Часть 3

Новый ученик Шиына приходил по пятницам, стабильно звоня в домофон ровно за пять минут до начала занятия — идеальный временной зазор для того, чтобы подняться на лифте, разуться, помыть руки и выложить тетрадь с учебником на стол в гостиной. Он никогда не опаздывал, но и раньше не приходил, и Бомсок подозревал, что он специально ждёт внизу, пока циферблат не покажет без пяти восемь, чтобы всегда приступать к занятию вовремя. Шиын ценил пунктуальность и, вероятно, обмолвился об этом перед первым занятием, а Гамин в свойственной ему манере воспринял его слова слишком буквально. Бедный ребёнок. В день третьего занятия Бомсок ради интереса подошёл к домофону ровно в семь пятьдесят пять, и с тех пор всегда снимал трубку в момент, когда она только начинала издавать первую трель. Довольно скоро это превратилось в своего рода ритуал. Именно Бомсок всегда был тем, кто впускал его в квартиру, как будто был его персональным проводником. Когда Бомсок увидел Гамина в первый раз, то удивился, что тот нуждается в репетиторе. Он выглядел как типичный ботаник и зубрила — таких обычно любят учителя и ни во что не ставят одноклассники. У них проблемы с социализацией и физкультурой, но никак не с оценками по основным предметам. Тем не менее, у Гамина были серьёзные проблемы с оценками абсолютно по всем предметам, кроме физкультуры. А с математикой особенно. Это уже даже нельзя было назвать проблемой — это была катастрофа мирового масштаба. Бомсок и сам никогда не любил технические предметы в школе, но настолько плохо даже он математику не понимал, хотя в последних классах стабильно балансировал на грани тройки. Самое странное во всей этой ситуации было то, что Гамин действительно много учился. И, кажется, искренне любил сам процесс. Он даже организовал учебную группу, чтобы подтянуться вместе с другими ребятами, но прогресс был малозаметным. Тем не менее, Гамин очень гордился своей группой. Когда Бомсок впервые смог уговорить его задержаться на чашку чая после занятия, Гамин рассказывал о ней с такой любовью, что ему почти стало завидно, что он в своё время ни в какой группе не состоял. Может, тоже следовало озадачиться? Аттестат вышел бы посимпатичней. В эффективности своей учебной группы Гамин не сомневался. Не просто ведь так он смог подняться на десять мест выше в рейтинге успеваемости, когда начал заниматься с другими ребятами. — И на каком ты сейчас месте? — полюбопытствовал Бомсок. — На двести девятом, — гордо улыбнулся Гамин. — Из? — Двухсот двадцати. Сухо хрюкнул в кружку и закашлялся. Шиын похлопал его по спине немного сильнее, чем требовалось, а Бомсок поспешил отвлечь Гамина, пододвинув к нему блюдце с печеньем. — Ого, это правда хороший результат! Главное не сдаваться и продолжать в том же духе. — Да, я тоже так думаю, — согласился Гамин. Сухо пришлось отлучиться в ванную, чтобы прокашляться. К счастью, Гамин не обратил внимания на его раскрасневшееся от сдерживаемого смеха лицо. Он вообще редко замечал что-то, кроме своей цели, мастерски отфильтровывая все насмешки, оскорбления и чужие сомнения. Могло показаться, что он живёт в каком-то своём мире, как в вакууме, но на самом деле он просто умел сосредоточиться на главном. Бомсока восхищала его непроницаемость. Он сам всегда был слишком уязвим для внешнего мира, и потому никогда не смог бы быть настолько снисходительным к окружающим. Гамин был удивительно светлым мальчиком. Из-за того, что он был самым поздним учеником Шиына и уходил от них практически в ночь, складывалось впечатление, что он приходит в гости, а не на урок, и его позитивная аура лишь усиливала этот