дарсериан знает: он выиграл безоговорочно, потому что вкус этого поражения Скэриэлу, кажется, тоже нравится.              Он спешит приспустить штаны с бельем, натянуть защиту, не выглядя при этом как идиот или девственник. Пристроившись, он входит резко, почти без предупреждения — только короткий взгляд, быстрый выдох, ладонь, сильнее сжимающаяся на бедре Скэриэла. Скользко, жарко, тесно — и Скэриэл вскидывается, будто кто-то ударил его в грудь изнутри. Руки его дергаются в наручниках, пальцы сгибаются в судороге, и он бьется запястьями в сталь, но не для того, чтобы выбраться, просто в поисках точки опоры.              Дарсериан не говорит ничего, только смотрит пристально, в упор, будто вгрызается глазами. Лицо его напряжено, губы сжаты, движения — размеренные, но мощные, целеустремленные.              Скэриэл под ним — натянутый, как струна, лицо его потеряло ту самую привычную насмешку. Дарсериан наклоняется, прижимается грудью к его груди, стремясь получить как больше контакта.              — Ты в порядке? — выдыхает он.              — Ничего особенного, — хрипит Скэриэл. — Ты действительно учился трахаться по видосикам…              Он не успевает закончить. Дарсериан делает резкий толчок, их бедра встречаются с глухим звуком. Скэриэл захлебывается дыханием, жмурится, откидывает голову, и громкий стон все-таки срывается с его губ.              Дарсериан двигается в нем, все глубже, все увереннее, и каждый раз в его ушах звучит этот стон, будто именно он — награда. Скэриэл дышит тяжело, временами — бросает что-то колкое, временами — провоцирует, будто проверяет, как далеко Дарсериан зайдет. Но голос его дрожит, и это — то, чего Дарсериан так ждал.              Дарсериан проводит рукой по его щеке, сжимает подбородок, поворачивает лицо к себе, смотрит.              Скэриэл не отводит взгляда, даже улыбается:              — Ну, давай. Докажи, что ты не просто получил шанс, а знаешь, как его использовать.              Дарсериан склоняется ниже, целует уголок его губ — быстро, почти неуловимо.              — Я ничего не доказываю, — говорит он. — Мне просто нравится, как ты выглядишь, когда пытаешься скрыть, насколько тебе хорошо. У тебя отвратительно выходит притворяться, знаешь?              Скэриэл усмехается.              — Тебе бы в поэты, Котийяр. Или в палачи. Двигайся, или я…              Дарсериан не дает закончить. Он сжимает его лицо, пальцами впечатывает щеки внутрь. Скэриэл шипит, но не отводит взгляд.              — Заткнись, — с болезненной нежностью шепчет Дарсериан и целует. Жестко вламывается в его рот, и это ощущается, как вторжение, как последняя точка в споре. Скэриэл отвечает яростно, будто в поцелуе тоже можно победить.              В этом поцелуе больше страсти, чем ненависти, и больше признания, чем страсти. Он не про ласку — он про то, кто удержит первенство. И Дарсериан держит его. Он не останавливается, вбивается все глубже, а Скэриэл — принимает. Не просто терпит, а двигается навстречу, и в этом — тоже признание без слов.              Пальцы Скэриэла судорожно пытаются зацепиться за изголовье. Он — горячий, влажный, живой. Дарсериан чувствует, как дрожит и пульсирует у него все внутри. Он целует его снова.              — Скажи, — шепчет он, выдыхая прямо ему в рот, — скажи, что хочешь.              Скэриэл улыбается.              — Я хочу, — шепчет он в ответ, — чтобы ты перестал пиздеть. У нас тут что, клуб дебатов?              — Ага, — отвечает Дарсериан. — Только, кажется, спикер Лоу проигрывает раунд. Никаких четких тезисов, только стоны и вздохи.              Скэриэл выдыхает короткий смешок, чуть морщится, но не прячет улыбку.              — Может, я просто даю тебе фору, чтобы ты почувствовал себя круче.              — Щедро, — замечает Дарсериан, проводя ладонью по его животу, чувствуя под пальцами сладкую дрожь. — Особенно учитывая, что ты уже давно сдал позиции.              — А может, я просто знаю, когда выгоднее поднять белый флаг, — Скэр лукаво улыбается.              Дарсериан закрывает ему рот рукой. Не сильно, просто чтобы почувствовать, как он дышит сквозь пальцы, и продолжает двигаться.              