7. Гляделки

Джинкс делает вид, что стреляет. Экко делает вид, что бьет. Они разыгрывают свой маленький спектакль для зрителей из двух команд, не ожидая оваций после, но очень даже предвкушая новое выступление. Сталкиваясь в толпе, они касаются взглядами, скользят друг по другу шорохом одежды и кончиками пальцев. От этих столкновений-недоприкосновений у Экко кружится голова, и пресловутые бабочки в животе выделывают кульбиты похлеще, чем он на борде, желая покрасоваться перед ней. Во время очередной стычки она подмигивает ему, и сердце пропускает удар: а вдруг кто заметит? Но никто не замечает, не подозревает. Экко вообще кажется, что всему миру до лампочки на них двоих, и от этого становится как-то даже обидно, потому что… Ну как можно не заметить это? Он не знает, что между ними, но этим чем-то страх как хочется поделиться хоть с кем-нибудь, потому что его вот-вот разорвет от восторга! Распираемый любовью ко всему живому, полный сил и энергии, окрыленный настолько, что и доска будто уже не нужна, он ходит чуть не вприпрыжку, насвистывает под нос веселый мотивчик, а иногда и – страшно подумать! – пританцовывает. Все чаще Экко ловит на себе недоумевающие взгляды друзей, но беспечно игнорирует перешептывания за спиной, а между тем уже добрая половина Поджигателей начала всерьез опасаться за психическое здоровье своего лидера, а другая – подозревать о появлении нового наркотика – злее мерцания, круче звездной пудры, – который, судя по всему, проник в их Деревню, откуда не ждали. Она подмигивает ему, а Экко остается только радоваться, что на этих «двойных свиданиях» ему нет нужды сдерживать улыбку, ведь маска скрывает все, что нужно.

***

Эйфория последних дней неожиданно схлопывается, когда ее источник вдруг произносит на ухо: – У тебя там неплотность. Экко шарахается об стол, больно ударяясь ребрами. Вскакивает, опрокидывая стул, и встречается с ней. – Нельзя так подкрадываться! – От чего же? – Джинкс насмешливо наблюдает за его реакцией. – Что ты тут делаешь? – спрашивает парень уже спокойнее, поднимая стул. Ее присутствие здесь давно стало очевидным, но видеть Джинкс воочию в привычной обстановке – странно непривычно. Экко бросает взгляд на бардак, на немытую посуду и валяющийся одинокий носок – благо что чистый, – сгорая со стыда, тянется прибраться, но вовремя одергивает себя: Джинкс здесь была и не раз, чего она не видела? Экко почему-то уверен, что, спроси он ее, где что лежит, та ответит не задумываясь. – В гости пришла. Нельзя? – Можно, – он зашторивает окно на всякий случай. – Тебя кто-нибудь видел? – Кто-нибудь, это твои олухи? Я тут третий месяц тусуюсь, хоть бы кто… – Джинкс! – Никто меня не видел. Ты чего такой нервный? – Просто… Не хочу снова все испортить. – Из нас двоих я – спец по порче, если ты не забыл. – Джинкс произносит это спокойно и равнодушно, но Экко даже после стольких лет вражды чувствует ее слишком хорошо и улавливает расстройство во взгляде и голосе. Ища, чем бы ее отвлечь от невеселых мыслей, он натыкается взглядом на ее босые ноги. – Где твои ботинки? – На улице. – А если кто найдет? – Не найдет, я их спрятала. – Зачем разулась? – Чтобы ты не услышал, – она тянет губы в довольной улыбке. – Тебе это нравится, да? Изводить меня? Могла бы не утруждаться, я все еще глухой на одно ухо, – говорит и тут же жалеет. Джинкс вмиг делается очень грустной, а Экко чувствует себя отвратительнейшим другом на свете. – Не бери в голову, я сам виноват, – пытается поправить положение, но тщетно. В комнате повисает неловкая тишина. Джинкс переминается с ноги на ногу, не зная, куда себя деть и стоит ли вообще оставаться. Экко стоит истуканом напротив и сокрушается, какой же он идиот: она ведь пришла, как всегда первая сделала шаг навстречу, а он опять все похерил. Наконец парень решает, что отвратительнейший друг не означает такой же хозяин. – У меня из съестного только кофе, будешь? – Буду. Экко отворачивается к маленькой кухоньке, а когда возвращается с двумя исходящими паром кружками, Джинкс, никого не спрашивая, уже вовсю ковыряется в ремонтируемых им фильтрах. В комнате тепло, сонно и немного душно. Слышно только, как случайно залетевший поджигатель бьется в стекло, да позвякивание передаваемых инструментов: они оба корпят над усовершенствованием их вентсистемы. Действуя слаженно, будто только вчера собирали ту обезьяну с тарелками, почти не сговариваясь, они передают друг другу отвертки, губчатые прокладки и части корпуса. В голове у него ленивая каша: мысль «эту деталь нужно приладить сюда» медленно перетекает в «он до сих пор не спросил, есть ли у нее парень», а потом «стоит ли поставить дополнительную мембрану» превращается в «ну она же поцеловала его тогда, стало быть нет никакого другого», а дальше «не снизит ли это расход воздуха», а