5. Правда или ложь

– На пару слов, – хмуро бросает Скар, пропуская вперед толпу взбудораженных впечатлениями детей и вконец обессиленных, но довольных взрослых, когда они возвращаются в Деревню. Предчувствуя что-то нехорошее, Экко осторожно следует за другом за угол, подальше от чужих ушей, и едва не врезается в него, когда тот резко оборачивается. – Ну и что это было? – зеленые глаза вспыхивают, словно химтопливо в лампах. – Что? – На празднике. – Я не… – Дурака не валяй! Какого хрена ты сосался с этой полоумной? Забыл, кто ее папаша? Ну, конечно. А он так простодушно надеялся, что поток последствий под названием «что, если» придется разгребать чуть позже, хотя бы не сегодня, в такую чудесную ночь, но нет же. – Так получилось, – начинает Экко, отлично понимая, насколько глупо и неубедительно будет звучать все, что он сейчас скажет в свое оправдание. – Поверить не могу… – Я шел мимо, тут она! Что мне оставалось делать? – Съездить ей по роже, вот что! Но вместо этого ты решил вылизать ей гланды?! – задыхаясь от возмущения, Скар переходит на фальцет, и Экко невольно вздрагивает, оборачивается, чтобы убедиться, что их разговор не стал достоянием общественности. Ответить на такое нечего. В наступившей тишине Экко, словно нашкодивший подросток, пристыженно опускает голову и сутулит плечи. От недавней эйфории не остается и следа, стыд обрушивается на него точно скала в шахте. У него нет сил взглянуть другу в лицо: ему попросту страшно увидеть там боль от предательства. – Что между вами? – Ничего. – Ложь. Она в тебя стреляет, но никогда не попадает. Случайность? – Я не могу ручаться за ее способности. Скар на это лишь недоверчиво фыркает. Он сверлит его несколько секунд, а после кладет обе руки на понурые плечи, продолжает терпеливо и методично, будто вынужден втолковывать элементарные вещи ребенку: – Послушай меня, парень. Я знаю, что вы дружили в детстве, и знаю, что она тебе не безразлична. Но эта девчонка – не твоя подруга. Эта девчонка – маленькая дрянь, которая растет такой же хитрой и подлой, как ее папочка. Она знает о твоей слабости и пользуется ею, чтобы подобраться поближе. Она уже подобралась, а ты в упор не хочешь этого замечать. И дело тут даже не в тебе, а в людях, которые тебя окружают. Как думаешь, что будет, если она узнает об этом месте? Свирепое «ничего не будет» уже миновало сдавленное стыдом горло, но Экко вовремя прикусывает язык и, почти не дыша, прикипает взглядом к собственным ботинкам, чувствуя, как время замедляется. Только бы не пересечься глазами со Скаром, только бы тот не понял, что его потенциальное «если» уже два месяца как перешло в случившееся, а Экко в курсе и до сих пор ничего не предпринял, никому не сказал. Это его маленький секрет, чтоб его! – Не говори никому. Я сам со всем разберусь. – Уверен? – тяжелые ладони сдавливают ключицы. Экко кажется, он вот-вот переломится под их тяжестью или же из-за груза вины, не суть. Не поднимая головы, он твердо кивает. Когда Скар уходит, Экко выжидает еще несколько минут, прежде чем разрешить себе привалиться к стене и крепко зажмурить глаза. Вот дерьмо.