эффект. Он совершенно не напрягал, органично вписываясь в интерьер их гостиной даже вечером, когда после тяжёлого учебно-рабочего дня посторонних в доме видеть совершенно не хочется. Когда занятие выпадало на день, в который Сухо был дома, он обязательно трепал Гамина по голове, проходя мимо. Если бы Шиын не выгонял его из гостиной своим строгим взглядом, тот бы сидел вместе с ними всё занятие, закинув руку Гамину на плечи. К удивлению для себя, Бомсок понимал его. Что-то такое было в Гамине, из-за чего хотелось его тискать, как щенка или котёнка, хотя он был уже взрослым парнем восемнадцати лет от роду. Разница между ними была небольшой, но всё же она была, и потому в разговоре с Бомсоком и Сухо Гамин использовал обращение "хённим" (что делало Сухо неприлично довольным), а с Шиыном — "сонсэнним". И, хотя Шиын не подавал виду, Бомсок готов был поспорить, что ему это нравится ничуть не меньше, чем Сухо. В общем, познакомившись с Гамином, они поняли, как он умудрился вызвать улыбку у всегда сдержанного Шиына. Он был очаровательным, забавным и непосредственным, непохожим на других школьников. К нему невозможно было относиться с равнодушием даже при не очень близком общении. А у них определённо был потенциал для сближения. Бомсок, впрочем, об этом не задумывался. Все его мысли так или иначе вращались вокруг Уёна, с которым он продолжал встречаться втайне от друзей. Было что-то будоражещее в том, что Уён оставался его секретом. Планируя встречи с ним, Бомсок наконец-то чувствовал себя главным героем, а не третьестепенным фоновым персонажем с парой проходных реплик. Тем самым героем, что находится в центре сюжета, и в жизни которого есть место для тайного романа, для событий, выходящих за рамки повседневной рутины, для ярких эмоций, стряхивающих скуку, как пыль с книжной полки. Героем, за которым читатель следует через повествование, и глазами которого смотрит на мир. Героем, жизнь которого не ставится на паузу, когда другие персонажи перестают с ним взаимодействовать, потому что киноглаз сфокусирован на нём, а не на них. Его линия магистральна, он находится в центре кадра. Он человек, а не функция, он ценен, его жизнь имеет значение. Уён смотрит на него. Всё это было крайне важно для Бомсока. Уён заставлял его чувствовать себя особенным. Выделял его. Хотел его. Бомсок видел это в его лисьих глазах, жадно смотревших на него из темноты. Как и полагалось тайным любовникам, они всегда встречались под покровом ночи. Это было их время с самого начала. Они познакомились поздно вечером, в полумраке караоке-бара. Переписывались по ночам на начальной стадии общения. Провели первое свидание в полупустом тёмном кинозале, взяв билеты на предпоследний сеанс фильма, с описанием которого даже не удосужились познакомиться. Это оказался ужастик про девочку, которая совершила самоубийство из-за издевательств в школе, и теперь её призрак мстил одноклассникам, заставляя их играть в мафию насмерть. Бомсок не любил фильмы ужасов, потому что ему не нравилось испытывать страх во время просмотра, но этот фильм оказался не таким уж страшным. Может быть потому, что ладонь Уёна лежала на его колене и её тепло отвлекало от происходящего на экране, не позволяя эмоционально вовлечься в чужую драму и сосредоточиться на кровавых сценах. Бомсок чувствовал внимательный взгляд на себе, и его сердце стучало так предательски громко, что Уён точно бы услышал этот взволнованный стук, если бы не истошные крики на фоне. Он смотрел выжидающе, оценивающе, и его ладонь понемногу смещалась вверх по бедру Бомсока, маскируясь под поглаживание. Возможно, он зашёл бы и