Вернутся к фанфику

11. Его голос — Мой катарсис

24 сентября 2026, 02:34

𒐤

Утро серое и липкое, словно ночь так и не закончилась, а просто перекрасилась в дневной свет. Шин шёл по коридору школы напряжённый, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухой болью где-то под рёбрами. Шум донёсся раньше, чем он успел дойти до своего класса. Крики девчонок, звонкий, истеричный гомон, чьи-то возмущённые голоса. Шин остановился в проходе, взгляд сразу же упал на самое знакомое и важное — Сэйнт. Он стоял между одноклассницами и Питой. Судя по тому, что её шкафчик был залит краской, кто-то решил «пошутить», начав травлю. Или месть. И несмотря на то, что с ними был учитель, который пытался разрешить недопонимание, Сэйнт всё так же закрывал её собой, всем телом. Спокойно, сосредоточенно. Как будто это было самым естественным делом на свете — встать между ней и миром. На месте ледяной пустоты снова поднималась ярость, от которой начинала кружиться голова, а за ней — слепая ревность. Жар поднялся от живота вверх, обжёг горло, ударил в виски и вспыхнул в нём грязной, жгучей волной. Ему хотелось подойти и схватить Сэйнта за воротник. Хотел оторвать его от этой девчонки, развернуть к себе, заставить смотреть только на него. Хотел крикнуть, ударить, прижать к стене так сильно, чтобы Сэйнт забыл, как дышать без него. И чтобы вспомнил, кого должен защищать. В сторону Питы кто-то резко двинулся с возмущёнными криками, и Тамнитит тут же протянул руку, будто выставил невидимую стену, прикрывая девушку своим плечом. Шин стоял неподвижно, вжавшись спиной в дверной косяк, и не мог отвести глаз, пока сердце больно сжималось, умоляя о пощаде. Тогда как Сэйнт совсем его не замечал. Он не знал, что Шин стоит в десяти шагах и задыхается, сжимая ладони в кулаки. Всё его внимание, весь его мир сейчас был там — у Питы. Она заняла его место. Она стоит там, где должен быть он. Где всегда был только он. Дыхание Шина участилось, он совсем не слышал весь этот шум, не слушал разговор, внутри него было намного громче. Внутри всё кипело — обида, ревность, ярость, тоска — одна адская, чёрная смесь, которая не давала ни двинуться, ни отвести взгляд. Она жгла, разъедала, хотела вырваться наружу слезами, криком, чем угодно — лишь бы стало наконец легче. Горло стянуло судорогой. Шин почувствовал, как обжигающая влага уже подступает, если прикроет глаза хоть на секунду — слёзы точно сорвутся. Он резко отвернулся, пошёл прочь быстрым, почти бегущим шагом. В эту же секунду его силуэт уловил взгляд Сэйнта. Он увидел его всего на мгновение. Слишком поздно.

𒐤

Чуть позже Шин стоит у окна на втором этаже, облокотившись о подоконник, запястья свободно свисали наружу, голова опущена. Внутри болело, но он старался дышать глубоко, понемногу приходя в себя. Уютный внутренний двор, устланный деревьями, белыми скамьями и столами, потрёпанными временем, не особо его волновал, пока его глаза вновь не сфокусировались. Заметив Сэйнта. Тот уверенно вышел из корпуса с пачкой учебников в руках. Шин машинально проследил за ним взглядом — и только тогда увидел Питу. Она одиноко сидела за центральным столом, поджав плечи, пальцы рук сомкнуты на столе. Сэйнт подошёл сзади и склонился над ней. На мгновение показалось, что он тянется, чтобы обнять девушку, и у Шина перестали работать лёгкие, он нервно сглотнул, ноги ослабли. Парень положил учебники на стол, не спеша встал рядом. Пита подняла голову, и они говорили о чём-то, но до Шина доносилось только пение птиц и совсем неразборчивые слова. Сэйнт выглядел сначала спокойным, затем слегка растерянным, а когда отвёл взгляд, даже... смущённым. Янтарные глаза не упустили ни одно движение, ни один жест, запоминая всё до мелочей, чтобы потом мучить сознание этими образами во снах. Потом лёгкий ветер принёс слова, что звучали чуть громче остальных: — Будь внимательнее на уроках. Я ведь знаю, что ты не глуп. Шин сжал зубы так сильно, что в висках заныло. Кулак ударил по подоконнику. Он резко оттолкнулся и вновь бросился неизвестно куда, лишь бы не наблюдать картину, которая разбивала его на осколки. Бормоча себе под нос сквозь стиснутые зубы: — Конечно, она знает… Всё-то она знает, чёрт подери… может, ещё знаешь, в каких трусах он спит? Блядская… Неразборчивый поток мата должен был облегчить боль, приручить ярость. Но Шин только злился сильнее, пиная ногой воздух.

