3. Секретики

Закрыв окно, Экко направляется в сторону ванной, когда случайно бросает взгляд на рабочий стол и останавливается как вкопанный. Вчера, поминутно проваливаясь в сон, но упрямо продолжая препарировать и без того уже выпотрошенный насос (парень бился над поломкой последние два дня и не опускал руки только потому, что водоснабжение в восточной части им нужно было наладить еще на той неделе), Экко просидел почти до самого утра и, казалось, открутил все, что только можно было, а причина неисправности так и не была найдена. Зато теперь решение обнаружилось легко и просто: маленький дефектный шарик подшипника лежит как нарочно в стороне от груды металла, фланцев и сальников и только и ждет, когда хозяин мастерской возьмет его в руки, а тот хоть убей не помнит, как пришел к этому, он ведь даже и не думал в ту сторону, он считал, дело в лопатках… Задумчиво повертев шарик в пальцах, парень сваливает все на измочаленный усталостью мозг, который сделал-таки свое дело без его, Экко, ведома, и, беспечно пожав плечами, направляется чистить зубы. Выполнить замену не составило труда: в ящике под столом валялся точно такой же насос, разве что вконец убитый и годный только на то, чтобы снабжать запчастями еще дееспособных собратьев. Почти закончив сборку, Экко тянется к давно остывшему кофе и задевает локтем шпильку, та звонко падает вниз и исчезает где-то за тумбой. Вздохнув, парень распластывается на полу, прижимаясь щекой к доскам, заглядывает в темноту и с некоторым усилием просовывает руку в узкое пространство. Среди комков пыли и Жанна знает чего еще пальцы нащупывают что-то: не шпилька, но тоже маленькое и продолговатое, гораздо легче и не такое холодное. Едва не вывернув плечо, Экко вытаскивает вещицу на свет и, только взглянув на нее, отшвыривает, словно обжегшись. От безумной догадки, чье это, сердце заходится как ненормальное. Первый порыв: эвакуировать всю деревню немедля! Второй – разобраться. Немного угомонив нервы, он снова тянется в тот угол, подбирает находку и осматривает ее внимательно и почти спокойно. Масляный мелок ядовито-розового цвета. Пигменты почти кричащие, явно дорогие, текстура мягкая, как у помадки, пальцы тут же мажет розовым, и, положив мелок рядом с треснутым шариком, Экко вытирает пальцы о майку и склоняется над столом. Откуда? Из малышни у него давно уже никто не гостил, но проверить не помешает. Он выходит на улицу и подозрительно осматривается вокруг. Все тихо, привычно и мирно: неспешные переговоры, кто-то занят делом, другие сонно греются на заглянувшем к ним солнышке, словом, никаких намеков на появление головорезов Силко или его поехавшей подопечной. В тени дерева Экко замечает стайку девчонок и направляется прямиком туда. Протягивая на раскрытой ладони мелок, интересуется, не они ли обронили, и в ответ получает дружное отрицательное мотание голов и один, почти загипнотизированный, жадный взгляд: Джуди обожает рисовать. Немного поразмыслив о возможной токсичности пигментов, Экко протягивает находку онемевшей от восторга девочке и благополучно забывает об этом случае. До тех пор пока, спустя пару дней, не натыкается на розовое снова. Он собирал одежду, чтобы постирать, и, подобрав майку, в которой чинил насос, зацепился за нее взглядом, точнее, за размашистый крест чуть слева от центра. Он вытер об нее пальцы, когда нашел мелок. Один раз. Никаких крестов не было… Неподвижный от сковавшего спину страха, Экко сглатывает, судорожно припоминая все несостыковки и странности последних дней: форточка, которая постоянно оказывается открыта без его ведома и которую он постоянно закрывает; дефектный шарик подшипника, о котором, похоже, догадался не он, как бы ни хотелось верить в обратное; неизвестно откуда взявшийся розовый мелок, а теперь еще и это! Под грохот крови в голове взгляд взвинчено шарит по комнате, пытаясь найти подтверждение ужасной догадке. Чувствуя себя последним параноиком, Экко приступает к поискам: он заглядывает в коробки и ящики, за тумбу и на полки, перебирает