***

В кабинете тепло, дымно и сонно. Царящую здесь пыльную тишину нарушают только размеренное тиканье настенных часов, шорох перелистываемых Силко бумаг и поскрипывание металла о дерево. Удобно устроившись под потолком, Джинкс сосредоточенно выскребает перочинным ножичком на балке заветные буквы со знаком сложения между ними. Вяло плавая в воспоминаниях, полных широких ладоней на пояснице и ощущения чужого мокрого рта, она размышляет о нем и о том, во что бы еще такого сыграть, чтобы ему понравилось. Ему же понравилось? Наконец, закончив работу, Силко откладывает перо. – Милая, ты не могла бы спуститься? Как была, из положения лежа, Джинкс грохается на предусмотрительно усиленный дубовый стол. Силко безучастно провожает несколько упорхнувших из аккуратной стопки листков и возвращает все свое внимание к сидящей напротив, старательно внемлющей девушке. – До меня тут дошли слухи, что на празднике… – отлично зная натуру дочери, мужчина тщательно подбирает слова: спокойствие и деликатность в таких вопросах – залог успеха. – В общем, тебя видели в обществе… юноши. – О нет! – полные ужаса глаза скрываются за тонкими пальцами. Джинкс по-детски прячется за ними от пытливого взгляда Силко, от вгоняющих в краску вопросов, от разбирательств и последствий, которые так ненавидит. – И вы целовались. Долго. – Ничего не было! – из-под ладоней доносится приглушенный скулеж. Сжигаемая заживо стыдом, Джинкс мечтает провалиться сквозь землю. Вот же дура! Будучи временно ослепшей там, на площади, она как-то не удосужилась подумать, что все остальные вокруг остаются зрячими, что их с Экко может спалить буквально… кто угодно! – Я не ругаю тебя, всего лишь хотел понять… – Это просто игра, пап, просто забава, – оторвав руки от лица, она начинает активно жестикулировать ими, рискуя не только снести со стола канцелярию и оставшиеся документы, но и заехать Силко по лицу. – Да я могла любого в толпе схватить! – Значит, ты не знаешь, кто был тот парень? Не зная, что, как всякий малый ребенок, не способна контролировать свою мимику, Джинкс замирает, уставившись глазами-блюдцами на подлокотник, а после начинает рыскать ими по кабинету в поисках подсказки: сейчас любая ложь сгодится. – Джинкс, ты покраснела! – ахает Силко, едва не хватаясь за сердце и напрочь позабыв о всяком спокойствии. – О боги, ты что, влюблена? – Не правда! Крик отчаяния мешается с дребезгом случайно разбитого стакана. В один прыжок Джинкс взлетает до самого верха и затихает там. Среди балок, мрака и паутины она сжимается в комок, прячется от обжигающей волны, добравшейся уже до самых бровей, от обезумевшего сердца, которое, судя по всему, вознамерилось сломать ей ребра, но главное – от смущающих вопросов и взгляда Силко, словно она предала его. Ты что, влюблена? Взгляд застрял на недописанной формуле. После «E» полагается поставить знак равно, а дальше… что? Она не задумывалась об этом, даже когда карябала то же самое в изголовье его кровати. Были просто он и она. Вместе. Как раньше. Но что дальше? Немного успокоившись, она опасливо скашивает глаза вниз, на одинокого Силко. Тот хмуро сверлит опустевший стол и молчит. Молчит так густо и тяжело, что это оказывается хуже любых вопросов. Видимо, почувствовав на себе ее взгляд, он задирает голову, стараясь в темноте под потолком разглядеть хоть что-то. – Детка, спустись, пожалуйста. В ответ получает упрямое и немое мотание головы, которого даже не видит, но наверняка чувствует. Она не спустится отсюда. Никогда! Будет вечность сидеть здесь, как та принцесса в башне. У нее и косы нужной длины имеются. – Я прошу тебя. … – Ну же. Ты ведь не хочешь заставлять своего старика карабкаться туда? Я уже не тот, что прежде. Джинкс вздыхает. Во все глаза следя за выражением лица Силко, она спускается вниз робко и осторожно. Тут же охотно занимает предложенные ей в качестве альтернативы жесткому столу не менее жесткие колени и с минуту умащивается там, стараясь сделать так, чтобы локти, колени и голени не выпирали за пределы их кокона из двух человек слишком уж сильно. – Ничего такого, правда, – произносит она тихо, укутанная в надежные объятия. – Мы просто дружим. В смысле… я пытаюсь. Поглаживая непривычно притихшую и невыносимо погрустневшую дочь по волосам, Силко молча кивает на это. Он понимает. Конечно, он все понимает, принимает и не осуждает. Как можно? Некоторое время они сидят так под мерное тиканье часов, разделяя между собой горькие горести нежной юности. – Ты