𒐤

В кабинет поочерёдно приглашают учеников, и Шин уже догадывается, что над ним ведётся суд, а это всё — свидетели, показания которых явно будут не в его защиту. Из него вырывается короткий смешок. Ему хотелось бы пнуть эту парту с такой силой, чтобы все столы перед ним съёжились в кучу и превратились в пыль. — Правда ли, что Шин издевается над одноклассниками? — Да, — твёрдо отвечает Ив. — Я видела, как он заставил Сэйнта быть у него на побегушках. Кажется, он его ненавидит, — уверенно кивает она. — Ты заставил его? — Это его решение, — срывается Шин. — У Удон Питхак всегда возникают проблемы с другими учениками, — спокойно говорит Пита. — Особенно у Шина. — Он меня избил, — Кен демонстрирует ссадины на лице, не скрывая торжества. — Если не верите, спросите Нота и Нейта, они тоже пострадали. — Я слышала, что он кого-то убил... — Вы можете верить во всё, что хотите, — уже почти кричал Шин. — Я же сказал, что не делал этого! — Кхун'Вимол сказала мне, что он толкнул тебя на землю. Это правда? — Это была случайность, — старается сгладить ситуацию Кебл. — Намеренно или нет, его действия были актом насилия. — Ты помогал Наруэбету, — обращаются уже к Сэйнту. — Похоже, вы были близкими друзьями. Почему теперь он так тебя ненавидит? — Твои одноклассники говорят, что он часто обижал тебя. Это правда? — Нет, — твёрдо произносит Сэйнт. — Рана на твоём лице — его рук дело? — тут же летит ещё один вопрос. — Нет, это... — Может, он угрожал тебе? Он ведёт себя, как главарь банды? Вопросы давят сильнее, а Сэйнт всё больше ощущает беспомощность. В учительской воздух казался спёртым и тяжёлым, вопросы сыпались один за другим, будто камни. Он хотел сказать правду. Хотел закричать, что Шин не такой. Что между ними слишком много, намного больше, чем доступно окружающим, глубже, чем какая-то ненависть. Но слова застревали. Он тихо злился на учителей, на одноклассников. На всю эту систему, которая видела только синяки и крики, но никогда — то, что было под ними. На себя. На то, что он сидит здесь и не знает, что сказать, пока Шина превращают в чудовище. Негодование росло, сердце болезненно сжималось. А внутри горела отчаянная, глупая надежда, что это всё просто не дойдёт до чего-то слишком страшного. Что будет достаточно того, что он уже сказал. Что сказали другие. Кто-то ещё ведь должен был донести, каким хорошим на самом деле является Шин? Эти голоса ведь услышат? — Почему Тамнитит всегда помогает тебе? — Я уже и сам не знаю. — Я просто хочу быть для него хорошим, вот и всё, — честно отвечает Сэйнт. Второй преподаватель просит жестом притормозить с вопросами, хватаясь за то, что должно всё же пролить свет и помочь. — Почему ты хочешь быть хорошим для него? Сэйнт некоторое время молчит, подбирая слова. — Шин и я... мы были лучшими друзьями. — Вы больше не друзья? — Он мне не друг, — спокойно отвечает Шин на тот же вопрос чуть позже. — Он мой лучший друг... — голос Сэйнта становится тише. — И не только... — Я же сказал, что он мне не друг, — повторяет Шин, но голос его дрогнул, сопротивляясь. Потому что он и правда давно не просто друг. Сейчас, скорее даже, никто.

𒐤

Он выходит из кабинета злым. Руки в карманах, быстрый, резкий шаг, челюсть сжата, а тяжёлый взгляд смотрит словно сквозь пол. На лице ни одной мягкой линии. Только обида, густая, ядовитая, и злость, которая уже не кипела, а стояла холодным огнём. Посреди коридора его ждал Сэйнт. Он шагнул навстречу, рука уже тянулась к плечу — привычным, осторожным жестом, но Шин отбросил её мгновенно, словно прикосновение могло его сжечь. — Шин, мы можем поговорить? Воздух между ними мгновенно стал плотным. Тёмный янтарь был полон ненависти, обиды, боли. Такой боли, что Сэйнту хотелось сложиться пополам от её остроты, свернуться и упасть на землю, провалившись под неё. Ему было невыносимо видеть его глаза такими снова. — Какого хрена тебе от меня надо? — глядя на парня перед собой, теперь Шин видел лишь предателя. Он осознаёт, что больше не контролирует свою тень. Она полностью захватила его, управляет его разумом и телом. И он не даёт ей отпор, не сопротивляется тайным порывам. — Мне не нужна твоя ёбаная жалость. — Почему ты так говоришь?... — Хватит притворяться, что тебя волнует моя судьба. Хватит делать вид, что я тебе важен, — ткнув пальцем в плечо парня, он подходит ближе. — Но... — Я слепой по-твоему? В какой момент жизни ты подумал, что я буду ждать, пока ты наиграешься и вспомнишь, что я существую? — Какого чёрта, Шин? Я помню о тебе постоянно! — Да ну? А может, только в моменты, когда её нет рядом? Выражение лица Сэйнта совершенно недоумевающее, он не верит в то, что слышит. — Я не понимаю... — Я тоже не могу понять, как мог снова впустить в свою жизнь такого мудака! — тон стал резче, он толкает парня к стене двумя руками, не отрывая взгляда. — Тебе тройничка захотелось, а? Можно было просто пригласить Ив, чего так заморачиваться? — Шин, это уже слишком! Сэйнт отталкивается от стены, но его тут же со всей силы впечатывают назад, хватая за воротник. — Я не буду твоей запасной сукой, — сквозь зубы проговаривает Шин, не моргая. — Ты правда несёшь чушь, пожалуйста, давай поговорим спокойно. — Расскажешь мне о том, что я всё неправильно понял? Что ты не обжимался с ней и не улыбался так, будто этой ночью тебе перепадёт? Сэйнт больше не выглядел растерянным, взгляд стал почти стеклянным, голос ниже. — Послушай, я просто хотел помочь. Это была обычная вежливость. Пита для меня такой же друг! — О? Такой же? — Он сильнее прижался к парню, глядя прямо в глаза, хватка стала жёстче. — Нет, я не в том смысле... — Такой же друг, блядь, как я? — вцепившись в эти слова, Шин уже буквально излучал чистую ярость. Ему было мало, жжение в груди требовало разрядки, исцеления... вымещения. Сэйнту было тяжело дышать, его пальцы рефлекторно ухватились за одежду Шина, сминая её, словно хотели притянуть ближе. Губы приоткрыты, челюсть напряжена, а взгляд его не смягчался, только метался по лицу в пяти ничтожных сантиметрах, будто выбирал, что сделать первым. Дверь по правую сторону открылась с глухим щелчком. Из аудитории выбежали Ив и Пита, обеспокоенные шумом. Сэйнт неохотно отвёл глаза и, увидев уже пятерых, меняется в лице. — Шин, успокойся сейчас. Тебя могут исключить, если... — Мне всё равно, — резко обрывает он, не отступая. — Они и так считают меня плохим парнем. Против меня все. Даже ты. Девушки тихо переговариваются, а затем убегают за учителем, понимая, что дело идёт к драке. — Я всегда на твоей стороне. Губы Шина дрогнули, на долю секунды изогнувшись в ухмылке. Глаза заволокло мутью, в которой злость горела рядом с болью. Веки слегка опустились, будто не выдерживая тяжести навязчивых образов: улыбка Сэйнта, от которой стало вдруг холодно, как от лезвия ножа под рёбрами. В чёрных глазах мерцала нежность — и она была не для него. Ладонь на её плече и голос, обращённый не к нему. Желание защитить, но не его. Всё тело сжалось в одну пружину. Дыхание стало коротким, рваным, горячим. Ярость поднялась слепой волной. Она разлилась по напряжённым конечностям, сдавила горло, заставила пальцы сжаться в кулак так, что костяшки побелели. Обида кричала. Ревность скрежетала зубами. А голод требовал того, чего уже не заполучить. — Пошёл ты, Сэйнт, — хрипло произносит парень, после чего делает шаг назад. Затем — удар. Отчаянный, полный всей накопленной боли. Кулак снова проходится по лицу парня, и Шин не думает останавливаться. — Шин, не делай этого... Он замахивается снова, не слыша никого, кроме Сэйнта, и его хочется заткнуть, этот голос хочется убить градом из ударов — руками, ногами, лишь бы он больше не звучал, как хронический обман. — Стой, Шин, я тебя прошу! Ты будешь исключён, если продолжишь! Сэйнт не отвечал тем же. Он только ловил руки Шина, перехватывал запястья, сжимал их крепче и прижимал к груди, не давая размахнуться снова. Просил остановиться, почти обнимая, и смотрел прямо в эти безумные глаза. Как они снова оказались там, откуда выбрались чудом?

