4. Жмурки

– Эй, не разбегаться! Бесполезно. Стоит им выйти на главную площадь, как дорвавшаяся до свободы ребятня, никого не слыша и тем более не слушая, бросается врассыпную, тут же исчезая среди частокола ног и куполов нарядных юбок. Сегодня в Зауне Праздник. Они выбрались сюда почти всей деревней выгулять малышню и расслабиться самим и не зря. Среди моря местных и не очень, тут и там попадаются приехавшие на праздник бродячие циркачи в конфетно-полосатых шатрах, не уступающие драконам из древних сказок глотатели огня, фокусники в лоснящихся фраках и, в противовес им, лихие метатели кинжалов, те и другие в обществе едва-едва одетых ассистенток, зависшие в нескольких метрах над толпой канатоходцы и такие же, ходящие по грани, но уже на земле, шуты и клоуны, билджвотерцы с тысячей взаправдашних историй о кракенах и челюстозубах и, вроде бы, настоящей русалкой в стеклянном саркофаге. В какофонию торговли, веселья и восторга примешиваются голоса и инструменты уличных музыкантов. Торговцы едой разбили свои палатки повсюду, наполнили обычно едкий воздух города ароматами жареных морепродуктов, сладостей и пряностей, и Иерихону пришлось бы подвинуться, не будь он лучшим в этой сфере. Бродя среди толпы от шатра к шатру, Экко поминутно, словно мамаша-наседка, пересчитывает детвору по головам. Да, они из Зауна, да, не пропадут, но все же… – Позолоти ручку, дорогой! – из ниоткуда перед ним вырастает жгучая цыганка с кошачьими глазами и совсем не скромно протягивает унизанную тяжелыми перстнями и браслетами кисть. Недоверчиво усмехнувшись, но находясь в отличном расположении духа, Экко кладет на сухую длинную ладонь монетку. Та в мгновение ока исчезает среди бесконечных складок шалей и юбок, а его руку цепко хватают и поворачивают ладонью вверх. – М-м-м… Герой. Выпала тебе нелегкая доля: сплошная борьба и множество потерь… – Так можно сказать о каждом в этом городе. Может, что-то конкретное? Только обо мне? – Ты убьешь Бога! – выпаливает цыганка, лишь бы удержать его внимание. – Ну да, конечно! Всего доброго, – посмеиваясь про себя, Экко огибает шарлатанку, выискивая взглядом куда-то подевавшегося Мило. – Совсем скоро встретишь ту, с кем тебе на роду написано идти рука об руку. Экко отмахивается: – Это вряд ли, мадам. Он проталкивается сквозь толпу дальше, обтекает людей и возникающие из ниоткуда высокие, словно мачты кораблей, ходули циркачей. Из-за невысокого роста Экко не сразу замечает, что пространство за стеной людей перед ним пустует. Он огибает джентльмена из верхних в шляпе-котелке, ступает в водоворот хоровода… – Попался! …и отшатывается назад от влетевшего в него тела. Все происходит в долю секунды: Экко успевает только рефлекторно придержать девушку, от столкновения сердце сбивается с ритма и, стоит взгляду хоть сколько-нибудь стать осмысленным и узнать человека напротив, заходится как бешеное. Джинкс! Длинные ноготки царапают кожу, забирая лямки майки. – Ну привет, счастливчик, – она улыбается ослепительно ярко и в никуда: на глазах повязка. Прямо по ткани и немного заходя на щеки токсично-ярким маркером нарисованы разнокалиберные раскосые глаза. Эффект это создавало бы комичный, если бы это была не она. – Жертва найдена! Остальные могут идти лесом, – весело кричит Джинкс в пространство вокруг. Ничего не понимая и в поисках спасения, Экко шарит взглядом по толпе, замечает с десяток недавно кружащихся в хороводе, а теперь раздосадованных расходящихся и среди них несколько кислых мин, особенно у тонкой блондинки в иноземных одеждах. До его мозга ужасно медленно и натужно доходит происходящее: круг из людей, у воды завязаны глаза… Бездна! Эта игра заканчивается поцелуем! В ужасе он дергается, но жалкая попытка бегства проваливается, так и не начавшись. Джинкс держит его крепко, хищно. – Не так быстро, умник! Ну-ка посмотрим, кто тут у нас, – плотоядно улыбнувшись, она сосредоточенно ощупывает его шею, грудь и плечи (слава Жанне, не поднимаясь выше мочек ушей), протягивает ладонями по звеньям-мускулам вниз до ладоней и задерживается там. Стремительно гибнущий Экко проклинает свое решение именно сегодня оставить куртку и перчатки дома: слишком много касаний, слишком много голой кожи на них двоих, слишком много Джинкс, а у него, в придачу к выпрыгивающему из горла сердцу, еще и ладони предательски вспотели! Закончив пальпацию и, похоже, оставшись довольной, она закидывает ладони ему за шею и виснет на ней, под доносящуюся сбоку музыку раскачивается из стороны в сторону, как на тарзанке, рискуя улететь куда-нибудь и прихватить его с собой. Руки Экко, стремясь хоть немного унять бешеную амплитуду, очень удобно ложатся на талию. – А ты надежный, мне это нравится! Похоже, я вытянула счастливый билет. Как зовут красавчика? Она не знает. Она же не знает, что это он? А если узнает, тогда что? Что, если их увидят вместе? Что, если их увидят другие Поджигатели? Что, если Скар начнет задавать вопросы? А если это будет Силко? Его прикончат сразу или сначала изувечат? Что, если он тоже станет задавать вопросы? Сотня «что, если» топит его в поднимающейся из глубин панике, как котенка, но даже не думает иссякать. Что, если это все – ее очередная шутка или игра? А что, если ей не понравится? – Ты не слишком-то