кипы чертежей и рисунков в поисках не своей руки, чихая от пыли, залезает под кровать и больно задевает распорку затылком, тихо выругавшись, выворачивает голову. Губы против воли победно растягиваются и, словно одумавшись, тут же поджимаются в тонкую линию. Обезьяна. Розовая и корявая. Так рисует только один человек на всем белом свете. Ну-у-у… еще, может быть, пара десятков тысяч тех, кому еще не стукнуло шесть. Экко хмуро проводит по рисунку вспотевшими от волнения подушечками пальцев и чуть смазывает линии. Джинкс здесь. Это не шутка и не игра его воображения, это неоспоримый факт, а значит, они все теперь в большой опасности здесь. Нужно рассказать остальным, предупредить спокойно и осторожно, нужно найти новое место (где его искать?!) и перевести толпу народа туда, не привлекая внимания. От всех этих «нужно» в голове его полный кавардак, граничащий с паникой в чистом виде (Джинкс может гордиться собой), но тело остается неподвижным. Все его почти истеричные побуждения к действиям разбиваются об одно простое «но»: до сих пор ничего страшного не случилось. Ни взрывов, ни смертей, ни разрухи. Может, обойдется?

***

Однажды вернувшись из города, Экко останавливает пробегающего мимо слишком уж довольного Мило. – Что это у тебя? – Конфеты. Будешь? – парень забирает протянутую шуршащую блестяшку. Когда-то он таскал такие для нее, еще неизвестно, что было кусачей: эти леденцы или цены на них. – Где взял? – Нашли. Сердце проваливается куда-то в желудок. Экко набирает в легкие воздуха, чтобы гаркнуть «Выплюнь!» и, в случае неподчинения, уже готов без всякого стеснения залезть пальцами ребенку в рот и вытащить проклятую конфету силой. – Привет, Экко! Он замечает остальных детей, и паника разлетается по телу: у них губы какого угодно цвета, только не правильного. – Покажи язык, – стараясь унять волнение, Экко возвращает внимание к Мило, – И много вы слопали? – Почти все, что было, – мальчишка улыбается ему чуть ли не гордо, обнажая ряд фиолетовых зубов с прорехой вместо резца. Экко еще некоторое время придирчиво осматривает то одного ребенка, то другого: если закрыть глаза на разукрашенные химозой рты, то никаких признаков отравления. Нормальные, веселые дети. Ему не остается ничего другого, кроме как заняться своими делами, периодически поглядывая на ребятню весь оставшийся вечер. С тех конфет в его жизни начинается бесконечная череда вздрагиваний, замираний и ранее отсутствовавшей у него аритмии. Круглосуточно готовый к самому худшему, Экко превращается в комок издерганных нервов: страх и отчаянная злоба, являющаяся неразлучной спутницей бессилия, разъедают его изнутри, точно кислота. Воображение жестоко и во всех красках рисует ему миллион «что, если?». Что, если однажды Скар или кто-то еще зайдет к нему в комнату и обнаружит граффити мартышки или ракеты на всю стену? Что, если среди конфет затеряется петарда, и тогда кто-то из ребят останется без кисти? Что, если однажды ей взбредет в голову запустить здесь салют потехи ради, и тогда об убежище Поджигателей узнают все, вплоть до билджвотерских торговцев? А если это будет не фейерверк, а настоящая бомба? – Не замечал чего-нибудь странного в последнее время? – спрашивает он осторожно и как бы невзначай Скара. – Ты. – Что? – Ты странный в последнее время. Экко останавливается: это не совсем то, что он хотел услышать, однако, подумать есть о чем. Возвращаясь к себе, он теперь все чаще находит инородные его жилью вещицы: заколки для волос и лак для ногтей, мелки и фломастеры, перышки и стеклышки, жвачки и леденцы, – но каждый раз не на видном месте, а где-нибудь под половицей, в наволочке или за раковиной. В укромных, труднодоступных местечках Джинкс оставляет ему послания самого разного характера и настроения: от невинных молний, облаков и крестов до страшно смущающих кособоких сердечек и надписей вроде «J+E» или «best boy», от которых у него горят уши и становится нечем дышать. Пребывая в полудреме, на грани между сном и реальностью, глубокой темной