𒐤

В учительской они долго молчат, сидя за столом друг напротив друга. Янтарные глаза не поднимаются, а Сэйнт рассматривает лицо парня, обдумывая каждое слово, чтобы больше ни одно из них не было воспринято неверно. Ожидая «приговора», волновался только он. Тогда как мысли Шина были полны противоречий: они начинались там, где губы Сэйнта касаются каждой родинки на его шее, а заканчивались в месте, где он проносится мимо, прижимая к себе Питу. И между этими двумя точками не было моста. Только чёрная дыра, в которую проваливалось всё. Шину больно дышать, вспоминая каждую деталь. Эти кадры горят на внутренней стороне век каждый раз, когда он моргает. И он ничего не может поделать с этим. Ему словно необходимо постоянное подтверждение, что его действия и резкие слова правильны, что эти разрушения имеют смысл. Надеется, что сможет спрятать за ненавистью то маленькое, беззащитное желание всё исправить и вернуться туда, где им было хорошо и спокойно. Там было... слишком хорошо... и Шин не может до конца быть честен с собой. Он с каждой секундой больше ненавидит только самого себя. Потому что чувства к Сэйнту не уходили. В нём сидело желание крикнуть «убери от неё руки» и тут же — «обними меня сильнее». И Шину хотелось бы оборвать с ним связь, продолжая просто жить дальше, не сталкиваясь с взглядом, который принадлежал теперь не только ему. Хотелось стереть память, выкинуть из головы момент их встречи под зонтом и все последующие... полностью забыть, что Сэйнт когда-то возвращался, чтобы больше не было так больно. Всё это мешалось, сталкивалось, рвало на части. Ему было так больно, что хотелось выть. Или ударить кулаком в стол, или просто громко разреветься. Это хоть немного разрядило бы давление в груди. Но глаза оставались сухими, горло стянутым. Слёзы стояли где-то очень глубоко, и он не позволял им вырваться. По крайней мере, пока Сэйнт смотрит на него, иначе он отдаст ему в ладони ещё одну слабость, которую можно будет растоптать. — Почему ты это делаешь? — тихо, осторожно начал Сэйнт. — Разве ты не хочешь закончить школу? — Не твоё дело. — Но я волнуюсь. — У тебя нет права на это. Шин не менял свой резкий тон, но в нём уже слышалась измотанность от собственных переживаний. А взгляд парня напротив терял остатки боли и растерянности, на смену этому приходило больше осознания и уверенности. — Шин. — Закрой рот. — В моих действиях по отношению к Пите не было симпатии. Это здравый смысл. — Называй это, как хочешь, сути не меняет. — Разве ты тогда не защищал её тоже? — Я пришёл, чтобы защитить тебя, придурок, — с упрёком отвечает Шин, и его глаза наконец встречаются со взглядом Сэйнта — наверное, впервые нечитаемым. Он несколько секунд молчит, вглядываясь в тёмный янтарь со смесью обиды и злости. — Ты тоже вставал на защиту своих друзей. Чаджена. — Это не то же самое. — Просто потому что ты испытываешь ревность? — Я не ревную. Я тебя ненавижу. Просто отъебись от меня и вали к своей старой, удобной игрушке, которая не будет тебя бить и напоминать, какой ты мудак. Челюсть Сэйнта напряглась, он приоткрыл губы, а взгляд стал увереннее, проницательным. Он едва заметно кивнул головой. — Пита никогда не значила для меня больше, чем остальные. Тем более не была важнее, чем ты, — твёрдо отвечает Сэйнт, глядя в глаза. — И я извинюсь только за то, что не смог вовремя заметить, как тебе плохо, не нашёл нужных слов. И за то, что... недостаточно смело защищал тебя. Парень опускает взгляд, но в нём нет отчаяния. Он не делал ни шагу назад, решительно оставаясь в той же точке, будто всё можно исправить, будто ничего ещё не разрушено. Шин сглатывает, и дыхание его внезапно выравнивается, будто на горло перестали давить. Брови слегка сдвинулись, он пытается найти среди боли, ярости и прочего более подходящее чувство. И всё то, что он перечисляет, не подходит. Ничего не подходит. Не подходит. Ничего. Не. Подходит.