Скэриэл не сопротивляется. Он открыт, сжат вокруг него так, что Дарсериан почти теряет разум. Его зовет это тело, сводит с ума этот голос, этот взгляд, этот изгиб позвоночника, этот вызов, застывший в каждом движении. Дарсериан хочет видеть больше. Слышать больше. Он хочет выжечь из этого полукровки всю надменность, всю самоуверенность, оставить только дыхание, только его настоящего, не тот фасад, который Лоу выстроил для профессоров или своего дурацкого дружка. Дарсериан хочет вскрыть его суть и увидеть то самое безобразное, что Лоу прячет внутри за красивой картинкой.              Когда он чувствует, что Скэриэл вот-вот сорвется, он замедляется, замирает, покидая его тело. Это мучительно и для него, но желание подразнить выше.              — Ну? — Скэриэл смотрит на него с нетерпением. — Вот так и оставишь? Полработы, Дарси. Тебе не стыдно?              Он разочарованно стонет, почти скулит, ерзает, пытаясь насадиться обратно, но Дарсериан не позволяет ему, склоняется, прикусывает мочку уха безболезненно и шепчет:              — А теперь ты просишь.              — Я… — лицо его пылает. — Котийяр… ты, мать твою, изверг…              — И ты все еще хочешь меня, — лениво отмечает Дарси. — Говори. Вслух.              Скэриэл отворачивает голову, борется с собой и проигрывает.              — Я жду.              — Дарси…              — Я знаю, как меня зовут.              — Ладно, — говорит он. — Хочешь услышать? Слушай.              Он вдыхает глубоко, пытаясь восстановить дыхание, и смотрит Дарсериану в глаза, словно пытаясь высмотреть где-то внутри его душу.              — Хочу тебя. Полностью. Хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я еще и завтра это помнил.              Дарсериан чувствует, как его собственные уши начинают гореть. Скэриэл не шутит, разве такое скажешь в шутку, и когда он продолжает, Дарсериан слышит в его голосе насмешку победителя.              — Хочу, чтобы ты вытрахал из меня желание язвить тебе, — он щурится, облизывает пересохшие губы. — Хотя, скорее всего, я продолжу в любом случае, но ты постарайся. Или ты только на словах умеешь быть грозным?              Дарсериан улыбается. Его ладонь обхватывает Скэриэла за шею, сжимая легко, не больно, просто чтобы тот почувствовал. Он опускается ближе к его уху.              — Я тебя запомню вот таким, и буду вспоминать каждый раз, когда ты начнешь выебываться в Академии. И ты сам к этому все подвел, знаешь?              Скэриэл пытается выдохнуть в ответ какую-то издевку, но только хрипит. Он прикусывает губу, кивает — и, черт побери, ему уже явно плевать, как он выглядит.              Дарсериан целует его, а потом снова входит — быстро, мощно, до конца. Скэриэл вскрикивает совсем иначе, слегка болезненно, но самое главное — искренне.              Дарсериан замирает на секунду. Он всматривается в его лицо — затуманенный взгляд, влажные ресницы, сжатые зубы — и продолжает двигаться, но теперь медленнее. Что бы там ни просил Скэриэл, Дарсериан не хочет причинять ему боль, не так и не такую, как минимум.              — Ты в порядке? — коротко спрашивает он, и когда Скэриэл не реагирует, снова замирает, тянется ладонью к его лицу, оглаживает горячую щеку, привлекая к себе внимание. Скэриэл фокусирует взгляд на нем.              — Дарсериан, — шепчет он, и впервые его имя от Скэриэла звучит так.              Дарсериан опускается ниже, целует его скулу, висок, и Скэриэл отзывается всем телом — выгибается навстречу, бормочет что-то неразборчивое, то ли проклятие, то ли мольбу.              — Пожалуйста, Дарси, — выдыхает он следом мягко, уже не выделываясь, не играя. — Не останавливайся.              Дарсериан больше не останавливается.              Он берет в ладонь его член, находит ритм — уверенный, точный, и Скэриэл вскрикивает, голова у него запрокидывается, руки дергаются в наручниках. Все его тело сжимается, сердце бьется, как птица в клетке. Он срывается почти сразу, и это ужасно красиво.              Оргазм накрывает его. Он выгибается — губы распахнуты, бедра словно пытаются взять Дарсериана в тиски — и кончает с таким лицом, что Дарсериан замирает, потому что в этот момент Скэриэл Лоу — не полукровка, не соперник, не насмешник.              