нас познакомишь? – Эм-м-м… Это будет не просто. – Почему? Потому что он главный у Светлячков. – Потому что он раньше жил у Бензо. – А. Вот как. Повисает молчание. Джинкс клонит в сон. Она страшно устала думать обо всем этом, но не думать вообще – не получается. –Пообещай не пытаться его найти, ладно? – Я и не собирался… – Па! – она вскидывает голову, заглядывая в глаза. – Он хороший, и тебе не о чем беспокоиться. Ты должен мне доверять, помнишь? – Все они умеют быть хорошими, зайка. Когда это удобно им. – Нет, он правда такой. Самый лучший! – Джинкс энергично кивает головой, стремясь придать веса своим словам. – Раз ты так говоришь… Но! Если он тебя обидит или каким-то образом навредит, я его из-под земли достану. Это ясно? – Силко смотрит на нее тем-самым-взглядом, который использует в делах и от которого даже у нее встают волоски на загривке. – Он не обидит. Он не может. – Джинкс храбро выдерживает Взгляд, только потому что сказанное ею – чистая правда. – Ладно. Есть еще один момент, который надо бы обсудить… – мужчина слегка ерзает, ища положение поудобнее: тонкая от природы Джинкс спустя каких-то несколько минут на коленях оказывается неожиданно тяжелой. – Ты стала совсем взрослой, и, думаю, пришло время… В общем, когда мужчина и женщина испытывают интерес друг к другу, и отношения между ними становятся особенно… тесными, могут появиться последствия в виде… Его перебивает прыснувшая в кулак Джинкс. – Ты опоздал лет так на пять, пап! Севика объяснила мне все еще в двенадцать, когда начались… Ну, ты знаешь. – Правда? Слава Жанне! – не помня, испытывал ли вообще когда-нибудь подобное облегчение, Силко выдыхает и расслабляется. – Тогда, раз ты все знаешь, просто возьми пару штук, мне так будет спокойнее. Даже если вы просто дружите, – добавляет он, заметив на лице дочери более чем красноречивое выражение. Крякнув, мужчина (все еще с драгоценной ношей на ногах) тянется к нижнему правому ящику и извлекает оттуда несколько квадратных блестящих упаковок. – Я чего-то не знаю? – подозрительно тянет Джинкс, пристально наблюдая за действиями отца, и сталкивается с непроницаемым взглядом разномастных глаз. – Я не спрашиваю тебя о твоих делах, а ты меня о моих. Уговор? – Уговор!

***

Находиться здесь всегда было странно и страшно. Умопомрачительная высота сводит спазмом кишки каждый раз, как в первый, но в голове у любого заунита крепко сидит осознание, что даже продуваемая ветрами вершина Голодухи все равно позорно не дотягивает до самого нижнего уровня пилтоверских улочек. Свесив ноги в пропасть, Экко сидит здесь не первый час. Он сбежал сюда, чтобы побыть одному, все как следует обдумать и взвесить, но главное – не под въедливым прицелом Скара, которого уже, если честно, хотелось послать в бездну. Неделя выдалась на удивление тихая. После праздника Джинкс не объявлялась, и Экко с тоской на сердце ждал момента, когда она проявит себя и не оставит ему выбора: придется выполнить данное Скару обещание разобраться, придется поступить правильно. Давно нужно было поговорить. Давно нужно было отвадить ее от себя, но он малодушно хотел еще и еще, оправдываясь тем, что «ничего страшного до сих пор не произошло». Далеко не сразу и по большей части с пинка друга, но в итоге Экко осознал, что подсел на нее. Крепко подсел. Как лечат больных зависимостью, парень знал не понаслышке: нужно исключить источник бед, разом и насовсем. И дело бы обстояло гораздо проще, если бы он торчал с мерцания, но это была Джинкс! Как от нее избавиться? Невеселые думы прерывает вдруг накрывшая мир темнота и прохлада на веках. – Угадай, кто. Со вздохом Экко снимает чужие ладони с лица и поднимается. – Ты даже не попытался! Вроде, не сложно было… Или у тебя так много знакомых девушек? – эмоции на ее лице скачут за мыслью и сменяют друг друга как в калейдоскопе. Он будет скучать по этому подвижному лицу. – Ты чего? – не понимая его молчания, Джинкс вскидывает брови и делает шаг ближе. Чертов праздник! Теперь он знает, что кожа у нее на щеках по-детски мягкая и теплая, что она умеет щекотать ресницами и как остро выступают косточки на запястьях, и позвонки, и ребрышки. Бездна! Вот зачем ему этот опыт? Как ему теперь быть со всем этим? Как порвать с ней, зная, чего лишится? – Я не в настроении играть в твои игры, – произносит Экко севшим голосом. – Ты никогда не в настроении, но когда нам это мешало? – Джинкс пожимает плечом, нисколько не обидевшись. – Не в этот раз, – обрубает он и