𒐤

В кабинет неспеша входит Кхун'Джен. Она обеспокоенно смотрит на парней, которые за последние несколько минут больше не сказали друг другу ни слова. — Можете объяснить, почему вы подрались? — осторожно спрашивает она. Но оба молчат, подавленно пялясь в стол. — Я хочу помочь вам... но если вы не поговорите со мной, я не знаю, как это сделать. Вопрос повис в воздухе тяжёлым, неудобным комом. Как Шин мог сказать, что это ревность сожрала остатки рассудка и взорвалась неконтролируемым гневом? Что сейчас он сидит здесь и молчит не из упрямства, а потому что правда слишком личная и грязная. И они продолжали молчать. Потому что некоторые вещи нельзя объяснить. Можно только носить внутри. И иногда — вымещать их кулаками. — Хорошо, — тихо продолжила Джен. — Тогда можно спрошу? Вы хотите показать другим, что ненавидите друг друга. Но я чувствую, что в глубине души вы совсем не это ощущаете. Шин молчит, медленно набирает воздух в лёгкие и резко выдыхает. Даже когда понимает, что Сэйнт смотрит на него, он не может притвориться. — Я права? Да, Джен права. И хуже всего, что он не ненавидел его ни секунды в своей жизни. За каждой мимолётной ненавистью всегда стояли постоянные, отчаянные, абсолютно честные: «я нуждаюсь в тебе» «почему ты оставил меня?» «вернись ко мне» «как ты мог так поступить?» «будь рядом» «я не хочу быть без тебя». «я хочу к тебе». «я хочу тебя». Сердце Шина сжималось уже не от ревности. — Можете не отвечать, — понимающе кивает Джен. — Я поговорю с директором, и пока не решили, как поступить с Шином, пожалуйста, не устраивайте новых драк. Это всё, о чём я прошу.

𒐤

В этот же вечер Сэйнт возвращается домой грустным, задумчивым, совсем не способным улыбаться или врать отцу, что всё в порядке. Тот замечает его состояние, спокойно зовёт за стол, предлагает поесть. Делает пару глотков алкоголя, пока Сэйнт усаживается за стол, не поднимая голову. — Почему ты такой подавленный? М? — он смотрит на него снисходительно, потом слегка улыбается. — Шин, да? Парень наконец поднимает на него глаза, и в них всё читается без слов. Пи'Чай тяжко вздыхает и делает ещё глоток. — Я думал, вы помирились. — Откуда ты знаешь, что это из-за Шина? — Он единственный человек в мире, из-за которого ты можешь выглядеть таким мрачным. Я ведь прав? Сэйнт не отнекивается, да и вообще не считает нужным скрывать свои чувства, когда дело касается Шина. Перед отцом — точно нет. Они теперь слишком понятные и сильные. — Так что... что ты сделал на этот раз? — Шин просто неправильно меня понял. — Если ты так считаешь, то должен сделать всё, чтобы исправить ситуацию, а не опускать хвост, будто ничего уже не изменить. Близкие люди рано или поздно находят путь к примирению. Они всегда простят друг друга, пока их настоящие чувства остаются неизменными. — Правда думаешь, что Шин будет бесконечно прощать меня? — Тебе бы сделать так, чтобы это было в последний раз. Но да, конечно же, он простит! Хотя после ситуации с Питой придётся потрудиться. — А это откуда знаешь? — Ну, заметил просто, как Шин стоял тогда вдали. Он выглядел почти таким же печальным, как ты сейчас. — Ты видел это и ничего мне не сказал? — Я не думал тогда, что дело может быть именно в этом. Из-за неё-то твоё настроение никогда не менялось. Пита всегда была просто другом. В отличие от него. — Так ты... это так очевидно? — Твои глаза были почти безжизненными три года, и лучше не становилось. В последнее время ты уже выглядел как суицидально настроенный. — Пап... — Но в тот день, когда твой взгляд изменился, всё действительно стало очевидным. Для меня. Да. А для Шина? — Ну... кажется, он не верит моим словам. — Значит, надо показать поступками. Но Сэйнт... знаю, тебе нравится бокс. И я не возражаю. Но если ты любишь драки, я против. Ты уже не ребёнок, нужно научиться решать проблемы без кулаков. Используй это только чтобы защищать его. А не ранить и создавать ещё больше проблем. Понял? — Понял... я правда больше не хочу причинять ему вреда. А эта ситуация... мне жаль. Я не хотел, что так всё вышло. — Не мне это говори. Завтра снова попробуй объяснить всё Шину. Не захочет слушать — найди другой подход. — Хорошо, папа... — Ну всё, — улыбается он, хлопая Сэйнта по плечу. — Просто помни, что главное — намерения. Ты не сможешь всегда быть идеальным, все ошибаются. Но правильные, чистые намерения не держат тебя в заложниках этих ошибок. Каждый раз ты можешь начать с чистого листа. Просто будь честен — этого достаточно, чтобы продолжать. Сэйнт слушает его, приоткрыв рот, брови слегка сдвинулись. — Это... ты мудрость вместе с алкоголем принял? — Так, а ну ешь давай! Настроение парня наконец меняется. Губы расплываются в улыбке. — Спасибо, пап.