дальше, если бы Бомсок не сжал его ладонь в своей. Бомсок смотрел перед собой, но чувствовал, что Уён придвинулся ближе. Его дыхание коснулось щеки, и это напугало сильнее, чем сцена хладнокровного убийства одноклассника главным хулиганом класса. Серый кирпич опускался на голову лежащего на земле школьника раз за разом, и кровавая рана на его лбу становилась всё более отвратительной с каждой секундой, но Бомсок не испытывал привычного сострадания и ужаса перед чужой жестокостью. Он нервно сжимал подлокотник свободной рукой, и мысленно считал секунды до соприкосновения. Ему одновременно хотелось избежать этого, и ускорить процесс. Его мелко трясло, будто он был застенчивым неопытным школьником, который готовился к своему первому в жизни поцелую. Это было нелепо и не соответствовало действительности. Этот поцелуй нельзя было бы назвать даже их первым, потому что Уён уже украл его в день их знакомства. И всё же Бомсок так нервничал, что ему хотелось с криком вскочить с кресла и выбежать из кинозала. Но Уён не дал ему этого сделать. Он развернул лицо Бомсока к себе, и последнее, что тот увидел перед тем, как они столкнулись губами, — голодный блеск раскосых глаз. Уёну было плевать, что они не одни. Его и в первую их встречу не остановило отсутствие приватности. Он брал, что хотел и когда хотел. И, если он ощущал потребность засунуть язык своему парню в рот, он делал это, не тратя времени на раздумья. В этот раз Бомсок не стал его отталкивать. Чужое сердце билось ему в ладонь, пока язык Уёна скользил по кромке зубов, а его пальцы сжимали челюсть — несильно, просто обозначая нежелание отпускать. Целоваться в темноте под чужие рыдания и крики было странно, но Бомсок был слишком сосредоточен на тактильных ощущениях, чтобы придавать этому значение. Он задыхался от волнения и сенсорной перегрузки, но испытывал от этого какое-то мазохистское удовольствие. Они отстранялись друг от друга на краткие мгновения, будто выныривали из моря, чтобы глотнуть воздуха, но затем снова сталкивались ртами. Поцелуи отдавали карамельным попкорном и сигаретами, и дискомфортное чувство то ли волнения, то ли страха, скручивавшего живот в течение всего дня, наконец начало понемногу отпускать Бомсока. Ему нравилось целоваться с Уёном. Нравилась его рука на бедре и напористость. Запах его одеколона. То, как он смотрел на него. В темноте его глаза казались космически чёрными, но это больше не пугало Бомсока. Из кинозала они вышли в обнимку, и пока шли до машины Уёна, Бомсок не мог перестать смущённо улыбаться. Если бы у него сейчас спросили, чем закончился фильм, он бы не ответил. Сцена убийства нечаянного свидетеля была последним, что он запомнил. Всю дорогу до дома рука Уёна покоилась на коленке Бомсока, и тот поймал себя на мысли, что начинает постепенно привыкать к этому. Вторжение в личное пространство не было для него чем-то непривычным, в конце концов, он дружил с Ан Сухо. Но, если Сухо касался его, потому что был тактильным, то Уён заявлял на него права своими прикосновениями. Это было ново для Бомсока, но не было неприятно. Они молча ехали по ночному Сеулу, из динамиков негромко играла музыка, а Бомсок смотрел в окно, наблюдая, как капли дождя оставляют косые росчерки на стекле и разноцветно переливаются, отражая огни ночного города. Когда Уён остановился возле его дома, Бомсока повернулся к нему, чтобы попрощаться, но замер. Его внезапно осенило, почему главный хулиган в "Наступила ночь" показался ему знакомым. — Знаешь, он ведь похож на тебя внешне, — удивлённо сказал Бомсок. Уён вопросительно приподнял брови. — Тот парень из фильма, который убил