Часть 4

Август особенно жаркий в этом году. К вечеру жара спадает, но воздух продолжает сохранять сладковатую душную липкость. Окно в спальне открыто, простыни влажные, вентилятор мерно шумит, пытаясь произвести немного прохлады. Бомсок смотрит на Уёна сверху вниз, методично приподнимаясь и опускаясь. Волосы липнут ко лбу, дыхание тяжёлое, пот катится по спине. Уён пожирает его глазами, крепко удерживая за бёдра. — Давай бодрее, красотуля, — требует он. Бомсок ускоряется, насколько может, хотя знает, что Уёну всё равно будет недостаточно. Если ему нравится заниматься сексом неспешно, то Уён всегда гонится за удовольствием так, будто участвует в соревновании. Он жадный в постели — ему нужно быстрее, сильнее, глубже. Нужно заявить на Бомсока свои права, пометить его. Прощупать его везде, куда дотягиваются пальцы и губы. Секс с Уёном это всегда больше про войну, чем про любовь. Ультиматум. Нарушение границ. Захват территории. Капитуляция. Когда его терпение заканчивается, он меняется с Бомсоком местами, роняя того спиной на кровать. Уён начинает двигаться в нём в беспощадном темпе — так, как ему самому нравится — и Бомсоку остаётся только принять это. Комнату наполняет симфония неприличия — скрип кровати, шлепки кожи о кожу, короткие частые стоны. Но Уёну недостаточно контролировать скорость, ему нужно контролировать всё, вплоть до чужого дыхания. Он сжимает руку на горле Бомсока, перекрывая ему доступ кислорода. Он смотрит ему в глаза, и Бомсок думает, может ли Уён убить его так однажды, не рассчитав силу. Будет ли это случайностью? Уён даёт ему вдохнуть и снова сжимает руку. Его слишком много — внутри и снаружи, в этой спальне, в его жизни, но Бомсок болезненно-привязчивый, а Уён хороший дрессировщик. И к удушью в его присутствии Бомсок привыкает так же быстро, как к ночным встречам и их секретности, к безобидной, но регулярной лжи, к дыму, оставляющему горький привкус во рту и на одежде. Отношения с Уёном напоминают курение — вызывают быстрое привыкание и обещают дерьмовые последствия. Но у Бомсока всегда была склонность к деструкции, поэтому он проваливается в них стремительно, как Алиса в кроличью нору. В конце концов, свободное падение напоминает полёт — ровно до тех пор, пока твоя спина не сталкивается с дном. Бомсок летит. *** На часах — 19:55. Бомсок на автомате подходит к входной двери и тянется к трубке домофона, ни привычная трель почему-то не раздаётся. Это заставляет растерянно нахмуриться. Бомсок снова смотрит на часы — всё правильно, без пяти восемь. Гамин всегда звонит в это время, безупречно точный, как механизм. Неужели опаздывает? Бомсок растерянно улыбается, но не отходит от двери. В конце концов, может, Гамин понял, что может приходить ровно к восьми? Никто ведь не умрёт, если они с Шиыном начнут занятие на несколько минут позже. Но трель домофона не раздаётся и в восемь часов. И в пять минут девятого. В животе что-то неприятно шевелится. — Шиын—а, сколько времени на твоём телефоне? — Шесть минут девятого, — отвечает из гостиной Шиын. — Тебе не кажется это странным? Он же всегда появляется за пять минут до начала занятия. — Возможно, что-то его задержало. Автобус мог позже приехать. Не будем делать поспешных выводов, он опаздывает всего на шесть минут. Бомсок соглашается, но неприятное волнение продолжает нарастать. Спустя пятнадцать минут Гамин так и не появляется. Шиын выходит в коридор к Бомсоку. — Он бы не пропустил занятие без предупреждения. Возможно, у нас сломался домофон? — предполагает Бомсок. — Тогда он позвонил бы на телефон. — Что, если он потерял телефон? Или купил новый и не успел перенести контакты? Шиын приподнимает брови. — Думаешь, это маловероятно? Но ведь всякое бывает. — Всякое, — не спорит Шиын. — Я позвоню ему, а ты пока спустись вниз и проверь свою теорию. Ему не приходится повторять дважды. У Бомсока дерьмовое предчувствие. Он надеется увидеть растерянного Гамина возле подъезда, но уже знает, что его там нет. На часах восемь тридцать. На улице темно. Бомсок стоит возле подъезда один. Что, чёрт возьми, происходит? Бомсок заходит в их чат и начинает печатать сообщение, но отправить не успевает — на экране высвечивается звонок от Шиына. — Его тут нет, — сообщает Бомсок. — Я знаю. Он в больнице. — Что?! — Его мама пострадала. Не поднимайся, я спросил адрес, сейчас спущусь. Бомсок чувствует приступ тошноты. Он сразу понял, что что-то не так. Почему сам не позвонил Гамину? Какой же идиот. На такси они с Шиыном добираются до больницы довольно быстро. Шиын сохраняет спокойствие, но Бомсок знает, что тот переживает не меньше него. Они спрашивают у администратора, как им найти указанную палату, и бегут по лестнице на второй этаж. Когда Бомсок видит Гамина, сгорбившегося на кушетке в полумраке пустого больничного коридора, его сердце болезненно сжимается. Он многое бы отдал, чтобы никогда больше не видеть его в таком состоянии. Гамин настолько погружён в себя, что замечает их с Шиыном, только когда они подходят вплотную и Бомсок кладёт ладонь ему на плечо. — Здравствуйте. Извините, я совсем забыл, что у нас занятие сегодня. — Не извиняйся. Со скольки ты тут? — спрашивает Шиын, присаживаясь