Вернутся к фанфику
25. Его кровь. Его плоть.
9 июля 2026, 11:24Прошло несколько дней с того момента, как я проснулась с криком, чувствуя, как дым всё ещё жжёт мои лёгкие, хотя в комнате не было ни огня, ни даже намёка на него. Те дни были странными. Я ходила на тренировки, улыбалась Гаррику, спорила с Рамом, но внутри меня было что-то новое. Что-то, что я носила в себе, как тайну, как камень, который становился всё тяжелее с каждым днём.
Я знала. Я почти знала. Но я не была уверена. Сон мог быть просто игрой моего подсознания. Моим разумом, который пытался связать разрозненные кусочки пазла, чтобы создать что-то цельное. Ксейден мог не быть моим братом. Это могло быть просто желание верить в то, что я не одна. Что у меня есть кто-то, кто связан со мной кровью.
Я не могла сказать ему. Не могла просто прийти и сказать: «Ксейден, ты мой брат». Это было бы безумием. Я должна была убедиться. Должна была найти доказательства.
Поэтому я сделала то, что казалось мне правильным. Я сходила в библиотеку. Среди пыльных книг и древних свитков я нашла старого писца, который знал меня с тех пор, как я впервые переступила порог Басгиата. Старик с добрыми глазами и дрожащими руками, который всегда помогал мне, когда я искала что-то необычное.
— Мне нужна информация о семье Риорсон, — сказала я тихо, когда мы стояли в тени высоких стеллажей. — До восстания. Всё, что ты сможешь найти.
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением в глазах, но не стал задавать вопросов. Он просто кивнул и пообещал найти то, что сможет.
Я ждала ответа. Сидела в своей комнате, сжимая в руках книгу об истории, которую даже не читала. Мои глаза скользили по строчкам, но слова не имели смысла. Я думала о Ксейдене. О том мальчике из моего сна. О пожаре. О его руках, которые пытались открыть запертую дверь.
Дверь тихо скрипнула.
Я подняла голову и увидела, как в комнату вошёл Ксейден. Он не постучался. Он просто открыл дверь и шагнул внутрь.
— Командир, — сказала я, и мой голос был сухим, почти саркастичным. — Тебя стучаться не учили?
Он не ответил. Он просто тихо закрыл за собой дверь, и я услышала, как щелкнул замок. Он подошёл к кровати и, не говоря ни слова, лёг на неё. Прямо поверх одеяла, раскинув руки в стороны, глядя в потолок. Как будто это было самое естественное в мире.
Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня закипает смесь раздражения и странного, почти тёплого чувства. Он не говорил ничего. Просто лежал, и я видела, как его грудь медленно поднимается и опускается.
— Ты серьёзно? — спросила я, откладывая книгу в сторону. — Ты опять просто вваливаешься ко мне в комнату и занимаешь мою кровать?
— Устал, — сказал он коротко, не поворачивая головы.
Я фыркнула, чувствуя, как внутри меня закипает привычный сарказм. Но я не стала возражать. Я просто смотрела на него, на его профиль, на его лицо, и внутри меня боролись две вещи. Одна хотела сказать ему правду. Другая шептала, что я должна дождаться доказательств.
— Ты всегда такой нахальный? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Или это у тебя профессиональное?
— Только с тобой, — ответил он, и я услышала в его голосе ту самую лёгкую усмешку. — Ты особенно раздражаешь меня.
— Ну, я стараюсь, — сказала я, откидываясь на спинку. — Это моё призвание. Раздражать командиров.
Он не ответил. Он просто лежал, глядя в потолок, и я чувствовала, как его присутствие наполняет комнату странным, почти успокаивающим теплом. Я смотрела на него, и внутри меня шевелилось что-то, что я не могла назвать словами. Боль. Надежда. Страх.
— Ксейден, — сказала я тихо. — Можно тебя спросить?
Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, что я не могла прочитать.
— Валяй.
Я замялась на мгновение, чувствуя, как слова застревают в горле. Я хотела спросить его о семье. О его прошлом. О том, был ли у него кто-то, кого он потерял. Но я не могла. Я не была готова.
— Ничего, — сказала я, качая головой. — Забудь. Я просто хотела сказать, что… спасибо. За то, что ты всегда приходишь.
Он смотрел на меня долгую секунду. А затем его губы дрогнули в той самой редкой, почти незаметной усмешке.
— Всегда, — сказал он. — Ты же знаешь.
И он снова отвернулся к потолку, закрывая глаза.
— Расскажи о своей семье, — неожиданно произнес он, когда я погрузилась в свои мысли.
