6. Молчанка

Ссориться с ней было опрометчиво и неразумно. Еще более неразумным было то, что еще вчера Экко считал логичным и сделал сразу по возвращении домой: он в одно лицо прикончил припасенную неизвестно зачем бутылку крепкого пойла, чтобы то, что ныло и скреблось в груди после ссоры, захлебнулось и сдохло там насовсем. Не сдохло. Вяло уставившись на невидимые при свете дня созвездия и изо всех сил игнорируя распадающуюся на части голову, парень валяется в кровати до самого вечера, и даже тогда, совсем уж поздно, он не отвечает на стук в дверь. Экко чувствует себя разбитым, больным и старым. Ему не хочется вставать, не хочется никого видеть, ему вообще ничего не хочется. Ее мокрые щеки снятся ему в кошмарах той ночью. Ну и плевать. Он все сделал правильно. На следующий день ценой неимоверных волевых усилий Экко поднимает себя с постели, бездумно закидывает в рот еду и идет трудиться на благо общества. Вместе с повседневными заботами в его жизнь возвращается почти забытое, щекочущее загривок чувство, что его выпестованный мирок вот-вот разлетится вдребезги осколками дыма и оторванных конечностей. В воздухе висит напряжение, как перед грозой, которого, кроме Экко, похоже, никто не замечает, и он снова дергается от каждого шороха и не спит, патрулируя Деревню, но ничего не происходит. Она не приходит. Он все сделал правильно. Их недоигранная партия в крестики-нолики так и висит на зеркале в ванной. Ей давно полагается сделать свой последний ход до победы, ему – смыть засохшие брызги зубной пасты, но они оба молчат. Оставленная с утра прикрытой (но не на щеколду) форточка к вечеру остается таковой же, и теперь Экко вынужден собственноручно проветривать комнату перед сном. Еще теперь он вынужден уворачиваться от пытливых взглядов и сносить комментарии соплеменников вроде «паршиво выглядишь», «не нужно на меня срываться» и «да что с тобой такое?!», потому что изо дня в день в нем растут и крепнут раздражение и обида на весь мир, но больше всего на нее и на Скара. Скар сказал врезать ей. И Экко сделал кое-что много хуже: он бил словами и попадал куда точнее и больнее, чем если бы использовал кулаки. А она даже не попыталась защититься или дать сдачи! Она просто стояла и плакала, и это тоже оказалось много хуже, чем если бы она использовала кулаки. Если он все сделал правильно, то почему ему теперь так тошно? С уходом Джинкс жизнь потеряла всякие краски. Каждое утро он насильно поднимает себя с постели, на автомате делает то, что требуется, а ночью ложится в кровать, потому что так принято. Возвращаясь в непривычно опустевшую квартирку, Экко всякий раз стоит с полминуты в ожидании конфетти и красочных облаков. Не дождавшись, проходит внутрь, скользит взглядом по знакомой обстановке со смутным ощущением, что не досчитался второй зубной щетки, резинки у кровати или чего-то розового и кружевного на веревке в ванной. Однажды Экко замечает, что не одинок в своей тоске: побросав игры, понурые дети слоняются по Деревне. В поисках сластей они заглядывают в закутки и ящики, за трубы и под доски, но ничего не находят. Как он их понимает. Она больше не приходит, и Экко уже готов на стенку лезть от разъедающей его злобы. Скар сказал… …съездить ей по роже Но вместо этого… …ты решил вылизать ей гланды?! Это звучало ужасно. Но это не было ужасным там, на площади. Он был счастлив! Впервые за долгое время Экко просто жил и наслаждался, ни о чем не думая, не планируя и не заботясь. Он отпустил ситуацию, и происходящее после было так естественно, просто и хорошо, что казалось на тот момент единственно правильным. Тем своим поступком он никому не навредил, никого не подвел. Нечестно было ругать его за простое человеческое желание быть счастливым! Скар сказал врезать ей. Но правда была в том, что он даже рядом не стоял, когда Экко выполнил обещание, превзойдя всякие ожидания. Нечестно было злиться на лучшего друга, и ни хрена он не сделал правильно. В конце дня Экко упрямо разгребает завал на