кирпичом своего одноклассника. — Разве? — усмехнулся Уён. — Я не заметил. Он наклонился к Бомсоку для поцелуя, и тот улыбнулся ему в губы. — Ты и не смотрел. — Было зрелище поинтереснее. — Ты нарочно это делаешь? — Делаю что? — спросил Уён, положив ладонь ему на затылок. — Смущаешь меня, — ответил Бомсок. Лисьи глаза задорно блестели, и он мысленно поблагодарил небо за то, что в темноте нельзя было разглядеть, как сильно горят его щёки. Впрочем, Уёну это было и не нужно. Он прекрасно понимал, какой эффект производит, — об этом красноречиво сообщала его самодовольная ухмылка. — Может, и нарочно, — не стал отрицать он. Бомсок поцеловал его на прощание и поднялся к себе в квартиру. Было тихо и свет нигде не горел, так что он решил, что друзья уже спят. Сняв куртку и кроссовки, он прошёл на кухню, чтобы налить себе воды. В голове на повторе прокручивались события вечера, и он не мог удержаться от того, чтобы потрогать свои припухшие губы, на которых ещё чувствовалось прикосновение Уёна. Глупая счастливая улыбка не желала сходить с лица. — Как фильм? — внезапно раздался голос за спиной. Бомсок вздрогнул от неожиданности, пролив воду мимо чашки, и резко повернулся. На пороге кухни стоял Шиын. Бомсока на мгновения накрыла паника, но потом он вспомнил, что не стал скрывать, куда идёт, просто немного исказил правду. Сказал, что давно обещал сходить на один фильм со своим однокурсником, но не предлагает ребятам составить им компанию, потому что они такое не смотрят. — Интереснее, чем я думал, — выдавил из себя Бомсок. — А ты чего не спишь? Поздно уже. — Ждал, пока ты вернёшься. Бомсок вытер образовавшуюся на столешнице лужу и отпил воды. — Всё правда хорошо, — улыбнулся Шиыну. — Иди спать. Если захочешь, завтра расскажу, как прошло. Шиын задержал на нём долгий внимательный взгляд, но всё же молча кивнул и ушёл в спальню. А Бомсок ещё какое-то время стоял на тёмной кухне, ожидая, когда сердце перестанет так сильно колотиться. От того, что Шиын так сильно беспокоился за него, внутри разливалось приятное тепло, но вместе с тем это пробуждало в нём чувство вины. Бомсок не хотел врать лучшему другу, но сказать ему правду почему-то тоже не мог. Вероятно, инстинктивно понимал, что Шиын не одобрит свидание с Уёном, но не хотел, чтобы его отговаривали. В конце концов, он был уже не маленький и мог сам решить, с кем ему встречаться и как для него будет лучше. Лгать друзьям вечно Бомсок, конечно, не собирался. Ему просто было нужно немного времени на обдумывание ситуации. Разве это не было разумно? Он пошёл в свою комнату в смешанных чувствах, но стоило ему лечь в кровать и закрыть глаза, как перед внутренним взором возник полупустой тёмный кинозал, и приятные воспоминания заглушили горький привкус вины. В конце концов, почему у него не могло быть своей маленькой тайны? *** Было в книжных магазинах что-то необъяснимо успокаивающее. Бомсок любил ходить между стеллажами и скользить пальцем по корешкам книг, рассматривать обложки, перелистывать шуршащие белые страницы и вдыхать запах типографской краски. Если бы он не был стеснён в средствах, то каждый раз уходил бы из магазина со стопкой новеньких книг, однако, пока оставалось только рассматривать их, унося с собой не больше одной книжки за месяц. Это вынуждало его каждый раз проходить через муки выбора. Какую взять в этот раз? Эту? Или ту? А если её не будет, когда он придёт в следующий раз? Какую книгу он хочет сильнее? Он хочет их все прямо сейчас. Электронные книги были дешевле и не занимали места, но Бомсок всегда был равнодушен к их практичности. Томик хотелось держать в руках, ощущать