— Я… сирота, — начала я, уставившись в свои колени. — Родители погибли, когда я была очень маленькой. Я ничего не помню. От слова совсем. Знаю все только со слов Лилит.
Я обхватила колени.
— Потом была Лилит. Сорренгейл. Она… забрала меня. Не потому что хотела новую дочь. А потому что считала себя обязанной. Моя мать… она говорила, что моя мать была её сослуживцем. Другом. И что она поклялась, что если с ней что-то случится, позаботится о ребёнке. Вот так я и оказалась среди Сорренгейлов. Из чувства долга.
Я произнесла последние слова с горькой иронией. «Из чувства долга». Именно этим всегда и пахли мои отношения с Лилит — не материнской теплотой, а холодным, негнущимся исполнением давнего обещания.
Когда я подняла глаза, я увидела, что лицо Ксейдена стало каменным. Абсолютно непроницаемым. Но в его единственном глазу, в самой его глубине, что-то шевельнулось. Что-то тёмное и болезненное. Он знал историю гибели своей семьи. Все знали. И виновницу.
— Лилит, — произнёс он тихо, и имя прозвучало как приговор. — Она любит собирать сирот. Как трофеи.
Я вздрогнула. Его слова были холодными, как сталь, но в них не было злобы. Была ледяная, окончательная ясность. Я знала, что он не просто говорит о Лилит. Он говорит о себе. О своей семье.
— Ты тоже потерял всё, — сказала я тихо, и мой голос дрожал. — Мы похожи.
Он не ответил. Но я видела, как его челюсть слегка напряглась, как его руки сжались в кулаки. И в этот момент, когда тишина между нами стала почти невыносимой, снаружи, с самой вершины Пика, донёсся звук.
Не привычный хор драконьих голосов, приветствующих луну или делящих территорию. Это был один-единственный рёв. Долгий, пронзительный, полный такой первобытной, нестираемой ярости, что камень в стенах, казалось, затрепетал в ответ. Он разрезал ночь, наполняя её отзвуком абсолютного, безвозвратного одиночества.
Я замерла. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, гулко отдаваясь в ушах. Я повернулась к окну, чувствуя, как холодный ветер касается моего лица, но я не могла видеть, кто издал этот звук. Только чувствовала, как он проникает в мою душу, как эхо боли, которую я не могла понять.
Ксейден тоже замер. Его лицо стало напряжённым, внимательным. Я видела, как он повернул голову к окну, как будто мог сквозь стены увидеть, кто издал этот звук.
Рёв медленно затих, растворившись в ночном ветре, оставив после себя гуляющую, тревожную тишину, которая была страшнее любого звука.
А затем я услышала голос.
Он не был в моих ушах. Он был прямо в моей голове — низкий, вибрационный, полный неоспоримой власти и такого раздражения, что у меня по спине побежали мурашки.
«ЖИВО СЮДА ИДИТЕ ОБА!»
Я вздрогнула, чувствуя, как его слова проникают в моё сознание, как ледяная вода. Это был женский голос.
Я перевела взгляд на Ксейдена. Его глаза были широко раскрыты, и я видела, что он тоже услышал это. Его лицо стало бледным, а в глазах мелькнуло что-то, что я не могла прочитать — может быть, удивление. Может быть, страх.
— Ты слышал? — спросила я, чувствуя, как мой голос дрожит.
— Да. Это была Сгаэль.
— Сгаэль? Но… как? Драконы не говорят ни с кем, кроме своего наездника! — в моей голове всё перепуталось. Это нарушало все законы, все правила, которые нам вбивали с первого дня.
Ксейден не отвечал. Он просто смотрел в пространство, его челюсть была сжата так, что выступили жёсткие линии. Я попыталась найти хоть какое-то объяснение в этом хаосе.
— Может… может, потому что Рам и Сгаэль — брат и сестра? Может, между ними какая-то связь, и она…
Мой лепет прервал новый голос в голове. На этот раз мужской. Тот самый, низкий, ворчливый, но сейчас в нём не было привычной насмешки. Была абсолютная, стальная серьёзность. Рама.
«Не гадай, упрямая. Мы ждем вас. Немедленно. На Летном поле. И, Эли? Не задавай глупых вопросов по пути».
Я обмерла. Рам. Сгаэль. Они говорили со мной. Оба. И звали нас. Вместе.
— Рам говорит… — начала я, поворачиваясь к Ксейдену, но он перебил, всё так же глядя в пустоту, будто слушая что-то, чего я не слышала.
— Я слышу, — прошипел он. Его голос звучал хрипло, сдавленно. — Я всё слышу.