разговорчив… Язык проглотил? А знаешь, так даже лучше! Не люблю болтунов, от них голова трещит по швам. Знала я одного такого, брехло то еще, не затыкался ни на минуту. Ему бы рот вымыть с мылом, а потом зашить, да насовсем, что я, в общем-то, и сделала, как только представилась такая возможность, а все равно не помогло, ну и в Бездну его! Ну что, поехали? Когда Джинкс резко подается вперед, Экко готов с позором хлопнуться в обморок, как какая-нибудь рафинированная девица из Пилтовера: он не успел подготовиться. К такому вообще невозможно подготовиться! Он делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду или прежде, чем содрать прикипевшую к ране повязку, и зажмуривается от страха… . . . …но ни страха, ни боли не происходит. На губах тепло, приятно, и только. Коснувшись его, Джинкс неловко замирает, будто сделала все, что могла и умела, и теперь не знает, что дальше. А что, собственно, дальше? Проходит несколько секунд, может быть, больше. Оцепенев в этом положении вместе с ней, Экко вообще потерял всякое чувство времени. Она не дышит, он тоже, и, если кто-нибудь из них двоих не предпримет что-то в ближайшие полминуты, при таком-то расходе кислорода на перекачивание крови, они точно упадут замертво прямо здесь, посреди веселья, фокусов и гирлянд. От глупейшей по заунским меркам смерти их спасает Джинкс: видимо, не дождавшись целое ничего с его стороны и такое же ничего не придумав сама, она отстраняется, и потеря контакта, наконец, выводит из ступора его. Экко делает рывок вперед, сминает ее губы и тут же, пока не передумал, толкается языком в чужой рот. По щеке мажет влажным горячим воздухом ее облегчения, и Экко тоже выдыхает: он все сделал правильно. Гул толпы вокруг смолкает, будто их двоих погрузили в воздушный пузырь на глубине. Сквозь шум крови в ушах он слышит звон, а потом удаляющийся в небо свист и гулкий грохот где-то там. Она отвечает ему жадно и влажно, и что-то взрывается. Он взрывается? Да, что-то внутри него распадается на атомы и кварки, оно мерцает и сверкает, искрится и покалывает, запуская цепную реакцию маленьких вспышек и хлопушек, высвобождает шипучую энергию, и та превращается в вязкое тепло, которое растекается по телу, плавит мышцы и кости, делая его и ее – он чувствует это – мягкими и податливыми. Экко и не знал, что взрывы могут быть такими! А она знала? Джинкс жмется к нему близко-близко, пылко и судорожно хватается за него, нервно скребется ноготками о шею, плечи и грудь, будто жаждет забраться под кожу. Экко чувствует, как ее сердце часто и настойчиво стучится к нему в гости, и в обдолбанной взрывами голове мелькает невероятная мысль, что, возможно, на грани обморока был не только он, что она тоже волновалась, что ей тоже было не все равно, боязно и неловко. Сквозь сомкнутые веки он различает цветные сполохи, грохот не прекращается, и, кажется, взрывался все-таки не он, а фейерверки над их головами. С очередным «БАХ!» реальность разрывает их персональный вакуум оглушающей какофонией. Джинкс отстраняется первой, но не слишком далеко. – Так и знала, что с языком у тебя все в порядке, мистер, – пьяно и довольно тянет она губы в улыбку, от которой ему становится почему-то больно. Вместе с шумом толпы в его реальность возвращается сотня «а что, если», но пока есть возможность находиться вот так близко, Экко зачарованно гладит взглядом ее кожу: обычно болезненно-бледная, сейчас она раскрашена отсветами розово-рыже-фиолетовых вспышек и, главным образом, чувственным жаром, причиной которого стал он. Откуда-то сверху на них опадает облако мельчайшей сверкающей пыли, она покрывает кожу, волосы и одежду, те начинают подмигивать и мерцать от каждого движения и вдоха-выдоха. – Красиво? – Очень, – сипло выдыхает парень быстрее, чем успевает спохватиться и прикусить язык. Сердце пропускает удар в который раз за вечер, он, наверное, умрет сегодня. – Моя работа, – Джинкс гордо усмехается, указывая кивком наверх, и Экко, проследив заданное направление, запоздало понимает, что спрашивала она о салюте, а не о… Вот болван! Руки соскальзывают с горячей поясницы, ловят ее худые кисти, бездумно зеркаля недавнее ее исследование его, большие пальцы проходятся по гребням костяшек. Экко легонько бодает ее в лоб и замирает, уставившись на их сцепленные, такие разные руки. – Ты же понимаешь, что завтра все станет как прежде? – он переходит на шепот, боясь озвучить известную им обоим правду в голос и тем самым разрушить остатки случившейся только что магии. – Раньше, – Джинкс невесело пожимает голым плечом, ведет головой из стороны в сторону, ластится и трется носом о его щеку. – У тебя есть ровно четыре секунды, чтобы убраться отсюда, Коротышка. После я за себя не отвечаю. Экко смиренно и грустно кивает, касается сухими губами ее щеки на прощание и, нехотя выпуская узкие ладони из своих, мешается с толпой. Отходит на периферию площади и все-таки отыскивает ее глазами: сбросив ненужную теперь повязку, Джинкс самозабвенно гоняется за толпой визжащих и хохочущих детей, среди которых затесались и его. – Я же говорила, а ты мне не верил, – доносится со спины скрипучий голос. Экко оборачивается и встречается с хитрым и всезнающим кошачьим прищуром. – Что, и Бога убью? – Поживем – увидим…