под пальцами шероховатость бумаги и твёрдость обложки, иметь возможность подчёркивать интересные цитаты и оставлять карандашные заметки на полях. Разговаривать с книгой. Фиксировать в ней отголоски своих мыслей и впечатлений, оставлять в ней частичку себя — того прежнего, которым он уже не будет, когда решит открыть эту книгу снова. Это всегда было интересно — вернуться к прочитанному произведению через несколько лет и увидеть, на что он обратил внимание в первый раз, какими мыслями поделился с книжными полями. Это было своеобразное возвращение в прошлое. Сейчас он держал в руках иллюстрированное издание "Лисьих чар" Пу Сунлина — безумно красивое и настолько же дорогое. Неразумность покупки была прямо пропорциональна её желанности. Бомсок уже читал эту книгу и даже имел её в своей мини-библиотеке в дёшевом варианте — истрёпанная бумажная обложка, тонкие серые страницы, местами плохо пропечатанные буквы. Он нашёл её на одной из станций метро и, естественно, забрал себе. Но она не шла ни в какое сравнение с той, что он сейчас держал в руках. Красивая твёрдая обложка. Удивительные иллюстрации. Гладкие белоснежные страницы. Выпуклый чёткий шрифт. К черту финансовую грамотность. Бомсок пошёл в сторону кассы. В конце концов, как сказал Джеймс Дин: "Мечтай так, будто будешь жить вечно, живи так, будто умрёшь сегодня". Конечно, ориентироваться на совет парня, погибшего в двадцать четыре года, было не самой лучшей идеей. Но Бомсоку было двадцать три, а значит, у него ещё оставалось время побыть безбашенным. Минимум год. Он встал в конец небольшой очереди, рассеянно поглядывая по сторонам. И только когда у стоящего перед ним парня спросили о способе оплаты и тот ответил "картой", до Бомсока дошло, что он всё это время стоял за Юн Гамином — мальчиком, который очень плохо учится и никогда не опаздывает. Самым очаровательным из учеников Шиына. — Гамин–а, подожди меня, — попросил Бомсок, положив ладонь ему на плечо. Наверное, нормальный человек просто позволил бы ему уйти — всё-таки, они были всего лишь знакомыми, а не друзьями, и то, что они случайно пересеклись в новом месте, не обязывало их здороваться или привлекать внимание друг друга для короткого разговора о жизни. Но Бомсоку даже не пришло в голову, что он может сделать вид, будто не заметил Гамина, только потому, что тот стоял к нему спиной. Если они пересеклись — ещё и в его любимом книжном — значит, это произошло не просто так. И проигнорировать это было бы куда страннее, чем принять. Гамин обернулся, и его губы округлились в удивлённую "о!". В глазах отобразилось мгновенное узнавание, и лицо озарилось мягкой улыбкой. Он послушно задержался на кассе, пока Бомсок оплачивал свою книгу, и вышел из книжного вместе с ним. — Не хочешь мороженого? — спросил Бомсок. — Я знаю тут одно хорошее местечко, у них такой выбор, что глаза разбегаются. — Пойдёмте, — легко согласился Гамин. Это произошло так естественно, будто они часто так делали — ходили куда-то вместе. Бомсок даже не задумался, что сейчас впервые в жизни сам предложил кому-то куда-то пойти. Не поддержал чужую инициативу, не согласился на чьё-то предложение — позвал. Вышло ли так легко, потому что Гамин был младше? Или дело было в том, что это Гамин? У него была успокаивающая энергетика. Бомсок никогда не нервничал в его присутствии, и, вероятно, поэтому ему так легко было принять спонтанное решение. Он просто знал, что не пожалеет об этом. — Вы часто тут бываете? — спросил Гамин, когда они зашли в кафе. — В книжном да, а здесь, когда появляется возможность, — улыбнулся Бомсок. — У них вкусное мороженое, и они варят