Он встал с кровати одним стремительным движением. Он не просто встал — он будто вырос, наполнился каким-то лихорадочным напряжением. Я видела, как дрожат его пальцы, сжатые в кулаки, прежде чем он с силой выдохнул и заставил себя успокоиться. Но спокойствие это было хрупким, как тонкий лёд над кипящей водой.
Я не стала больше спрашивать. Инстинкт, более древний, чем разум, кричал, что медлить нельзя. Я сорвалась с кровати, нащупала в темноте свой тренировочный костюм, натянула поверх тонкой рубашки, застегнула ремень на бедре. Всё это — под пристальным, горящим взглядом Ксейдена. Он не двигался. Он стоял посреди моей убогой комнаты, как статуя. Его губы шептали что-то беззвучное, а в глазах бушевала внутренняя битва — между надеждой, от которой он давно отрёкся, и страхом, что эта надежда его убьёт.
Вдруг он резко повернулся к стене, будто к невидимому собеседнику, и его голос, обычно такой ровный и контролируемый, вырвался наружу хриплым, яростным шёпотом, полным такой боли и тоски, что у меня сжалось сердце:
— Я был прав, да?! Скажи мне, Сгаэль! СКАЖИ МНЕ!
Это был крик души. Крик человека, который годами носил в себе какую-то догадку, слишком страшную, чтобы в неё поверить, и слишком важную, чтобы от неё отказаться.
— Ксейден, о чём ты… — робко начала я, но он будто не слышал меня. Он был в другом месте. В диалоге, куда мне не было доступа.
И тогда в моей голове снова прозвучал терпеливый, но неумолимый голос Сгаэль, обращаясь, я поняла, к нему:
«Иди сюда, надоел строить догадки. Приводи девочку. Увидишь всё своими глазами».
Я была уже полностью одета, готова. Он обернулся ко мне. Его лицо было маской из осколков — гнев, боль, нетерпение, страх. Ничего из того, что я когда-либо видела в нём. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд, его рука — большая, сильная, с белыми костяшками от сжатия — схватила мою за запястье. Не грубо, но с такой силой, с таким абсолютным, не допускающим сопротивления намерением, что у меня перехватило дыхание.
И тогда тени в комнате ожили.
Они отделились от углов, от пола под кроватью, от пространства за его спиной. Не просто сгустился мрак — он приобрёл форму, тек, как чёрное масло, обвивая наши ноги, наши сцепленные руки. Это была его печать. Его сила. Но сейчас она не служила орудием скрытности или нападения. Тени сгустились вокруг нас.
Мы вышли и тени отступили, оставив лишь лёгкую, стынущую рябь на коже. Он всё ещё сжимал моё запястье, его дыхание было частым и неглубоким. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было уже ни гнева, ни вопросов. Была только стальная, безжалостная ясность и что-то ещё — что-то дикое, почти драконье.
— Ни слова, — прошипел он, и это был приказ. — Идем.
***
Холодный ветер выл, как потерянная душа, рвал волосы и слепил глаза. Мы стояли, застывшие, перед ними. Рам возвышался справа, его тёмно-синяя чешуя почти сливалась с ночным небом, но я чувствовала, как его золотые глаза смотрят на меня с той же смесью напряжения и надежды, что и голос в моей голове. Сгаэль сидела слева, её изящная фигура казалась почти призрачной в лунном свете, и я видела, как она смотрит на Ксейдена с выражением, которое я не могла прочитать. Они молчали. Драконы молчали. И тишина эта была тяжелее любого рёва. Ксейден всё ещё не отпускал мою руку. Наоборот, его пальцы сплелись с моими в мертвенной хватке, судорожно, бело-синие от натуги. Казалось, он держится за меня, как за якорь в шторме, который вот-вот сорвётся. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к Сгаэль. И когда он заговорил, его голос был не его — сдавленный, хриплый, полный отчаянной, животной мольбы. — Сгаэль. Пожалуйста. Не надо. Не говори. Не… не порть ей жизнь. Оставь всё как есть. Драконица наклонила свою изящную голову. Её огромные, многослойные глаза, полные древней мудрости и… сожаления?.. смотрели на него. «Ты сам искал ответы, Ксейден, — прозвучало в наших головах, мягко и неумолимо. — Сам рылся в архивах, задавал вопросы. Годами. А теперь, когда ответ стоит перед тобой, ты просишь меня молчать?» — Я искал для СЕБЯ! — вырвалось у него, и это был крик, заглушённый ветром. Он