Он — тот, кто доверился настолько человеку, который может испортить ему жизнь по щелчку пальцев, который уже делал это методично на протяжении недель, месяцев. Был ли он достаточно сломан, как и сам Дарсериан, чтобы лечь под кого-то совсем беззащитным, не договариваясь о сценариях и правилах?              Было ли это безосновательным доверием или легкостью выбора человека, которому в жизни больше нечего терять?              Дарсериан смотрит в его лицо и ему хочется навсегда запомнить Скэриэла таким: потерянным и уязвимым.              Он так чист в этой уязвимости, что Дарсериан не выдерживает, вслед за ним изливается через несколько мгновений, впечатывает Скэриэла в постель, ощущает, как сжимаются мышцы вокруг него, как тело под ним дрожит. Он зарывается лицом ему в шею, почти рычит от отпустившего его напряжения.              Он остается внутри, не торопится выйти, не двигается, только чувствует, как Скэриэл под ним медленно затихает.              Скэриэл не говорит ничего. Тело — уставшее, разгоряченное, словно окончательно обмякает, когда Дарсериан выходит из него. Скэриэл медленно приходит в себя, и Дарсериан наблюдает, как в нем снова просыпается тот самый привычный язвительный бес, теперь утомленный и сытый.              Дарсериан садится рядом, смотрит на него сверху и снова ловит себя на том, что не может оторвать взгляд. Скэриэл выглядит слишком живым, горячим, открытым. Естественным в его постели до раздражения.              Дарсериан, не особенно думая, тянется за телефоном.              Щелчок.              Скэриэл дергается.              — Ты, блядь, чего… — голос у него чуть осипший, он вскидывается, но Дарсериан уже отодвинулся, смотрит на экран с видом человека, который сделал нечто знаменательное.              — Первый раз вижу, чтобы ты выглядел настолько… настоящим, — комментирует он. — Лоу без панциря.              Скэриэл злится не всерьез, вяло пытается пихнуть Дарсериана ногой, а потом, видя, что не достает, откидывается обратно.              — Ты мудак, — тянет он с наигранной обидой.              — Это ты уже говорил, — легко отвечает Дарсериан, поворачивает экран к нему, показывает снимок. — Как тебе?              — Надеюсь, ты сохранишь его в отдельной папке «Великолепный Скэриэл Лоу», — Скэриэл смотрит на него, голос его дрожит от сдержанного смеха.              Дарсериан хмыкает, потом снисходительно поясняет:              — Отец учил меня всегда иметь доказательства. Не для шантажа. Просто на случай, если кто-то забудет, где его место.              Скэриэл вдруг смеется. Громко, не сдерживаясь. Он трется затылком о подушку, смотрит на Дарсериана с выражением… почти восхищения.              — Даже не знаю, — говорит он, — ты только что сделал что-то очень подлое, но у тебя получилось не отпугнуть, а впечатлить.              Дарсериан бросает телефон на тумбочку, наклоняется к Скэриэлу ближе, прикусывает губу, чтобы не улыбнуться слишком открыто. Скэриэл лежит, глядя на него с полуулыбкой, и в этом взгляде — ни тени страха или стыда.              — Ну что, — говорит он, — удалишь?              — Ни за что, — отзывается Дарсериан. — Это ценное трофейное фото. Будешь вести себя плохо — буду тебе его показывать, чтобы не забывал, каким можешь быть.              — Вот это ты урод, — выдыхает Скэриэл почти влюбленно. — Отвратительно. Но горячо.              Дарсериан улыбается и впервые не парирует, потому что это — правда.              Дарсериан достает из-под подушки ключ и освобождает его. Осторожно, не глядя в глаза. Теперь, когда страсть сошла, ему становится даже немного совестно. Запястья Скэриэла теплые, красные от трения — эти наручники явно не были предназначены для таких игр — и Дарсериан касается кожи пальцами, сначала чтобы проверить, но задерживается, проводит по алым следам пальцами, считывает чуть ускоренный пульс.              — Сильно болит? — спрашивает он с несвойственной ему мягкостью.              — Не переживай, — отвечает Скэриэл, и голос у него все тот же — сухой, с насмешкой, — Для тебя я притащу наручи с розовым мехом. Будешь, как принцесса, если захочешь поэкспериментировать.              Дарсериан пихает его, и они оба не выдерживают, смеются снова.              