кофе. Это мой личный рецепт счастья. Книги, кофе и мороженое. Смотри, у них даже лимонное есть! Какое ты хочешь? Выбирай, я угощаю. — Это как-то неловко, — смутился Гамин. — Если неловко, в следующий раз ты угостишь. Договорились? Гамин улыбнулся. — Хорошо. Я хочу шоколадное и рисовое. Бомсок отправил Гамина искать свободный столик, а сам остался заказывать мороженое и американо. И только приложив карту к терминалу, он понял, что сказал. В следующий раз. Как будто они совершенно точно встретятся вот так снова. Вдвоём. В неформальной обстановке. Как друзья. По лицу Бомсока расползлась глупая улыбка. Кассир принял её на свой счёт и улыбнулся в ответ, но Бомсок не обратил на это внимания, направившись к столику с двумя вазочками мороженого. — Кофе сейчас принесут, — сообщил он Гамину. У них завязался непринуждённый разговор. Гамин рассказал, что они с друзьями недавно ездили на встречу с другой учебной группой для обмена опытом. Поделился, что в их училище стало спокойнее, чем раньше, после того, как к ним пришла госпожа Ли и они организовали своё небольшое учебное сообщество. Как будто их усилия постепенно меняли училище Юсон изнутри, понемногу нормализовывали атмосферу, отфильтровывали прокуренный затхлый воздух. До превращения Юсон в нормальное учебное заведение ещё было далеко, но первые шаги в этом направлении были уже сделаны. Бомсок, в свою очередь, рассказал о своих университетских буднях. Поскольку Гамин мечтал поступить в университет (для него это была именно мечта, а не цель), ему было интересно, как Бомсок готовился к экзаменам и как их сдавал, как подавал документы, были ли у него какие-то свои особые способы учиться на хорошие оценки. Тот с удовольствием поделился опытом. Никто раньше не спрашивал у него совета, как у сонбэ, и это оказалось удивительно приятно. — А почему вы выбрали именно лингвистику? — спросил Гамин, когда Бомсок удовлетворил его любопытство касательно формальностей поступления. — Мне всегда хотелось знать много языков. Погружение в культуру невозможно без изучения языка. Язык — это ключ к взаимопониманию. Он открывает многие двери. — И какие языки вы изучаете? — Не считая английского, китайский и японский. Гамин издал восхищённый возглас, и Бомсок польщённо улыбнулся. — Но я, конечно, не планирую на этом останавливаться. Когда достигну приличного уровня, примусь за какой-нибудь европейский язык. Может быть, французский. Меня и язык жестов интересует на самом деле. Но не всё сразу. — У меня и с английским проблемы, — смущённо сказал Гамин. — Не могу представить, каково это — изучать сразу три языка. — Если хочешь, я могу тебе что-то объяснить. Я же преподаю английский. — Правда? — обрадовался Гамин. — Это было бы здорово! — Можешь присылать мне задания, которые не понимаешь, я поясню грамматику. Давай обменяемся контактами. Они записали номера друг друга, и после этого Бомсок наконец решил задать вопрос, который мучил его с момента столкновения в книжном. — Если не секрет, что за книгу ты купил? На лице Гамина отразилось внутреннее колебание, но он всё-таки вытащил книгу из рюкзака и протянул её Бомсоку. Вероятно, постеснялся отказать. Бомсок ожидал увидеть что-то из классики или манхву, может быть, какую-то мотивационную книгу, но точно не то, что сейчас держал в руках. "Психология и психотерапия насилия. Ребенок в кризисной ситуации", гласила обложка. Улыбка сползла с лица. Ты можешь хоть что-то сделать правильно? Удар. Бесполезный ублюдок. Удар. Будь проклят тот день, когда я решил тебя усыновить. Удар. Неудивительно, что твоя мамаша решила избавиться от тебя. Удар. Можно ли быть ещё более