сделал шаг вперёд, заслоняя меня от дракона своим телом, но не отпуская руку. — Чтобы знать! Чтобы понять, почему я остался один! Не для того, чтобы… чтобы обрушить это на неё! Он дрожал. Всё его тело, обычно такое непоколебимое, дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Я видела, как напряжены мышцы его спины под тонкой тканью, как трясётся его свободная рука. «Она имеет право знать, Ксейден, — вмешался Рам, и его голос был необычно мягким, почти печальным. — Правда имеет вес. И его нужно нести. Вместе или по отдельности, но нести». — НЕТ! — это был уже не крик, а стон. Голос Ксейдена надломился. — Пожалуйста… Сгаэль. Умоляю. Она не готова. Я не готов… Я… Он был сломлен. Совершенно, абсолютно сломлен. Этот человек, который был для меня воплощением ледяной силы и несгибаемой воли, сейчас стоял на коленях перед своей драконицей не физически, а духом. Униженный. Ужасающе уязвимый. Он умолял, как ребёнок, просил отсрочки приговора. И потом он повернулся ко мне. Он отпустил мою руку. Его пальцы разжались медленно, нехотя, будто отрывая кусочек собственной плоти. Он взял моё лицо в свои ладони. Его руки были ледяными. Он смотрел на меня так, будто видел в последний раз. — Эли, — прошептал он, и его голос разбился о это простое имя. — Пожалуйста. Уйди. Просто… уйди отсюда. Запрись в своей комнате. Забудь, что ты здесь была. Забудь, что ты слышала. Он наклонился ближе, его лоб почти коснулся моего. — УМОЛЯЮ ТЕБЯ. УЙДИ. ПОКА НЕ СТАЛО ПОЗДНО. В его глазах была не просто просьба. Это была мольба о спасении. Но от чего? От правды? От него самого? От той страшной реальности, которая витала в воздухе между двумя синими драконами и смотрела на нас своими нечеловеческими глазами? Я стояла, парализованная, глядя в его искажённое страданием лицо, чувствуя холод его рук на своей коже, слыша, как в висках стучит моя собственная кровь и тихий, скорбный гул Рама в глубине сознания. Я ничего не понимала. Но я поняла одно: то, что сейчас откроется, разорвёт на части либо его, либо меня, либо нас обоих. И он, защищая, пытался оттолкнуть меня от эпицентра взрыва. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила я, и мой голос был тихим, почти неслышным. — Ты хочешь, чтобы я оставила тебя здесь? Он не ответил. Но я видела, как его глаза умоляют меня. Как его руки дрожат на моих щеках. Как он боится того, что должно произойти. — Я не уйду, — сказала я, и мой голос стал твёрже. — Я не оставлю тебя. Что бы это ни было, я хочу знать. Я хочу знать правду. Он закрыл глаза. Его дыхание было прерывистым, и я чувствовала, как его пальцы слегка сжимают мою кожу. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Это изменит всё. Это разрушит всё, что ты знала. Всё, что мы знали. — Хорошо. Время замерло на выступе, застыв в ледяном объятии ветра и тягостного молчания драконов. Я не отвела взгляда от Ксейдена. От этого человека, который только что умолял меня, ломался на моих глазах. — Ксейден, — мой голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая вой ветра. — Что происходит? Что они хотят сказать? Что знаешь ты? Он закрыл глаз, его лицо исказила гримаса боли, будто от физического удара. Его губы дрожали, пытаясь сформировать отказ, приказ, ещё одну мольбу. Но прежде чем он смог вымолвить слово, в моей голове, твёрдо и неоспоримо, прозвучал голос Рама: «Она никуда не пойдёт, Ксейден. И ты это знаешь. Она не из тех, кто бежит. Особенно когда чувствует, что правда жжёт её изнутри. Она останется». Сгаэль, не отрывая своего многослойного взгляда от своего наездника, медленно, с бесконечной, почти материнской грустью, покачала огромной головой. Ксейден аж вздрогнул, будто его хлестнули. Он поднял на Сгаэль взгляд. — Я… я был прав? — выдохнул он, и в этом вопросе не было торжества. Была только бездонная, леденящая душу уязвимость. Он боялся ответа. Боялся так, как, казалось, не боялся ничего на свете. — Во всём? Сгаэль замерла. Казалось, даже ветер притих на мгновение, ожидая. Потом она медленно, почти поникше, опустила свою сапфировую голову в знак согласия. «Да, Ксейден. Ты был прав. Во всём». Так о чем речь? Тишина после