Дарсериан приносит стакан воды. Скэриэл садится — плечи его затекли, видно по тому, как он морщится и поводит ими, словно пытаясь вернуть себе контроль над движениями. Он берет стакан, но пальцы дрожат, и Дарсериан придерживает его рукой. Скэриэл смотрит, как будто не сразу понимает, что это за жест, делает пару глотков, потом прикрывает глаза и выпивает все.              После подбирает с пола нижнее белье, натягивает его. Дарсериан наблюдает за этим движением со стороны с таким вниманием, как будто хочет запомнить, но когда Скэриэл наклоняется за рубашкой, Дарсериан хмурится:              — Ты серьезно? Сейчас? В окно?              Тот оборачивается через плечо невозмутимо:              — А ты думал, я здесь ночевать собираюсь?              — Хитклиф тебя тоже вот так… провожал?              Лицо Скэриэла мгновенно каменеет. На несколько долгих ударов сердца он просто молчит.              — Это не имеет значения, — наконец отвечает он спокойно, но голос его резче, чем раньше.              Дарсериан сжимает губы, молчит, потом встает, подходит к комоду, достает футболку — выстиранную, мягкую, с каким-то идиотским принтом — и бросает ее Скэриэлу.              — Надень. Здесь холодно.              Скэриэл смотрит, будто не сразу верит. Ловит, медлит, но все же надевает.              — Забавно, — произносит он, пряча глаза. — Ты с начала года вел себя как настоящий чистокровный ублюдок, а теперь вдруг такая забота.              — И что? — фыркает Дарси, возвращаясь в кровать. — Ублюдки не должны оставлять переночевать тех, кого только что?.. Ну, ты понял.              — Понял, — криво усмехается Скэриэл. — Очень… по-рыцарски.              Он ложится рядом, делая вид, что все под контролем, но когда Дарсериан молча тянет на него половину одеяла, Скэриэл замолкает. Не комментирует он и руку Дарсериана, которой тот подтягивает его к себе, чтобы обнять. Через пару минут он расслабляется, устраивается удобнее, словно бы это место было всегда предназначено для него.              — У нас в понедельник показательная дуэль, — шепчет Скэриэл сквозь зевок. — Не думай, что за это все я буду тебе поддаваться.              — Мне не нужны бонусы, — отзывается Дарсериан. — Пока ты только в самонадеянности побеждаешь.              — Вообще-то… — Скэриэл хмыкает, — еще и в провокациях.              — Ага. В них ты чемпион.              Скэриэл затихает, дышит уже ровно. Сбоку видно, как ресницы почти касаются темных кругов под глазами.              Дарсериан не может отвести взгляда.              Он — чистокровный. С самого рождения ему говорили, кто есть кто. Что материя — не единственное, что определяет, что кровь важна, что такие как Лоу — всегда с изъяном. И он верил. В каждом слове, каждом взгляде, в каждом презрительном «чернь» была броня, которую он носил как вторую кожу.              Но теперь Скэриэл спит на его подушке после того, как Дарсериан его… Он вздыхает, поправляя на плече Скэра одеяло.              Он не понимает, когда это произошло. Когда поцеловал и не смог остановиться? Когда вдруг заметил, как Скэриэл смотрит, как говорит, и как в его усмешке есть что-то острое, но в этой остроте — сила, которую хочется разгадать?              Он не знает, что это, но оно засело в голове, как вопрос, который звучит снова и снова.              Он хочет узнать, почему. Почему Скэриэл вообще поступил в Академию, зная, как на него будут смотреть. Почему не сдался. Почему смеется в лицо тем, кто на него смотрит свысока.              Хочет спросить, как вообще смог — пройти весь путь до Академии, вытерпеть, не сломаться.              Хочет спросить… почему позволил ему — Дарсериану — сделать все, что он сделал.              Он хочет знать, какую музыку тот слушает. Какие книги берет в библиотеке не по программе. О чем думает, когда подолгу смотрит в одну точку, вертя на пальце прядь волос, и куда уходит из Академии на выходные.              Он не спрашивает, просто лежит рядом, дышит тем же воздухом — надо же, не отравленный — и отмечает, как горячо под одеялом, как Скэриэл подгибает забавно руки во сне, как лицо его расслабляется все больше, пока он не приоткрывает во сне рот.              И Дарсериан думает: он хочет узнать о нем все.              И еще немного больше.