𒐤

Следующим утром, направляясь к школе по аллее вместе с Чадженом, тот останавливается, заметив на парковке Сэйнта. Радостно окликает его. Шин тут же теряется и нервничает. — Чаджен, не зови его сюда. Тамнитит молча отводит глаза, склоняясь над байком. На самом деле он сейчас тоже растерян. Между ними слишком... многое. И это всё остро отзывается в сердце при каждом взгляде друг на друга. — Оу... вы поссорились? — Мы не ссорились, — хмурится Шин, затем поворачивает голову снова на Сэйнта. — Я его ненавижу. — Э-э-э... — Чаджен ни секунды в это не верит, но всё же в замешательстве. Его глаза бегают от одного к другому, затем к земле, явно чувствуя напряжение, но не понимая его глубины. Потом он опускает голову почти виновато и быстро делает шаг вперёд. Шин остаётся позади, озадаченный, провожая друга таким взглядом, будто произошло маленькое предательство. Он стоит на том же месте, когда Чаджен всё же подходит к Сэйнту без него. — Эм, Сэйнт... ты сделал что-то плохое и расстроил Шина? Парень вновь смотрит на него, но Шин сразу же отворачивается, тяжело вздыхая. Он всем своим видом пытается показать, что ему всё равно, что он всё ещё обижен, что правда ненавидит... но ревность уже почти полностью отпустила его. Теперь вместо гнева была пустота и странная, неудобная неловкость. Он не знал, что чувствовать. После вчерашнего и после ночи, которую он провёл в размышлениях, обдумывая каждое слово Сэйнта, каждый его взгляд, пытаясь разгадать, что значили и те — совсем нечитаемые. Прокручивая в голове всё сказанное им снова и снова, это уже больше походило на правду, чем то, что он видел до этого. Шин всё ещё ревнует в какой-то мере, но намного сильнее — упрямая тяга, что не позволяет ему сейчас просто уйти. А глупая гордость не позволяет подходить. Он может только стоять, пока ноги ещё держат. Стараясь игнорировать то, как всё внутри сжимается, а кожа горит лишь от того, что Сэйнт существует в поле его зрения. И тот выглядит таким же растерянным. Немного виноватым. Уверенность, с которой он говорил вчера, терялась в вихре ощущений — стоило только пересечься взглядами с янтарными глазами на мгновение. Пальцы чуть дрожали. Он не понимал, с чего начать и, видя чужое упрямство, пока и не думал об этом всерьёз. Сейчас было достаточно и того, что Шин не разрывает дистанцию, он держит её комфортной для себя. И Сэйнт даёт ему это пространство, даёт время себе. — Да, — отвечает он Чаджену. — Это моя вина. — Ваши отношения похожи на американские горки... и это только вредит всем вокруг. Даже меня это утомляет, не представляю, как вы это выносите... Сэйнт бросает взгляд на Шина, и тот, как назло, делает то же самое. Два безумных сердца синхронизируются и болезненно сжимаются, отравляя кровь любовью, от которой нет лекарства. Парень сразу же растерянно опускает глаза и, пока не добил себя ещё одним случайным зрительным контактом, хватает сумку и уходит как можно скорее, не поднимая голову. Шин смотрит ему вслед, слегка нахмурившись. Взгляд его внимательный, но уже без прежней остроты. Внутри тянет. Всё очень странно. Неловко. Будто оба не знают, как теперь стоять рядом, что говорить, куда деть руки и глаза. Подобное у них впервые, и с этим нужно учиться как-то справляться. Шин сам не понимает, ждал ли он, что Сэйнт подойдёт ближе, или хотел, чтобы он всё же свалил. Но теперь, когда тот и правда ушёл, осталась необъяснимая путаница в груди и ощущение, что что-то снова зависло между ними — недосказанное и неудобное. От этого хотелось просто избавиться. Выкинуть. Схлопнуть. Пнуть, как футбольный мяч. Но Шин мог только вздохнуть, не находя ни капли облегчения.

𒐤

Когда Тамнитит входит в класс, в помещении сначала тихо и спокойно, но потом тишину прорезает голос сплетницы, что уже несётся к одноклассницам на всех парах с очередной новостью. Парень не реагирует на это, ему было всё равно. Пока не услышал имя, от которого моментально становится и хорошо до эйфории, и невыносимо больно до смерти. — Я слышала, что директор собирается исключить Шина из школы! Пита на это просто безразлично кивает, а Сэйнт тут же подбегает к ним, не скрывая тревоги. — Исключить? Вы уверены? — Не знаю. Люди об этом говорят. Я подслушала разговор Кхун'Вимол и Кхун'Нин. — Ну и хорошо, — пожимает плечами Ив. — Иначе драки будут каждый день. Надоело. — М, я не удивлюсь, если его исключат, — так же равнодушно добавляет Пита. — Он постоянно бросается на всех с кулаками. В глазах Сэйнта вспыхивает что-то близкое к самому настоящему ужасу. Нет-нет-нет, он не сможет просто смириться с этим, ни за что не смог бы просто сидеть и смотреть, как его неповторимого, его прекрасного Шина выгоняют со школы, отнимая единственную возможность встречаться с ним взглядом, даже когда они в ссоре. Он уже сломал ему жизнь однажды, нельзя, чтобы она снова пошла под откос. Сэйнт снова рядом, он здесь, чтобы всё исправить, чтобы помочь. Он не может позволить, чтобы Шин оставался в глазах других каким-то проблемным монстром, ненужным отбросом, лишней деталью, без которой вполне себе можно жить. Сэйнт не может. Поэтому, уже вообще не думая, бросается к учительской, входя туда без стука.