слова Сгаэль была оглушительной. Её нарушил только сдавленный, похожий на стон, выдох Ксейдена. Он стоял, опустив голову, его плечи сгорбились под невидимым грузом. И тогда в эту пустоту ворвался голос Рама. «Упрямая, — начал он, и в его тоне не было привычной ворчливости. Была древняя, безжалостная ясность. — Давай начнём издалека. Ты помнишь свои сны? Те, что приходили к тебе годами. Где с тобой играл мальчик. Старше тебя. Ты гонялась за ним, смеялась, пока не падала от смеха в траву. Но ты никогда не видела его лица. Оно всегда было в тени, или он оборачивался слишком быстро. Помнишь?» Меня будто ударили током. «Это были не просто сны. Это были обрывки. Осколки того, что было украдено. Ты жила в Аретии. У тебя была семья. Вроде бы счастливая. И всё у вас было. Пока не кончилось». — Хватит! — крикнул Ксейден. Голос его был сорванным, хриплым. Он поднял голову. — Ради всего святого, ХВАТИТ! Не делайте этого! Но Рам не обратил на него внимания, как не обращают внимания на шум ветра. «Играл с тобой тот мальчик. Твой старший брат. Он пытался тебя защитить. До самого конца. Но ты это и сама ведь уже знаешь». — НЕТ! — это был уже не крик, а рёв. Ксейден бросился вперёд, не к драконам, а ко мне. Он схватил меня за плечи, его пальцы впились в плоть почти болезненно. — Эли, не слушай! Уйди! Пожалуйста, просто уйди! Не заставляй меня видеть это в твоих глазах! Он опустился передо мной на колени в холодный горный пепел, обхватив мои ноги, прижавшись лбом к моему животу. — Я не смог… — его голос был приглушён складками моей одежды, полный такой всепоглощающей, первобытной вины, что сердце сжалось. — Я не смог её спасти. Не смог спасти тебя. Просто… уйди. Оставь меня с этой правдой. Я несу её достаточно долго. Не забирай у меня ещё и неведение, в котором ты жила! Его слова обрушивались на меня, как обвалы, но смысл не складывался в картину. Так он знал. И тогда заговорила Сгаэль. Её мысленный голос прозвучал как надгробная речь, торжественная и неумолимая. «Имя, которое ты носила тогда, не Сорренгейл. И не Лорелейт. Имя, которое было дано тебе при рождении, и которое было выжжено из всех архивов, кроме самых тайных… Риорсон». Мир перевернулся. Риорсон. «Ты — леди Элиана Риорсон. Считавшаяся погибшей тринадцать лет назад. Твоя мать… она оставила вашу семью незадолго до пожара. Ушла. Бросила вас. А потом, когда тебе было семь. Кто-то устроил пожар. Твой отец и брат чудом выжили. А от тебя… остался только пепел. Вернее, так все думали». Я онемела. Не могла дышать. Риорсон. Пожар. Пепел. «Ты не погибла. Тебя вынесли из огня. Спрятали. А потом… отдали на попечение женщине. Лилит Сорренгейл. Она дала тебе новое имя. Новую жизнь. И стёрла старую». Ксейден, всё ещё стоявший на коленях, издал звук, похожий на рычание раненого зверя. Сгаэль продолжила, и её взгляд упал на мою шею. «А шрам, который тебя так волновал. Достался тебе от вашего общего друга». — Гаррик… — прошептал Ксейден. Я смотрела на мужчину, который сломался у моих ног. На его тёмные волосы, на линию плеч, которая вдруг показалась до боли знакомой. На того мальчика из снов, чьё лицо я смогла увидеть только несколько дней назад. Я — его погибшая сестра. И он всё это время знал. Или догадывался. Я смотрела на него, и память накладывала одно изображение на другое: смеющийся мальчик на фоне зелёного дома и этот сломленный воин на коленях на голом утёсе. Они не складывались. Мозг отказывался верить. — Ты… — мой голос был чужим, хриплым от забытого крика. — Это был ты. Тот мальчик. Ты знал, когда я говорила о сне. Это не был вопрос. Ксейден, увидев что-то в моих глазах — вероятно, ту самую вспышку ужаснувшегося узнавания, — зажмурился, как от удара. Он кивнул, едва заметно. Словно даже это движение причиняло ему невыносимую боль. — Я вернулся, — прошептал он, и в его голосе звучали все оттенки вины тринадцатилетней выдержки. — Но тебя уже не было. Только… пепел. Все сказали, что ты там. Что сгорела. И я… я поверил. Он сказал «поверил», как самое страшное своё преступление. Воцарилась тишина. «Вот и всё, упрямая. Пазл сложился. Ты — Риорсон. Его кровь. Его плоть. Ты хотела правды. Ты ее услышала». Я не смотрела на него. Я смотрела на Ксейдена. На своего брата. И чувствовала, как внутри рушится, рассыпается в прах и уносится ледяным ветром всё, кем я себя считала. Оставалась только одна, неоспоримая, ужасающая правда, выжженная в памяти теперь уже навсегда ярким солнцем Аретии и лицом десятилетнего мальчика, который обещал вернуться. Солнечный мальчик и человек передо мной — эти два образа бились в сознании, не сливаясь, разрывая его изнутри. Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Камень под ногой был твёрдым, единственной реальной точкой в поплывшем мире. — Мне нужно идти, — сказала я. Голос прозвучал плоским, отстранённым, как будто его издавало не моё тело. — Мне нужно… подумать. Оды… одыш. — Эли, нет, — Ксейден сорвался с коленей. В его движении не было прежней стремительной силы, только отчаянная, судорожная порывистость. Он шагнул ко мне, его рука снова потянулась, чтобы схватить. — Не уходи. Пожалуйста. Мы можем… я должен всё объяснить. Он спотыкался на словах, его глаза метались по моему лицу, ища хоть какую-то зацепку, хоть проблеск понимания, а не этого ледяного, шокового отчуждения. — Ксейден, — я произнесла его имя, и оно обожгло губы. — Дай мне время. Просто… дай мне время. Я не могу… не могу сейчас. Здесь. Я обняла себя руками, словно пытаясь удержать в целости разлетающиеся осколки собственной личности. Ком в горле был огромным и колючим. Он замер, его рука всё ещё висела в воздухе между нами. На его лице боролись тысяча эмоций: боль, страх потерять меня снова, вина, ярость на себя, на судьбу, на драконов, которые обрушили эту правду. Он был на грани. На грани того, чтобы силой запретить мне уйти, запереть в этой новой, чудовищной реальности, которую он сам так долго носил в себе. И тогда тихо, но с неоспоримым авторитетом матери, наблюдающей за ссорой птенцов, прозвучал мысленный голос Сгаэль: «Оставь её, Ксейден. Ты не сможешь склеить её силой. Её выбор». Ксейден вздрогнул, как от удара бичом. Он обернулся к своей драконице, и в его взгляде было немое: «Предательница!». Но Сгаэль смотрела на него непоколебимо. Она была права. И он это знал. — Хорошо, — прошептал он, не глядя на меня. Голос был пустым, выжженным. — Иди. Я кивнула. Не ему. Просто в пространство. И развернулась. Шаг. Другой. Спиной к ним. К драконам, хранившим страшные секреты. К брату, которого я только что обрела и которого тут же, кажется, потеряла снова. В груди ночевала ледяная, непостижимая тишина, в которой только-только начинала прорастать первая, хрупкая и ядовитая былинка осознания: Я — Элиана Риорсон. И моя жизнь до сегодняшнего дня была ложью.***
Шаги эхом разносились по пустым каменным коридорам. Я шла, не разбирая дороги, слепая от слёз, которые лились непрерывно, обжигая заледеневшие щёки. Всё внутри горело — голова от вспыхнувших воспоминаний, грудь от невыносимой тяжести, глаза от слёз, которые не прекращались ни на секунду. Я не видела ничего перед собой. Только размытые пятна факелов и серую каменную кладку. Поворот. Ещё один. Я не знала, куда иду. Ноги несли меня сами, по старой, выученной за месяцы тропе. И вдруг — стена. Нет, не стена. Дверь. Я врезалась в неё плечом, едва не упав. Рука машинально упёрлась в грубое дерево, и я подняла голову. Дверь Гаррика. Это осознание ударило, как вторая волна. Ярость — горячая, ослепляющая — поднялась из самой глубины, перекрывая боль, перекрывая слёзы, перекрывая всё. Гаррик. Он тоже знал. В аудитории, когда Ксейден коснулся моего шрама, он посмотрел на меня точно так же. С пониманием. С тем самым мрачным осознанием. Они обменялись взглядами, и этот взгляд был как ключ, который они оба держали. А меня оставили в темноте. Я помнила. Мозг услужливо, с болезненной чёткостью, подкинул воспоминание: их перегляд, тот самый, полный какого-то общего им одним знания. Они знали, что это за шрам. Знали, кто я. Знали всё это время. И молчали. Я почувствовала, как по спине пробежал гребаный холод и мой кулак взметнулся и ударил в дерево с такой силой, что заныли костяшки. Дверь распахнулась — она не была заперта. Картина, представшая передо