столе в поисках детских каракуль и лишних деталей. Безуспешно. Настойчиво перебирает содержимое ящиков, шкафов и полок. Тщетно. Снова и снова дышит на стекла и прохлопывает шторы. Безрезультатно. Дождавшись наступления темноты, словно призрак, долго бродит по комнате, пытаясь найти среди выученных наизусть светящихся надписей и символов новые. Без толку! Устало наворачивая круги на несчастных квадратных метрах, он ищет признаки ее присутствия тут и там, на автомате и глупо спускается на колени и заглядывает под кровать. Серьезно? Ну не сидит же она там, в самом деле, в ожидании, когда ее отыщут! Пустой прибранный стол убивает всякую надежду, и он раз за разом воссоздает бардак, чтобы завтра было чем заняться. Постепенно неясное ощущение отсутствия чего-то важного формируется в конкретное: его бросили. У Экко чувство, будто он делил свою лачугу с кем-то, будто у них на самом деле были нормальные отношения, совместные завтраки по утрам и мытье посуды вечером, а теперь этот кто-то собрал манатки и свалил. Его бросили. Она просто исчезла. Она не появляется на поставках, ее не видно в Линиях, и народ как будто даже облегченно выдохнул. А потом до него доходят слухи, что Джинкс заболела. Что она слегла от неизвестной болезни, и в Каплю выстроилась целая очередь из жаждущих щедрого вознаграждения врачевателей и лекарей, но все они, как один, беспомощно разводят руками и уходят ни с чем. Он приходит к ней. То есть в Каплю. Но не в саму Каплю, а на ту улицу. Ему удалось вычислить ее окно еще в тот, неудавшийся раз, и теперь, когда становится совсем невыносимо, он сбегает сюда и с соседней крыши наблюдает за светом в окне, пока тот не погаснет, а после сидит еще два, три, а то и четыре часа, желая и не в силах заставить себя уйти или сделать хоть что-то. Так продолжается день за днем, пока однажды, придя на крышу, он не замечает изменение: всегда закрытое окно открыто. Сердце крепко стукнуло, а потом зашлось так яро и настойчиво, будто намеревалось протаранить грудную клетку, только бы добраться до окна. У него при себе нет ни цветов, ни фруктов, ни прочего, с чем полагается навещать больных, но, убедившись, что в переулке пусто, подгоняемый адреналином, Экко подлетает на беззвучном режиме к окну и заглядывает в щелку между занавесками – никого. Выждав еще пару минут, он перемахивает через подоконник и оказывается в святая святых своего персонального монстра – в месте, которое иначе как словами «буйство», «изобилие» и «нагромождение» не описать. Ввалившись в комнату, Экко тут же едва не падает, наступив на что-то, что выкатывается из-под его стопы: бобышка. Подняв голову, задевает макушкой подвеску с запутавшимися в ней, словно в паутине, камешками и стеклышками – те начинают весело насмехаться над ним, позвякивать и пускать блики-зайчики. Отвлекшись, он чуть не сносит локтем башенку из пластинок рядом с видавшим виды граммофоном, но успевает сбалансировать неустойчивую конструкцию и снова спотыкается обо что-то. Не пол, а минное поле! Чудом удержав равновесие, Экко замирает, стараясь больше ничего не касаться и производить как можно меньше шума. О том, что случится, приди сюда вместо Джинкс Силко, парень даже думать не хочет. Переведя дыхание, он наконец осматривается. С его последнего нахождения здесь мало что изменилось. Все та же огромная, развороченная сейчас кровать, больше напоминающая многослойный торт из перин и одеял, усеянный сверху посыпкой из миллиона цветасто-зефирных подушек и мармеладно-плюшевых игрушек, и все это под куполом балдахина, на котором Экко узнает уже ставшие привычными созвездия. На рабочем столе костром лежат фасонина, заколки, карандаши, лоскуты ткани, кружки с недопитым чаем, провода, рисунки, электроды, фантики (с конфетами и без), крепежи, книги, мелки, нитки, чертежи, шнурки, косметика, инструменты, записки самой себе и Жанна знает что еще. Этот оползень из вещей переваливается на соседние полки, тумбы и, конечно же, пол. На стенах пришпилены