𒐤

Находясь уже в классе, парень сидел за партой и чувствовал, как земля плывёт под ногами. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в горле, в висках, в кончиках дрожащих пальцев. Ладони вспотели, но были ледяными. В груди поселился тяжёлый, пульсирующий камень, который с каждым ударом сердца становился всё больше. И каждый вдох приходилось выдирать силой. — Не думайте, что это сложно, — проговаривает Кхун'Джен в тишине класса. — Это очень легко. Вам просто нужно составить рифмованные предложения. Давайте попробуем. Сэйнт боится. Хоть и не показывал этого. Он с ужасом ждёт момента, когда встанет с места и вытащит наружу то, о чём не говорил ещё даже с Шином. Внутри поднималась паника от мыслей, что ему снова придётся пережить это, что Шин, возможно, прилагает море усилий, чтобы не вспоминать тот кошмар и делать вид, что его не беспокоит прошлое. Сэйнт не знал, как он отреагирует, но это была единственная возможность достучаться до одноклассников и учителей, это на самом деле казалось последним шансом. И ему самому тоже предстояло вынуть душу, выговорить то, что тяготило его несколько лет, каждый день и каждую ночь. Наверное, вина поглотит его вместе с костями, но это неважно, ничего сейчас не важнее Шина. — Придумайте короткий стих. Всего пять строк. Это не обязательно должна быть одна и та же история. И как бы сильно страх ни мучил его, страх за всё и сразу, ничего в итоге не страшнее, чем снова потерять Шина. Это труднее, чем сказать правду. Страшнее, чем чужие взгляды. Страшнее даже, чем ненависть в тех самых глазах, которые он так отчаянно хотел снова увидеть мягкими. — Вы можете написать о своём опыте... Шин ощущает, как левое плечо жжёт, будто объято пламенем, а это всего лишь присутствие Сэйнта в одном пространстве с ним. Он даже не поворачивается, не поднимает глаз — и всё равно знает. Тело всегда реагирует само, как сейчас. Он чувствует его взгляд на себе, и волнение резко поднимается без разрешения, мурашки бегут по затылку, колени слабеют. Шин выглядит слишком беззаботно для человека, внутри которого пылает солнце и плавит каждую клетку одну за другой. Между ними физически ощущается что-то невообразимое. Притяжение такой силы, что хочется забить на весь мир, протянуть руку и просто коснуться. И одновременно — стена, плотная, горячая, которую оба чувствуют кожей. Парень медленно выдыхает, приоткрыв губы, и поднимает взгляд на учителя, чтобы не поддаться желаниям и не посмотреть на Сэйнта. — Изучая тайский язык, не бойтесь делать ошибки, — мягко улыбается Джен и медленно переводит взгляд на парня у окна. — Просто наберитесь смелости использовать его и говорить. Сэйнт делает последний болезненный вдох перед тем, как желание защитить Шина полностью овладеет им. Его взгляд почти стальной, уверенный, в чёрных глазах горела спокойная, несгибаемая решимость. Сердце подпрыгивает вверх, всего на секунду смелость заслоняет собой все страхи, но этого хватает, чтобы наконец поднять руку. — Я сделаю это. — Хорошо, — одобрительно кивает преподавательница, мысленно подбадривая его. — Но я не пишу стихи. Просто мне есть что рассказать, — его голос едва заметно дрожит, он переводит взгляд на Шина. И хорошо, что тот пытается его игнорировать, иначе Сэйнт не смог бы сдержать предательские слёзы, встретившись с его глазами. — Конечно. Можешь подняться и рассказать всё, что захочешь. Каждое движение даётся с трудом, но он находит силы оттолкнуться руками от парты и встать, стул отъезжает позади него со скрипом. Всё тело пробивает дрожью, голова раскалывается от напряжения, уши горят. Тишина давит. Страшно, но никто его не волнует, кроме того, кто сидит сейчас по правую сторону, опустив голову. — Когда ему было 16, — наконец выдыхает он, — он мечтал стать футболистом. Сердце Шина пора реанимировать уже сейчас. Оно ударяется о рёбра с такой силой, что хотелось вскрикнуть от неожиданности и тупой боли. — Я был лидером банды. И часто устраивал драки, — голос уверенный, но дрожит, взгляд медленно скользит по классу. Дыхание Шина учащается, в ушах поднимается гул. Он поднимает глаза на Сэйнта и не может поверить в то, что слышит. К нему не сразу приходит осознание, зачем он это делает, но, глядя в его серьёзное лицо, понимает, что это не какая-то издёвка. — Я гордился тем, что меня зовут Цунами. И был непобедим. Шин отводит взгляд. Он чувствует, как дрожь начинает подниматься из глубин души, распространяясь по всему телу. — Я сказал ему присоединиться ко мне. Хотел, чтобы он был моей правой рукой. По ногам бегут мурашки, Шин прикрывает глаза, не справляясь с той силой смешанных ощущений, что накрывают его с головой. — Но он слишком сильно любил футбол. Его тренер сказал, что если он хочет попасть в сборную, то должен покинуть мою банду, — глаза Сэйнта блестят от влаги, от переполняющих его эмоций. — Ему нужно было прекратить ввязываться в драки. Одноклассники уже с бóльшим любопытством слушали, больше глаз было направлено на парня. — Поэтому я сказал ему, что если он захочет уйти из банды... — последующие слова даются через боль и головокружение, глаза наполнены ещё непролитыми слезами, голос становится тише и дрожит сильнее. — Если захочет покинуть нас... то будет избит. Он должен был выдержать это. Сейчас, когда Сэйнт произносит это, когда переводит взгляд на Шина, то сам не верит, что мог сотворить с ним такое. Не верит, что своими же руками мог ранить своё собственное сердце. Шин — его сердце. И он вырвал его, истязал, бросал и резал, разрывал на части. Сэйнт смотрит на него, и горло сдавливает. Он хочет просить прощения, извиняться снова и снова, плакать и умолять, пока его голос не исчезнет, пока не будет полностью истощён. Но даже если бы его простили, он сам себя — наверное, никогда. Шину больно, слёзы жгут глаза, но он не позволяет им проливаться. Болит уже не сердце, а что-то глубже, чем плоть и сама душа. Дыхание беспорядочное, и оно становится таким же рваным, как в тот вечер. Дождь. Холод. Взгляд Сэйнта. Он никогда не хотел, чтобы он смотрел на него так. Он мечтал совсем о другом. «Пожалуйста, не смотри на меня такими глазами» — тихая неозвученная мысль, которая вернулась к нему, как бумеранг оттуда, где он оставил её три года назад. Находясь в тёплом классе, его пробирает холод того вечера. И тело реагирует так же: пальцы леденеют, в груди поднимается та же беспомощная тошнота, а слёзы всё так же жгут глаза, но не падают. Воздух в лёгких горел. Губы дрожали — от чистого, оглушающего ужаса. Ужаса от того, что это делает Сэйнт. Его Сэйнт. И после первого удара его душа уже была расколота на части. В памяти вспыхивали короткие, рваные кадры: мокрый асфальт под ногами, вкус крови во рту, тяжёлое дыхание, удар за ударом. И голос — чужой, сорванный, злой. — Пошёл ты, Шин! Непрекращающиеся удары. Только дождь и боль. Дождь и ощущение, что мир резко и навсегда стал