жалким? Удар. Спину пронзило фантомной болью, и Бомсок открыл рот, чтобы вдохнуть воздуха, но горло сдавило изнутри, и он замер с беспомощно распахнутым ртом, как пойманная на крючок рыба — стальное жало впивается в нёбо, ржавая кровь пачкает губы. Отпусти меня, — плачут стеклянные глаза. Если я не нужен тебе, отпусти. — Хённим, вы в порядке? — прозвучал обеспокоенный голос Гамина. Бомсок почувствовал осторожное прикосновение к руке. Реальность проступала фрагментами: тёплые пальцы, чёлка заборчиком, испуганные карие глаза за стёклами очков в массивной чёрной оправе. Звук перемалываемых зёрен, фоновый шум ТЦ, негромкие разговоры за соседними столиками. Обложка книги, сжимаемой в руках сильнее, чем нужно. — Зачем она тебе? — спросил Бомсок, возвращая её обратно. Гамин выглядел растерянным. Одной рукой он всё ещё касался запястья Бомсока, будто пытался убедиться, что тот не исчезнет куда-то снова. Бомсок знал, что его глаза становятся стеклянными, когда он проваливается в воспоминания, и что со стороны это выглядит жутковато — Ён-и как-то сказала ему об этом. Так что он заставил себя улыбнуться, чтобы немного разрядить обстановку. — Я правда в порядке. Просто вспомнил кое-что, со мной такое иногда бывает. Но мне правда интересно, почему ты купил эту книгу. У тебя... какие-то проблемы? Гамин убрал книгу в рюкзак. Он был непривычно серьёзен, и потому казался взрослее. — Дело в моём друге. Ему часто приходилось... сталкиваться с насилием. И до сих пор приходится. У нас не самая благополучная школа, а он не умеет драться, и это проблема. Мне казалось, что проблемы нет, потому что я почти всегда рядом и могу защитить его. Но я ошибся. Он не хочет, чтобы я защищал его. Он отталкивает меня. И я... не знаю, что мне делать. Не знаю, как показать, что он не должен сдаваться. Не должен отказываться от своей мечты из-за отца. Не должен терпеть, пока его бьют. Мама сказала, что проблема в его голове, и нужно сначала разобраться с этим. Вытащить её наружу. Я просто не хочу, чтобы он ушёл, понимаете? Не хочу, чтобы снова закрылся. Так сложно было вытащить его из панциря, добиться его дружбы, но сейчас он снова выстроил стену между нами, как будто мы вернулись к началу. Он не хочет разговаривать со мной. Не хочет на меня смотреть. Как будто винит меня в чём-то. Но я ведь... просто хочу ему помочь. Понимаете? "Бомсок—а, мы просто хотим помочь. Пожалуйста, позволь нам это сделать". "Вы не можете мне помочь! Никто не может! Вы... ничего не знаете". Гамин оторвал взгляд от столешницы, в которую смотрел на протяжении всего рассказа, и поднял глаза на Бомсока. Но блестевшая в них надежда на понимание быстро сменилась растерянностью. — Хённим? Вы что, плачете? Бомсок рассмеялся, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Знаешь, есть такое латинское выражение: "Nihil novi sub luna". Пойдём, ладно? Не могу больше сидеть. Такие вещи лучше на ходу обсуждать. Они вышли из кафе и спустились на первый этаж на эскалаторе. Бомсок чувствовал внимательный взгляд Гамина на своей щеке, но не поворачивался. Глаза всё ещё были на мокром месте, и ему не хотелось смущать его ещё сильнее. Гамин и без того, очевидно, чувствовал себя виноватым. Тёплый июльский воздух контрастировал с прохладой ТЦ. Солнце заставляло щуриться и целовало кожу горячими губами. Клумбы распространяли вокруг аромат гибискуса. Они неспешно пошли в сторону парка, и, когда спазмы наконец перестали сдавливать горло, Бомсок сказал: — В такие моменты ты чувствуешь себя особенно одиноким. Ты не веришь, что кто-то может понять тебя, разделить твой опыт. Ты просто понимаешь, что то, что