направляется в сторону лестницы. – Эй! Шаг, еще шаг. Главное – не оборачиваться. – Какая муха тебя укусила? Она вырастает перед ним, полная возмущения и растерянности, он молча огибает ее. – Экко! Это хуже ножа в спину. Она не называла его по имени с того самого дня, как послала на все четыре стороны. От этого воспоминания внутри что-то колет и щемит, но Экко не останавливается. – Я с тобой разговариваю! Джинкс снова преграждает ему дорогу. Экко делает шаг вправо, она – влево, он – влево, она – вправо; они топчутся на месте в некоем подобии неуместного сейчас танца. В поисках ответов Джинкс пытается заглянуть ему в лицо, но он уворачивается и от этого. – Да объясни же… Не вынеся ее взгляда, парень отворачивается. Бездна! Она слишком назойлива и упряма, чтобы просто так смириться с безразличием в свою сторону. Как от нее избавиться? Попросить по-хорошему больше не приходить? Ха! Сделать так, чтобы она сама впредь не захотела иметь с ним дела? Обидеть? Опасно, но может сработать. Вот только как? – Совсем забыла спросить, как тебе торт? – предоставленная сама себе за его спиной, Джинкс хватается за первое, что приходит в голову, пытаясь как-то вывести разговор в нужное ей русло. И тем самым роет себе могилу. – Не знаю, – все еще не веря в то, что собирается сказать, Экко закрывает глаза. – Я его выкинул. Четыре, три, два… – Ты лжешь! – Нет! – оборачивается. – Думаешь, я стал бы что-то есть с твоих рук? – Но я же старалась! – Джинкс открывает и закрывает рот, словно получила удар под дых. – А кто тебя просил? Думаешь, испекла торт, подкинула пару идей и железок, и все станет, как прежде? – Экко делает паузу только чтобы набрать побольше воздуха в легкие и гаркнуть во все горло: – Ни хрена уже не будет, как прежде! И тут мир заволокло красной пеленой, и слова полезли у него изо рта, точно рвота. – Забыла, как я приходил к тебе и умолял пойти со мной, а ты послала меня в бездну? Наверное, очень удобно жить под боком у богатого подонка, который убил Бензо и Вандера, у влиятельного ублюдка, который разрушил все, что у нас было. Знаешь, я ведь даже могу тебя понять, войти, так сказать, в положение, но полагать, что после всего этого мы можем дружить и играть, как прежде… Вот уж не думал, что ты такая глупая! Что уставилась, будто я сказал что-то из ряда вон? Или посмотреть правде в глаза духу не хватало? – от его слов с ее лица слиняли все краски, а потом оно вспыхнуло пятнами стыда и злости, но Экко уже не мог остановиться, весь изгаженный сам, он продолжал марать ее. – Хочешь правду? Вот тебе правда: меня тошнит от твоих игр. Меня за-дол-ба-ли твои выкрутасы. Меня трясет от того, что ты превращаешь в чертов балаган все, до чего дотрагиваешься, потому что ты понятия не имеешь, что такое ответственность и последствия, тебе ни до кого нет дела, кроме себя самой, и ты так и останешься до конца дней своих капризной, маленькой девчонкой, боящейся получить от жизни по лицу. Так что будь так добра, отвали и оставь уже меня в покое! Вывалив на нее все то, в чем варился последнюю неделю, Экко иссякает, и наступает тишина, прерываемая их тяжелым дыханием. – Может, что-то еще? – она зло сощуривает глаза. – О, да! Я буду очень признателен, если ты перестанешь пичкать детей конфетами. У них скоро зубы повыпадают от твоей дряни! Это была последняя капля: Джинкс хватается за пушку и наставляет дуло прямо на него. – Ну, давай, стреляй! Ты ведь только это и умеешь: портить да убивать! – Экко делает шаг вперед и упирается лбом в металл. – ДАВАЙ! Последние слова вырываются изо рта уже без его ведома. Захлебнувшийся в злобе и потерявший всякий контроль над собой, Экко с ужасом осознает, что вот это – точно конец, потому что в следующий миг, издав звериный рык, она всаживает всю обойму. Наступившее беззвучие разрывает мерный, высокочастотный звон, а его голову – отрезвляющая боль. Она в тебя стреляет, но никогда не попадает. Случайность? Не веря, что все еще жив, Экко смотрит на нее, будто увидел впервые. Ее поджатые губы, блестящие в свете фонарей щеки и излом бровей в тысячу раз хуже, чем опаленное грохотом правое ухо и почти умерший орган в грудине, но он делает последнее усилие над собой, чтобы не отступить, не извиниться тут же. – Пошел ты. – наконец выплевывает Джинкс, разворачивается и уходит. Проводив ее взглядом, Экко глубоко втягивает ночной воздух, оттирает прослезившиеся – конечно же, от ветра – глаза и направляется домой с поганым чувством, что все сделал правильно.