меньше, темнее, холоднее. Дождь и руки, которые причиняли вред, но даже тогда Шин не прекращал думать о том, какими тёплыми они были... вчера... Какими нежными и исцеляющими они казались бы, если бы Сэйнт остановился и просто обнял его. Слишком наивно, Шин, слишком сказочно. Был только дождь и ощущение, что ты умер и ад существует. Потому что... что это, если не самый настоящий ад? Он чувствует каждый удар снова, тело запомнило каждый из них. Ему плохо. Хуже всего от взгляда Сэйнта. Он ненавидел. В чёрных глазах собралось столько злобы, что её физически невозможно было вытерпеть. Избиение — можно. Но от взгляда Шин умирал. И снова удары, боль превратилась в норму, она стала такой же частью тела, как вены и кожа. — Шин, сволочь! Ты сдашься или нет?! Хочется закрыться руками, схватиться за голову и вырвать эти воспоминания с корнем. Треск кости разрывает его череп, и он на некоторое время забывает, как дышать. Мир вдруг становится глухим. Звуки дождя отдаляются. Остаётся только собственный крик и горячие слёзы, которые наконец срываются и тут же смешиваются с холодными каплями на щеках. Боль пронизывает ногу, будто внутрь залили кипяток. Шин плачет, свернувшись на мокром асфальте, с разбитым лицом и ещё более разбитым чем-то внутри. Он больше не слышит ничего, кроме белого шума. А потом обрывается и плач. Остаётся только тяжёлое, хриплое дыхание и пустота. Пустота приходит резко. Как будто весь ужас, вся боль, весь тот вечер вдруг выгорают дотла и оставляют после себя только серую, гулкую тишину. Он понимает, что больше не под дождём. Что его одежда сухая, что воздух вокруг тёплый. Что кто-то говорит совсем рядом — низким, дрожащим, но настоящим, живым голосом. Голос Сэйнта. Шин медленно возвращается. Сначала краями сознания, потом полностью. Он снова здесь и дышит. — Я был слишком жесток с ним, — слёзы срываются и бегут по щекам. — Я сломал ему ногу. Он больше не мог играть в футбол. Сэйнт стирает рукой влагу с лица и тоже словно наконец дышит. — Шин так ненавидит меня, потому что я разрушил его мечту. Он окидывает взглядом класс и не ждёт там ничего, кроме осуждения и презрения, ведь он это заслужил. Он заслуживает намного больше, чем презрение и ненависть. Сэйнт набирает больше воздуха в лёгкие, сглатывает. — Это всё только моя вина. Сейчас я понимаю, что то дурацкое правило было просто оправданием. Когда Шин сказал, что хочет уйти, мне казалось, что он покидает меня навсегда. Не условие банды не позволяло ему спокойно уйти. Это я не хотел отпускать. Я был глупым ребёнком, который не понимал собственных чувств. Сэйнт опускает взгляд и встречается с глазами, в которых не видит ненависти. Шин смотрит на него и тоже её не видит. Почему-то становится легче. Словно все навязчивые образы, мысли и воспоминания теряют свою остроту, когда их озвучивает Сэйнт. Его голос смягчает даже боль. — Я был так зол на него. И не понимал, почему мне настолько плохо. Не понимал, почему продолжаю ранить его. Не знал, как назвать чувство, что кричало громче злости и умоляло прекратить. Я понятия не имел, как его выразить... Единственный язык, который я по-настоящему знал, был язык жестокости. Им я и пытался докричаться, пытался удержать. Им я хотел сказать всё то, что не мог превратить в слова. Каждый удар был просто отчаянной, кривой попыткой сказать, что я не могу без тебя. Сэйнт всё это время смотрел в глаза Шина и сейчас мог только поражаться, с какой лёгкостью слова слетали с его губ, будто ждали несколько лет, чтобы наконец вырваться из самых потаённых уголков подсознания. Шин растерянно моргает и отводит взгляд, тяжело дыша. Его совсем уже не заботит чужое, нежелательное внимание. Сначала было ужасно дискомфортно, тревожно, но теперь ему кажется, что в этом мире есть только он и Сэйнт. И это — главное. Их чувства. Их жизнь. Тамнитит снова обращается к одноклассникам. — Человек, который поступил неправильно, это я. Шин не без причины злится на меня. Думаю, каждый из вас поступил бы так же, если бы ваша мечта была разрушена вот так. Он не сделал ничего плохого. Ненавидеть меня вполне логично, — голос Сэйнта теряет силу, слёзы невольно срываются снова. — Я был худшим другом. Эгоистом. И несмотря на это, он всё равно... подпустил меня настолько близко, что в это даже сложно поверить. Вчера мы поссорились, но это не всё, что есть между нами. Вы не знаете, каким добрым Шин был ко мне, хотя я, очевидно, не заслуживаю этого. Вы не видели всего. Пожалуйста, не говорите о нём ужасных вещей, с которыми он на самом деле не связан. Последние слова были уже совсем тихими. Парень ещё раз вытирает слёзы, выдыхает через боль, но уже с облегчением и горящей надеждой, что этого было достаточно, чтобы достучаться до всех, кто внимательно слушал. — Это всё, что я хотел сказать, — обращается он к преподавательнице, находя в её взгляде понимание и жалость. С жалостью смотрели и другие — на Шина. Кто-то обеспокоенно, сопереживая. Кто-то с осуждением и злостью сверлил глазами Сэйнта. Ему не хотелось бы возвращаться к тому, что на него смотрят с опаской, без какого-либо уважения, без шанса на него. Было замечательно начать всё с чистого листа, быть обычным школьником, иметь обычных знакомых и несколько хороших друзей, которые не видят в нём того прошлого Сэйнта, от которого и самому тошно. Но теперь... он это всё заслужил и спокойно принимает любые последствия, лишь бы Шина больше не боялись и не сторонились. В классе стояла тяжёлая тишина, и никто не решался нарушить её даже вздохом. Все просто сидели и привыкали к тому, что только что услышали. История, которую парни носили внутри как открытую рану, стала общей и уже не принадлежит только им двоим. В какой-то мере это давит. Сэйнт не желал, чтобы Шина жалели, хотел просто понимания и справедливости для него. И хочет верить, что теперь всё получится. Что он останется рядом. Шин смотрел на его профиль неотрывно. Без ненависти, без злости. Взгляд был другим — тяжёлым от осознания, полным волнения, смешанных, ещё не названных чувств и какого-то оглушающего неверия. Словно после его слов часть воспоминаний перезаписалась. Та часть больше не выглядела настолько ужасной и не приносила столько боли, что невозможно было выдержать. Сэйнт почувствовал его взгляд. Медленно повернул голову. Их глаза встретились. В чёрных глазах стояли слёзы, делая взгляд мокрым и беззащитным. И в этом влажном блеске Шин увидел так много, что все мысли покинули его разум. Беспокойство, глубокое раскаяние и любовь — такая открытая, такая отчаянная, что хотелось сделать что-то безрассудное прямо здесь. Сердце сжалось и ударило так сильно, что зашумело в ушах. Всё внутри дрожало и переворачивалось. Сэйнт не выдержал первым. Почти виновато опустил глаза и отвернулся к окну. Шин смотрел ещё немного, а потом медленно выдохнул. Попытался выровнять дыхание. Успокоить сердце, которое всё ещё билось слишком быстро и громко.