ночью, Экко вяло перекатывает мысли в голове, перебирает воспоминания сегодняшнего дня с бесконечными «надо» и «нужно». Переворачивается на спину и оказывается под открытым небом: у него над головой раскинулась бархатная бесконечность, вся в брызгах звезд, скоплениях галактик и хвостатых комет. Экко уже и не помнит, когда ему снилось что-то красивое, все больше зацикленная дневная суета вперемешку с липкими кошмарами из детства. Удобно заложив руки за голову, он считает звезды и, когда глаза начинают слипаться, поворачивается на бок и упирается два светила, убежавших с небосвода почти ему на подушку. Утро Экко встречает в кои-то веки отдохнувшим и бодрым. Полный сил, он приводит в порядок вентшахту, удачно сторговывается с моряками в порту, увлеченно рассказывает местной детворе о звездах, планетах и спутниках, а вернувшись домой, замирает, уставившись на стену у кровати. Он осматривает поверхность под тем и под другим углом, скребет ногтем краску: ничего. Еще пару секунд Экко сверлит лист металла, будто что-то прикидывая в голове, а после хватает одеяло, накрывает себя им как плащом и приникает к стене, подтыкает полотно, чтобы свет не проникал, и… Бинго! Вот они: маленькое рыжее солнышко и тонкий голубой месяц, начириканые флюоресцентной краской. Как-то раз, после тяжелого трудового дня и горячего душа, Экко натыкается на решетку в девять клеток поверх своего запотевшего отражения. Чуть не поскальзываясь на мокром кафеле, он кидается к полотенцу, судорожно обматывает вокруг бедер и испуганно выглядывает за дверь: никаких взбалмошных девиц. Вернувшись к зеркалу и немного подумав, он ставит кружочек по центру решетки, и даже не удивляется, когда на следующий день обнаруживает во второй клетке сверху крестик. Однажды его взгляд выхватывает на куртке, среди прочих пестрых символов и надписей, грубо, но красочно заштопанную прореху, до которой у Экко все никак руки не доходили. Он задумчиво проводит пальцем по хохочущим швам, и внутри него просыпается и разворачивается не липкий страх, а что-то теплое и мягкое, словно кошка – Экко тоже улыбается. – Что это у тебя? – хмуро спрашивает Скар, когда после очередной вылазки они возвращаются домой. – Что? – На лице. Ничего не понимая, Экко подходит к ближайшему окну и вглядывается в свое отражение: что-то неоновое и нечеткое на щеке. Он опускает взгляд на маску и замечает след помады на внутренней стороне: слегка смазанный поцелуй в том месте, где его щека соприкасалась с металлом. Помаду она почему-то выбрала зеленую. Лицо тут же затапливает удушающей, жгучей волной, и, если бы кожа не была темной, оно вмиг окрасилось бы в уличительный красный. – Ничего! Испачкался где-то, – прижимая маску к груди, Экко спешно ретируется от сверлящего взгляда лучшего друга и неудобных вопросов, на которые у него нет ответов, а потом долго еще приходит в себя под обжигающе-ледяными струями в душе. Со временем Экко привыкает к ее присутствию. Загадочные сладости продолжают появляться из ниоткуда, а дети продолжают самозабвенно их уничтожать. Каракули малышни становятся все ярче и сочней, а теперь они еще и светятся в темноте. Возвращаясь вечером домой, Экко проходит мимо открытой форточки, с которой давно перестал бороться, и, чувствуя себя обхимиченным торчком с трясущимися руками и безумными глазами, заглядывает под кровать и за шкаф. Он не ложится спать, пока не отыщет какую-нибудь ее заначку: девчачью безделушку, корявый рисунок или едкий, но дельный комментарий на чертеже, а найдя, сладко засыпает под своим личным ночным небом в ожидании нового дня и новых сюрпризов от своей персональной гостьи. Джинкс здесь. Он никому не рассказывает об этом и ни с кем не делится. Это его маленький секрет, ведь так иногда хочется в этом многоголосом общежитии на дереве эгоистично оставить что-то только для себя. Экко думает, что рано или поздно его тщедушие обернется для него и деревни катастрофой, и тут же задвигает эту мысль куда подальше. Ведь пока же ничего страшного не произошло?