с тобой происходит, — неправильно, и чувствуешь себя униженным из-за этого. Ведь не от каждого ребёнка отказываются родители. Не каждого бьют. Не каждого ненавидят. И ты не знаешь, почему это происходит именно с тобой. Почему человек, который должен быть ближе всех на свете, так сильно презирает тебя? Ты что-то делаешь не так? Чем-то провоцируешь его? Может, ты действительно какой-то бракованный? Если бы ты был нормальным ребёнком, тебя бы не использовали как боксёрскую грушу все, кому не лень. Как так получается, что над тобой издеваются и в школе, и дома? Это потому что ты слабый? Или потому что позволяешь так с собой обращаться? Потому что даже не пытаешься себя защитить из-за внутренней установки, будто не имеешь права сделать этого? Ведь, если бьют, значит ты заслужил, разве нет? А может, у тебя просто мишень на лбу. Клеймо жертвы, сообщающее окружающим, что с тобой можно плохо обращаться. Бомсок перевёл дух. Он не думал, что когда-нибудь сможет озвучить эти мысли, но Гамин производил впечатление человека, которому можно рассказать абсолютно всё и не пожалеть об этом позже. Поэтому он не заботился о фильтре, и слова лились из него сплошным необузданным потоком. Когда шесть лет назад Ён-и делилась с ним своим травматическим опытом, Бомсок не мог понять, как ей хватает сил говорить об этом. Но сейчас, когда жизнь с отцом осталась в прошлом и воспринималась им как очень долгий и чересчур реалистичный, но всё-таки просто ночной кошмар, он понимал. Должно было пройти время. Он должен был перешагнуть через этот опыт, перерасти его. Стать сильнее. Таким же сильным, как бесстрашная маленькая Ён-и. — Как вы с этим справились, хённим? — осторожно спросил Гамин. Бомсок улыбнулся. Ему вспомнилось, как Сухо ворвался в офис его отца и раскидал охранников, как какой-то Джеки Чан. И насколько серьёзен был Шиын, угрожая отцу оглаской, хотя на самом деле они даже не сняли побои. Он вспомнил, как заботлива была Ён-и, несмотря на то, что тогда он вёл себя с ней холодно. — Со мной рядом были друзья, — ответил он. — Люди, которым было не всё равно, что со мной происходит. Люди, которые не хотели меня бросать, хотя я и пытался оттолкнуть их. Я никогда не хотел их обидеть, но я был груб с ними. Мне было больно и страшно и я не хотел принимать их помощь, потому что не знал, как. Никто никогда не помогал мне раньше. Никто не заботился обо мне. Никому не было до меня дела. И поэтому я не мог понять, почему Сухо разозлился, когда узнал, что отец бьёт меня. Я не понимал, что он сердится, потому что ему больно за меня. Никому раньше не было больно за меня. Они остановились возле пруда. Солнечные лучи зажигали поверхность воды, заставляя её переливаться, будто огранённый драгоценный камень. Птицы пересвистывались в зелёных кронах деревьев и люди неспешно прогуливались по дорожкам парка, наслаждаясь погожим выходным днём. Свет заливал пространство, оставляя на всём отпечаток радости. Странно было плакать в такой чудесный день. Но чувства, которые испытывал Бомсок, были настолько сильными, что он не мог удержаться. — Не бросай своего друга, Гамин–а, — сказал он. — Я уверен, что он любит тебя и не хочет отталкивать. Просто ему сейчас сложно. Но, если ты будешь рядом, он со всем справится, вот увидишь. — Я не брошу его. Обещаю. Бомсок улыбнулся сквозь слёзы. Он всегда стеснялся плакать при свидетелях, но сейчас ему не было неловко. Возможно, потому что глаза Гамина тоже влажно блестели за стёклами очков. А может, он просто повзрослел и понял, что нет ничего стыдного в проявлении чувств. Неделю спустя Гамин написал ему, что Сэхён снова улыбается.