мной, обожгла. Гаррик стоял у стены, прижав к себе маленькую первогодку с растрёпанными тёмными волосами. Его рука лежала на её талии, их лица были в опасной близости. Он явно не ожидал гостей. И уж точно не меня — всю в слезах, с пылающим от ярости лицом, с дрожащими от гнева руками. Ни слова. Ни паузы. Моя рука без команды потянулась к поясу, пальцы сами нашли рукоять кинжала. Одно движение и лезвие со свистом рассекло воздух, вонзившись с глухим стуком в каменную стену между их головами. Девушка взвизгнула и отшатнулась. — ВОН! — рявкнула я. Голос сорвался на хрип, но в нём было столько командирской, ледяной силы, что повиновение было единственно возможным ответом. Первогодка, бледная как мел, метнулась к выходу, даже не взглянув на Гаррика. Дверь с грохотом закрылась за ней, оставив нас двоих в комнате. В тишине, нарушаемой только моим тяжёлым, рваным дыханием, и едва слышным звоном вибрирующего в стене кинжала. Гаррик смотрел на меня. Он медленно убрал руку, опустил взгляд на кинжал, потом снова на моё лицо, мокрое от слёз. В его глазах не было страха. Был только… тяжёлый, усталый вопрос. Он всё понял в тот же миг, когда увидел меня. Он знал. И по тому, как его массивные плечи слегка опустились, я поняла — он догадывался, что этот день настанет. И что мне придётся это пережить. И что он, возможно, будет тем, на ком сорвётся первый гнев. А потом я потянулась к поясу за вторым. И он двинулся. Не ко мне — прочь. Его тело с неожиданной для таких габаритов скоростью переместилось через комнату. Он перемахнул через кровать, встал у противоположной стены, задвинув за собой стол. Расстояние между нами стало максимальным. В его руке уже был кинжал. — Элиана, — сказал он тихо, и в этом голосе не было вины. Была только усталая, предупреждающая осторожность. — Остановись. Ты не хочешь этого делать. Но я уже не слышала его. Ярость, холодная и ослепительная, как драконье пламя, заполнила всё моё существо. — НЕ ГОВОРИ МНЕ, ЧТО Я ХОЧУ ДЕЛАТЬ! — закричала я, и мой голос сорвался на визг Рука взметнулась — второй кинжал со свистом рассек воздух. Гаррик едва успел уйти в сторону. Лезвие вонзилось в деревянную балку за его спиной, глубоко, с противным хрустом. Следующий кинжал я метнула, целясь в ногу. Он отбил его своим ножом с глухим звоном металла. — Ты ЗНАЛ! — кричала я, выхватывая очередной нож из-за пояса. — Ты знал всё это время! В аудитории! Ты видел мой шрам и ЗНАЛ! Кинжал полетел в его плечо. Гаррик пригнулся, лезвие просвистело над его головой, выбив искру из каменной стены. — И когда я спрашивала! Когда я смотрела на вас с Ксейденом и чувствовала, что вы что-то скрываете! Вы оба смотрели на меня и МОЛЧАЛИ! Очередной бросок. Он отбил его, но теперь его лицо было напряжённым. Он не нападал. Только защищался. Отступал вдоль стены, ловко уворачиваясь или отбивая мои метательные ножи один за другим. Пара штук всё-таки прорвались сквозь его защиту. Я видела, как он дёрнулся, когда одно лезвие чиркнуло по его предплечью, разорвав рукав. Вторая кромка задела бок, оставив кровавую полосу на светлой ткани. Он остановился. Его глаза горели теперь не спокойной настороженностью, а чем-то болезненным. — Я считала тебя ЛУЧШИМ другом, Гаррик! — мой голос дрогнул и сорвался на рыдание. — Ты был тем, кому я доверяла! Тем, кто был рядом, кто поддерживал, когда всё рушилось! А ты ВРАЛ мне! Всё это время, каждый чёртов день, ты смотрел мне в глаза и МОЛЧАЛ, блядь! Последний кинжал. Тот, что остался у меня на поясе. Самый острый. Я выхватила его, сжав рукоятку до боли в пальцах. — ЗНАЛ, ЧТО Я ЕГО СЕСТРА! ЗНАЛ, ЧТО Я… — слова застряли в горле, заменённые всхлипом. — И ты дал мне искать ответы. Дал мне мучиться. Гадать. Чувствовать себя чужой в собственной жизни! Я занесла руку. Всё моё тело тряслось. Слёзы текли ручьями, заливая лицо, солёные и горячие. — Я считала тебя лучшим другом! Кинжал сорвался с моих пальцев. Он не отбил его. Не увернулся. Гаррик смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было злости, не было обиды. Только понимание. И какой-то странный, мрачный покой. Лезвие вошло в его правое плечо, пробив ткань рубашки и вонзившись