***

Сегодня его день рождения. Экко исполнилось семнадцать. Этот день, как и всякий другой, был полон забот и хлопот, но еще теплых слов и дружеских объятий. Закрыв за собой дверь, Экко устало приваливается к ней, ощущая долгожданное облегчение, что наконец остался один, и странное разочарование по той же причине. Он ожидал по возвращении чего-то пестро-яркого и хлопушечно-шумного, он надеялся увидеть кое-кого (у него сегодня день рождения, как никак!), но родная комнатушка встречает его застывшей тишиной и почти удручающим покоем. Чувствуя азартное покалывание на кончиках пальцев, Экко проходит в центр комнаты, прикидывая, с чего бы начать. Он проверяет все найденные прежде тайники, проводит ладонями по поверхностям в надежде, что те вляпаются в краску или заденут замаскированную растяжку, жарко дышит на зеркало в ванной и на окна, стараясь не думать о том, как это выглядит с улицы, долго и упорно перетряхивает перину, подушки и вещи в шкафу, ходит туда-сюда, прислушиваясь к скрипу полов. Ощущая себя полным идиотом, Экко простукивает стены и, он не думал, что дойдет до такого, но в устроенном им разгроме начинает двигать мебель! Ничего. Вымотанный безрезультатными поисками и гудящий недовольством, он плюхается на развороченную кровать, в красках смакуя, как при встрече выскажет ей все, что думает! Здравый смысл нудит: Джинкс ему ничего не должна, она не обязана помнить такие мелочи, у нее теперь своя жизнь и бла-бла-бла, но обида вопреки ему бурлит и клокочет внутри, обещая долгую бессонную ночь, и Экко, желая больше отрубить себя, чем свет, зло хлопает по выключателю. Помимо привычного шипения химлампы, слышится хлопок и свист откуда-то сверху. Что-то выпуклое и размалеванное неоном отрывается от мерцающего небосвода и медленно спускается ему прямо в руки: самодельный воздушный шар в масштабе один к тысяче. Напрочь позабыв миллион заготовленных им минутой ранее высокопарных, обличительных и уничижительных фразочек, Экко почти с благоговением разглядывает следы самовыражения непризнанного художника. К шару привязана небольшая коробка, тоже пестро-светящаяся. Затаив дыхание, парень откидывает крышку и растекается в довольной улыбке. Торт! Маленький и кособокий, усыпанный зефиром, мармеладом и блестками так щедро, что о цвете глазури остается только догадываться. Из почти центра торчит витая свеча, которую Экко не раздумывая поджигает, и та вспыхивает искрящимся во все стороны колючим огнем, окрашивая пространство вокруг в рыжий и наполняя ноздри запахом гари. Экко старательно закрывает глаза, делает глубокий вдох и задувает свечу с первого раза. Он спускается с тортом прямо на пол, не удосужившись даже взять ложку, погружает пальцы в липкое, сладкое месиво, а потом в рот – он уже и забыл, каково это, съесть что-то вот так: подло и в одно лицо, – морщится от ноющих на сладкое зубов, но продолжает уплетать пропитанные сиропом коржи, пока не доходит до нижнего слоя крема. На языке начинает шипеть и щипать: она надробила туда тех самых леденцов! Ну да, как же без сюрприза на десерт? Облизав пальцы дочиста и сунув огарок свечи в коробку с щербатым шариком, шуршащим фантиком и еще полусотней вещиц и штуковин (которые кто угодно, но не он, назвал бы барахлом), довольный до невозможности Экко наконец проваливается в сон.