после «доходят ли облака до острого колена или останавливаются на бедре» и так по бесконечному кругу… Мысль, что она сейчас сама, по доброй воле работает не на разрушение, а на улучшение их, Поджигателей, жизни, приятно греет Экко душу. Ее бы энергию да в мирное русло – она бы весь мир изменила! Из задумчивости парня выводит странное чувство. Слишком тихо: не слышно ни жука, ни возни с инструментами напротив, ни даже дыхания подруги – Джинкс молчит слишком долго, и это настораживает. Он поднимает глаза на девушку и вздрагивает от неожиданности: она явно уже какое-то время сверлит его немигающим жутким взглядом, будто только и ждет, когда он обратит на нее внимание. – Что? Чего это она на него так уставилась? Экко на всякий случай оборачивается: за спиной ничего примечательного. – У меня что-то на лице? – спрашивает, совсем сбитый с толку, но получает в ответ только загадочное молчание. Да что она задумала?! От этого молчания в животе просыпается и разворачивается… нет, не страх, но беспокойство. Они помирились, и все вроде бы хорошо, но от нее до сих пор можно ожидать чего угодно. Почему она молчит? Снова решила играть в молчанку или… Решая проверить догадку, Экко на пробу отклоняется чуть влево, потом очень сильно вправо. Синие глаза следуют за ним как приклеенные. И тут до него доходит! Самая примитивная игра из всех. Лучшая, когда взрослые сказали сидеть тихо, когда скучно, а под рукой нет ничего, кроме тебя самого и друга напротив. Экко усмехается, устраиваясь удобнее на стуле. Клаггор был абсолютным чемпионом в гляделках. Играть с ним было то же самое, что с кошкой, но они всё равно все пытались оспорить его первенство: таращились, не мигая минутами, пока глаза не начинали слезиться, и еще дольше, ведь победить так хотелось! А потом обязательно кто-нибудь хлопал у самого носа, замахивался, будто что-то кидал, или подло давал пинка под зад. Все неизменно заканчивалось дружным хохотом и возмущенными воплями проигравшего… Экко и забыл совсем, что такое вообще было, а ведь когда-то подобные игры были их обычной детской рутиной, как, например, выдувать пузыри, пока моешь руки: сейчас это минутное дело, но раньше-то они торчали у раковины, соревнуясь друг с другом, так долго, что после кожа рук трескалась от едкой щелочи. И как она все это помнит? Экко отчего-то уверен, что стоит им теперь намылить руки, как Джинкс обставит его в два счета, просто потому что не прекращала эту практику с тех самых пор. После стольких лет вражды смотреть ей в глаза вот так открыто и продолжительно – странно и непривычно. Все равно что касаться друг друга, только как-то… интимней, что ли? Экко старается дышать спокойно и размеренно, и все равно чувствует, как сердце ускоряет свой ритм, ведь реагировать на нее по-другому оно попросту не умеет. Он смотрит ей в глаза, и на задворках сознания мелькает мысль, что, наверное, зря он поддался на ее очередную провокацию, однако вскоре в нем просыпается неотступный спутник всех их игр: тот самый раж «кто кого». Пришедший на смену сомнениям азарт проходит дрожью по нервам, заставляет его показательно расправить плечи и вскинуть подбородок. С непроницаемым лицом Экко смело смотрит в ее, такое же наглое и самоуверенное. Самым верным способом продержаться как можно дольше всегда было расфокусировать взгляд, абстрагироваться от мира вокруг и просто ждать, когда соперник моргнет первым. С Джинкс такой номер не прокатит. Во-первых, Экко просто не в состоянии уйти в себя в такой напряженный, сжимающий внутренности момент, потому что вот это точно будет ее победой. Во-вторых, это Джинкс, как выразился Скар, хитрая и подлая маленькая дрянь, и по заулыбавшимся глазам Экко понимает, что ждать подвоха осталось совсем недолго. Между ними целый стол, ее руки на нем, и, если периферийное зрение его не подводит, пустые. Пинка она также отвесить ему не может, они оба прочно сидят на своих задницах… Экко чуть не подпрыгивает, когда что-то касается его лодыжки. Ну да. С нее станется играть грязно. Этим чем-то оказывается босая ступня Джинкс, которая медленно, но верно ползет вверх по его ноге, минуя голень, задерживается на колене, а потом поднимается дальше, на бедро. Дыхание перешибает, а глаза округляются, когда Экко слишком поздно для своих гениальных мозгов – он вконец одурел, общаясь с ней близко – понимает, куда та целит. С невозмутимым лицом и бесовским блеском в глазах Джинкс немного сползает со стула, и в следующее мгновение маленькие пальчики касаются его по шву штанов и чуть сжимают. Опаляющая волна разливается под кожей и концентрируется в кузнечный горн там, где Джинкс его дотрагивается. Экко с ужасом понимает, что от ее движения, но все же больше от влажного, потемневшего взгляда напротив, его плоть начинает крепнуть и подниматься. Он