𒐤

После долгого и чертовски душного разговора у директора, где присутствовали все учителя, Сэйнт и сам Шин, над которым шёл суд, он выходил оттуда почти бегом. Пытался отдышаться. Ничего ещё не решено, но тон сменился, теперь это вполне спорная ситуация, в которой преподаватели решили разобраться уже без них. Шин стоит у выхода под навесом, опустив голову, старается прийти в норму после всего. Он слышит знакомые шаги, после чего мимо него не спеша проходит Сэйнт. Он не говорит ему ни слова, не смотрит в его сторону. Просто ускоряет шаг. Сначала Шин просто растерянно смотрит ему в спину, не понимая, что делать, ведь что-то сделать точно хотелось, но пока мысли ещё не до конца сформировались, ноги уже несли его вперёд. Он догоняет парня, касается его плеча, и тот покорно останавливается на месте, не оборачиваясь. Шин сам обходит и встаёт прямо перед ним, ловит взгляд, в котором видит теперь только усталость и остатки боли. Когда Шин говорит, голос на удивление мягкий. — Зачем ты это сделал? — Чтобы тебя не исключили, — спокойно отвечает Сэйнт. — Разве я просил помогать? Какая разница, исключат меня или нет? Чёрные глаза вдруг наполняются тихой, нарастающей уверенностью и чем-то ещё — острым, почти укоризненным. — Ты должен остаться здесь. Я тебя никуда не отпущу, — проговаривает он низко, без права на возражение. — Тебе нужно быть со мной. Шин слегка поражён честностью, которой сегодня и так было слишком много, брови немного сдвигаются. В его голосе нет протеста и резкости, только какое-то едва уловимое возмущение и желание продолжать разговор... в слегка игривой форме. — И зачем мне быть с таким парнем, как ты? Глаза Сэйнта невольно падают на губы Шина, он воистину прилагает все усилия, чтобы отвести взгляд. Ему не кажется, что имеет право сейчас делать что-то ещё, кроме разговоров. Вина снова тормозит его, удерживает на месте, сковывает руки. — Такой парень, как я, хочет быть рядом. Потому что любит тебя, — честно отвечает он. — И я сделаю всё, чтобы загладить вину. Можешь и дальше делать со мной что угодно, я позволяю. Прошу только одного: просто оставайся здесь, до того самого дня, когда действительно простишь меня. Шин замирает, задумчиво смотря на Сэйнта с приоткрытым ртом. Он почти физически ощущает, как внутри поднимается волна, от которой хочется отвернуться. Потому что это слишком ярко и открыто. Слишком серьёзно. Он будто не готов принимать и отвечать на эту опасную откровенность. И просто ищет способ превратить её во что-то более лёгкое и безопасное. Поэтому делает то, что умеет лучше всего: пытается приглушить, сгладить. Приуменьшить значение. Взгляд становится нарочито спокойнее, даже скучающим. Он сглатывает ком в горле и чувствует, как привычная защита уже встаёт на место — тонкая, язвительная броня. Внутри всё дрожит и горит, но снаружи Шин уже ищет, куда бы уколоть и как бы отшутиться. Привычный, спасительный сарказм уже вертится на языке. Единственный способ не провалиться в то, что Сэйнт только что выложил между ними без предупреждения. Он наконец отводит взгляд, смотря куда-то в сторону — на парковку, на деревья, на здание школы, да куда угодно. Тяжело вздыхает, прочищает горло. — Зря это ты перед всем классом выложил. Она ведь тоже слушала. Сэйнт не находит, что ответить, недоумевающе хмурясь. — Выставил себя перед девушкой не в лучшем свете, — протягивает он, всё ещё не решаясь смотреть в его сторону. — Перед кем, прости? — взгляд становится прямым, почти жёстким. В нём мелькает что-то между чистым недоумением и нарастающей обидой. — Пита, наверное, разочарована. Перед ней бы лучше извиняться. — Ты ещё не понял, что мне всё равно на неё и её мнение? А то, что я почти открыто признал свои чувства к тебе, перед всем классом? Это тебя не волнует? — Почти... — безразлично пожимает плечами Шин, бросая на парня косой взгляд. Сэйнт смотрит на него несколько долгих секунд. И с каждой секундой глаза темнеют сильнее, веки устало опускаются. Челюсть напряжена. Его вид уже ближе к... небрежно раненому. Будто на его сердце наступили и не заметили. Задели так глубоко, что сразу и не выскажешь. Он молча кивает сам себе, медленно выдыхает через рот, отводит глаза и проходит вперёд, едва касаясь плеча Шина. Уходит быстро и без слов, не оглядываясь. Шин поворачивается, смотрит вслед уходящему Сэйнту и впервые за долгое время по-настоящему теряется. Он ждал чего угодно, но не такой реакции. Без новой попытки подойти ближе, без привычного упрямства? Парень переминается с ноги на ногу, оставаясь на том же месте, и не знает, что делать. Хмурится сильнее. Внутри остаётся неприятный осадок и ощущение, что что-то впервые пошло совсем не по его правилам. — Это что, теперь он обиделся?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!