гирлянды и рисунки, и хоть способности Джинкс к рисованию не сильно ушли вперед с момента, когда им было по пять, Экко узнает среди них совсем уж старые, нарисованные еще до трагедии. Не хватает только хозяйки спальни. Стоит ему подумать об этом, как тишину девичьей светлицы нарушает щелчок снятого с предохранителя пистолета. Аккурат за его затылком. Подняв безоружные ладони, Экко медленно оборачивается и встречается с нацеленными на него безапелляционно темным дулом и таким же хмурым взглядом. Джинкс выглядит неважно: вся худая и осунувшаяся, почти прозрачная и потухшая. Под глазами залегла усталая синева, поджатые губы сухие и блеклые, заплетенная не сегодня коса совсем растрепалась. Из неожиданного: висящая на ней голубая шелковая пижама – рубашка и штаны – и Экко готов биться об заклад, что у Силко есть точно такая, только бордовая. Тут же в голову врывается неуместная здесь и сейчас мысль, что, наверное, случись все иначе, в ванной на веревке висело бы не розовое-кружевное, а самое простое: белое и хлопковое. – Джинкс… – желая в этот раз быть с ней честным до конца, Экко снимает маску. – Уходи. – Нет. – Я позову Силко. – Не уйду, пока не выслушаешь. – Если хочешь снова наговорить мне всяких гадостей, то ты пришел не по адресу, Экко. – Я пришел извиниться! – А? – пушка в ее руке вздрагивает. – Прости меня! Я не хотел тебя обидеть. В смысле… нет, хотел. Я сделал это нарочно, но только затем, чтобы ты перестала приходить, потому что прогнать тебя напрямую у меня духу не хватило. Ведь ты работаешь на Силко, мы оба знаем, что он сделал и что продолжает делать, пойми, я не могу с этим мириться, и я правда не знаю, как мне быть с тобой, с нами, потому что мне хочется… – чтобы все было правильно и как хочется. – Я струсил, позволил своему страху говорить за себя, и, когда я сказал, что ты безответственная, я говорил не о тебе, а о себе. Это я наплевал на последствия и пустил все на самотек. Я солгал, когда сказал, что ненавижу твои игры. Они мне нравятся. Мне нравится проводить время с тобой, я только и жду, когда ты снова появишься и принесешь с собой веселье и праздник, потому что без тебя, как оказалось, все пресное и серое. И дети, дети от тебя в восторге! Они тоскуют по тебе, в смысле без твоих конфет, и я тоже, то есть по тебе… – он столько раз репетировал и проговаривал это, сидя в пятнадцати метрах через улочку, и все равно, когда настал момент, слова спутались, а смысл смазался, но пока он говорил, рука с пистолетом сама собой опустилась. – Как прежде уже никогда не будет, но я хотел бы попробовать начать с тобой все сначала. Если ты позволишь. Он наконец поднимает взгляд от пола на нее и обнаруживает, что Джинкс задумчиво изучает его лицо, что-то про себя прикидывая и решая. – Ты похоронил меня заживо. – Что? – Почему я на той стене среди мертвецов? Я живая и я здесь. Почему? – Ты изменилась. – Ты тоже! Себя не хочешь вмазать в этот ваш могильник? Экко открывает рот, чтобы что-то возразить. Тут же его захлопывает. – Да. Ты права. Я не только трус, но еще и лицемер. – И идиот. – И идиот, – устало кивает Экко. – Ты вернешься? С недоверчивым видом она молчит достаточно долго, чтобы у него начали сдавать нервы. Затаив дыхание, Экко наблюдает за ней, ловит каждое изменение в лице, пытаясь предугадать ответ на свой вопрос. Если она его сейчас пошлет, то и поделом, он заслу… – Я подумаю, – произносит она наконец очень важно, чуть задирая носик, и Экко весь опадает вздохом облегчения. – Что-то еще? – Да, – он пришел сюда быть честным до конца. – Торт был вкусный. – Откуда тебе знать? Ты же его выкинул, – ох, она еще долго будет припоминать ему этот торт. – Я съел, – произносит Экко пристыженно и как может твердо, а потом, подумав, добавляет для верности: – И это был самый вкусный торт из всех, что я ел. – Можно подумать, ты их много слопал. – Не много. Но твой был лучшим. На ее нарочито серьезном и обиженном лице предательски проскальзывает самодовольство. – Правда? – Правда.