ведь думал о ней. Думал по утрам и глубокой ночью, думал слишком часто и много, чтобы признаться кому-то и не выглядеть при этом извращенцем или маньяком. И если уж совсем начистоту, одним только мыслительным процессом его фантазии с ней в главной роли не ограничивались с тех самых пор, как в его жизнь пришло его величество пубертат. Она это понимает? Судя по тому, как у нее участилось дыхание и запылали щеки, да. Она все отлично понимает и все равно продолжает свою беспощадную игру, продолжает жестоко, просто бесчеловечно прощупывать своей миниатюрной ножкой границы его самообладания. Но Джинкс забыла, что в эту игру можно играть вдвоем. На смену оторопи и смущению приходят жажда возмездия и уязвленная мужская гордость. Если Джинкс полагает, что Экко будет молча сносить все ее выходки, что репутация хорошего парня не позволит ему играть так же грязно, то сильно ошибается! Они росли на одних улицах, где все шло в ход. Экко ловит узкую ступню и ненавязчиво отстраняет от уже ставшего тесным паха. Перехватывает крепко, но аккуратно и, не теряя зрительного контакта, с садистским наслаждением проводит большим пальцем по своду. Джинкс спазматически дергается – ха! до сих пор боится щекотки! – пытается вырвать ногу, но безуспешно. От непредвиденной смены ролей она вся подобралась и насупилась: брови нахмурены, губы поджаты, а в темных глазах так и плещется тихая злоба. От этой картины маслом злорадство растекается в его теле, словно мед, и он снова проводит по самому нежному месту, которое анатомически вообще не предполагает соприкосновения хоть с чем-то, но уже ногтем. Это маленькое, гаденькое движение выбивает из ее легких рваный выдох, и вот теперь Джинкс разозлилась не на шутку. К сожалению, насладиться своей местью вдоволь ему не удается, потому что в следующее мгновение грозное, не предвещающее ничего хорошего, выражение лица Джинкс вдруг расслабляется: в глазах что-то задорно вспыхивает, а губы растекаются в почти что хищном удовольствии, и вот теперь, да-а-а, тело Экко охватывает… нет, даже не страх, а самый настоящий первобытный ужас! Голова взрывается ополоумевшими, бьющимися в истерике и рвущими на себе волосы вопросами: Почему она улыбается?! Что еще? Что она припрятала в рукаве? Подложила-таки ему под стул петарду, пока он ходил за кофе? Подсыпала что-то в сам напиток, когда он отвернулся? Что?! Весь окостеневший и гудящий от адреналина, готовый в любой момент отскочить в сторону, Экко не сводит с нее глаз в ожидании взрыва и по старой привычке ведет отсчет до гибели. Один… Тук. Два… Тук. Три… Тук. Четыре… Растянув пухлые губы еще больше, Джинкс широко открывает рот и высовывает на языке… поджигателя? Тот, вздрогнув крылышками и немного потоптавшись на розовом языке, улетает куда-то по своим жучьим делам, оставив Экко с отпавшей челюстью пялиться и не видеть ничего, кроме ее рта. Парень громко сглатывает и понимает, что пропал. Она делала так в детстве. Сотни, тысячи раз, неведомо каким образом, удерживала жука во рту достаточно долго, чтобы Экко начал подозревать неладное, а потом, выдержав поистине театральную паузу, максимально эффектно и совершенно не напрягаясь, выпускала светлячка на волю. А Экко – каждый раз как в первый! – не мог вымолвить ни слова и только смотрел. Но тогда это была малышка Паудер, а теперь – Джинкс, и производимый эффект разительно отличался. Все эти ее нереальные косы, голые бока, бесконечные ноги и вездесущие ремни, охватывающие, словно чужие пальцы, шею, ребра и бедра, сводили его с ума! Миллион разрывающих голову вопросов сплавляются в один единственный: почему она выбрала не того поджигателя, чтобы положить себе на язык? Тишина, что до этого момента чуть ли не резала перепонки, и напряжение, от которого уже трещали нервы, взрываются ее гоготом. – Видел бы ты свое лицо! Вот умора! – напрочь позабыв о достоинстве победителей, бьющаяся в конвульсиях Джинкс едва не скатывается под стол. Экко рассеянно наблюдает за ее порозовевшим (теперь уже от веселья) лицом, за влагой в уголках глаз и обнажившейся щербинкой между резцами. Она опять его обставила, но злиться на нее у него почему-то не выходит. Ему даже не хочется одергивать ее, чтобы была потише, потому что он так давно не слышал ее смеха! Ведь Джинкс всегда все больше распаленная, насмешливая, самодовольная, деланно веселая, но никогда – не искренне радостная… Однако спустя минуту ее – все еще! – хохочущий рот начинает порядком действовать на нервы, и розовая пелена, затмившая мир и превратившая Экко в субстанцию мягче зефира, спадает. Не такую уж триумфальную победу она одержала. И все в порядке с его лицом! Их Деревня – все еще Заун, и здесь все идет в ход. А потому, навалившись на стол, Экко резко подается вперед, тянет ее за косу на себя и… Джинкс замолкает.