в плоть с глухим, влажным звуком. Гаррик дёрнулся, его лицо исказилось от боли, но он не издал ни звука. Только сжал зубы и удержал равновесие, стоя у стены, из плеча которого торчала окровавленная рукоять моего кинжала. Наступила мёртвая тишина. Я смотрела на кровь, растекающуюся тёмным пятном по его рубашке. На мои руки, которые дрожали и были мокрыми от слёз. На кинжал в его плече. Я больше не могла метать. У меня ничего не осталось. Все кинжалы валялись. Гаррик открыл рот. Но я не дала ему договорить. — НЕТ, — прошипела я, поднимая руку, останавливая его прежде, чем первый звук сорвался с губ. — Не смей. Не смей ничего говорить. Ты потерял это право. Ты потерял его, когда решил, что можешь решать за меня. Когда решил, что моя жизнь — это то, что ты можешь прятать от меня. Как удобную, неудобную тайну. Я шагнула вперёд. К нему. К моим кинжалам, разбросанным по комнате. К тому, что я только что сделала. Он не двигался. Он стоял, прижимаясь спиной к стене, и смотрел на меня так, как смотрят на медленно приближающуюся бурю. Я начала собирать свои клинки. Наклонялась, поднимала их с пола, выдёргивала из балок и каменной кладки. Каждый звук металла, скользящего по камню, отдавался в тишине как удар колокола. Я не смотрела на него. Я смотрела на свои руки, на ножи, на кровавые пятна. Гаррик всё ещё пытался заговорить. Я слышала его прерывистое дыхание, видела, как дрожит его здоровая рука, сжатая в кулак у бедра. — Элиана… — выдохнул он. Я остановилась перед ним. Мы стояли теперь так близко, что я чувствовала исходящий от него жар, запах крови и старого дерева. Его тень накрывала меня. Но я не боялась. Во мне не было страха. Больше не было. Я подняла глаза на него. На его плечо, из которого торчал мой кинжал, на тёмную, пульсирующую кровь вокруг раны. И я схватилась за рукоять. Одним резким, точным движением я вырвала кинжал из его плоти. Гаррик зашипел сквозь зубы, его тело дёрнулось, колени подогнулись. Кровь хлынула теперь сильнее, заливая рукав и капая на пол с глухим, монотонным стуком. В моей руке был окровавленный кинжал. Я смотрела на него секунду. Потом перевела взгляд на его лицо. На его глаза. Я медленно вытерла лезвие о свою штанину. Потом убрала кинжал за пояс. И повернулась к двери. — Ты был моим другом, Гаррик, — сказала я тихо, не оборачиваясь. — Но друзья не поступают так. Друзья не смотрят, как ты тонешь в неведении, когда у них есть спасательный круг. Я шагнула к выходу. Мои ноги дрожали, но я шла. Рука легла на холодную деревянную ручку двери. — Элиана… — донёсся до меня его голос. Слабый, хриплый, почти шёпот. — Прости… Я замерла на мгновение. Слёзы снова хлынули. Но я не обернулась. — Это ничего не изменит, — сказала я. И вышла в коридор. Дверь за мной с глухим стуком закрылась, оставив Гаррика одного в его комнате. Я шла по пустому коридору. Ноги несли сами, по привычным, вымученным за месяцы маршрутам. Поворот. Лестница. Ещё коридор. И вот я остановилась. Не перед своей спальней. Моя дверь была в двух шагах, знакомая, с той самой глубокой царапиной у ручки. Спальня Лиама. Я замерла, как вкопанная. Сердце, будто очнувшись от оцепенения, забилось чаще, глухо и тревожно стуча в рёбрах. Здесь, в этом месте, пахло им. В голове, поверх шума собственной крови, прозвучал низкий, безоценочный голос Рама: «Он не спит. Я чувствую бодрствование за дверью. Он читает. Или думает. Скорее, думает. О тебе». И тогда, сквозь толщу боли, растерянности и ледяного ужаса перед новой реальностью, пробилась тонкая, хрупкая, но неумолимая нить. Я не хотела быть одна. Не в этой каменной гробнице. Не с этими призраками, которые теперь будут преследовать из каждого угла. Да, я боялась войти в свою комнату, сесть на кровать и остаться наедине с этим знанием. Я подняла руку. И поднесла ее к двери, где сидел Лиам. Тот, кто стал её молчаливым противником, её раздражителем, её единственной постоянной точкой. Тот, чьи прикосновения на тренировке были якорем в реальности, а взгляды — вызовом, который заставлял чувствовать себя живой, а не просто выживающей. И я постучала.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!