рядом. — С трёх, кажется. — Операция уже завершилась? Что сказали врачи? — Что самое страшное позади. Бомсок садится с другой стороны от Гамина и приобнимает его за плечи. Выражать поддержку словами было бессмысленно, но нужно было как-то дать ему понять, что он больше не один. Сухо точно бы обнял его, если бы был сейчас с ними. — Что произошло? — негромко спрашивает Шиын. — Это долгая история, — мрачно отвечает Гамин. — У нас есть время, — говорит Бомсок. Гамин поворачивает к нему голову, и Бомсок только сейчас понимает, что тот без очков. Без них он выглядит непривычно и кажется старше. Хотя, возможно, всё дело в выражении глаз. В них отражается ядерная смесь из чувства вины, боли и с трудом сдерживаемой ярости, желания немедленно что-то сделать и осознания, что ничего сделать нельзя. Он никак не может помочь своему самому родному человеку. От него сейчас абсолютно ничего не зависит. Всё, что он может — ждать и надеяться, что его маме станет лучше. Он ещё никогда не был настолько беспомощным, и просто не знает, как с этим справляться. Бомсок узнаёт это в его глазах — чувство абсолютного обескураживающего бессилия. Он часто видел его в зеркале раньше. — Это моя вина, — говорит Гамин. Он рассказывает, что произошло. Про нарушение комендантского часа и мамино решение перевести его в другую школу. Про попытку его друзей и учительницы помешать этому. Про то, что их встреча в кафе была бесцеремонно прервана людьми Пи Хануля — короля училища Юсон и лидера преступной банды Ёнбэк по совместительству. Про то, что это был уже второй раз, когда их учительнице угрожали расправой за то, что она пыталась изменить школьные порядки и призвать Пи Хануля к ответственности. Про то, как им снова удалось спасти госпожу Ли, но мама Гамина пострадала в процессе, закрыв её собой. — Если бы я не нарушил комендантский час... нет, если бы я вообще не пришёл в эту школу, моя мама сейчас была бы в порядке, — говорит Гамин. — Да, — отвечает Шиын. — Вместо неё сейчас в этой палате лежала бы госпожа Ли. Если бы она ещё была жива к этому моменту. Гамин сжимает кулаки. — Он должен ответить за это. Пи Хануль. Он думает, что неприкасаемый. Я покажу ему, что это не так. — С такими людьми нельзя разбираться на горячую голову. Ты должен взять себя в руки и всё хорошо продумать. Иначе сделаешь только хуже. — Давайте скинемся на киллера, — с нервным смешком предлагает Бомсок. — Закажем этого малолетнего бандита и дело с концом. Глаза Гамина удивлённо расширяются. Выражение лица Шиына становится привычно осуждающим, но Бомсока этим не провести — он видит призрак усмешки в уголках его губ. В глубине души Шиын совсем не против этой абсурдной идеи. Полчаса спустя им всё-таки удаётся уговорить Гамина отправиться домой. Шиын в своей обычной пластыресрывательной манере говорит, что его мама не выздоровеет быстрее от того, что он не спит ночами, и что будь она в сознании, точно бы не разрешила ему безвылазно сидеть под дверью её палаты. Гамину на это возразить нечего, поэтому он позволяет вывести себя из больницы. Когда они выходят на улицу, Бомсок зябко ёжится. На дворе поздний сентябрь и ночи уже довольно холодные. Он вызывается проводить Гамина до дома, потому что отправлять его сейчас куда-то одного — верх безалаберности. Но, когда они добираются до нужного жилого комплекса, Гамин задерживается возле входа, и на его лице отражается сопротивление. — Что такое? — обеспокоенно спрашивает Бомсок. Гамин не смотрит на него, ковыряя асфальт носком кроссовка. — Хённим... — Да? — Вы могли бы... остаться со мной сегодня? Пожалуйста. В квартире никого нет, и мне... я не уверен, что... — Конечно, — не задумываясь, отвечает Бомсок. — Никаких проблем, я останусь. Пойдём. Гамин благодарно улыбается, но его глаза такие печальные, что Бомсок начинает всерьёз размышлять о том, чтобы собственноручно расправиться с Пи Ханулем. Хотя киллер всё-таки будет надёжнее. Хануль много времени проводит на крыше училища Юсон — насколько просто будет снять его с соседней? Плёвое дело для снайпера. В квартире Гамина темно, пусто и тихо. Слишком пусто и тихо. Бомсоку тоже не хотелось бы оставаться тут в одиночестве. — Ты ведь ничего не ел целый день, — говорит он. — Давай я что-нибудь приготовлю? — У меня нет аппетита. — Всё равно, — настаивает Бомсок. — Тебе нужны силы, иначе как ты будешь бороться с этими гадами? Они ведь придут в школу как ни в чём не бывало. Возможно, даже будут смеяться тебе в лицо. Так что ты должен поесть и выспаться, чтобы быстрее прийти в себя и дать им отпор. Договорились? Гамин больше не спорит, и Бомсок воспринимает это как победу. Заглядывать в чужой холодильник странно, но он усилием воли отгоняет лишние мысли. Госпожа Чон точно хотела бы, чтобы кто-то позаботился о её сыне. Бомсок отправляет Гамина в душ, а сам остаётся готовить омлет и заваривать обнаруженный в кухонном шкафчике женьшеневый чай. Они ужинают в тишине. Бомсок поглядывает на Гамина исподтишка — взъерошенные полотенцем мокрые волосы, свободная домашняя футболка, мрачное бледное лицо. Он раньше не замечал, насколько бледная у Гамина кожа — будто из мрамора. Сейчас это делает его похожим на статую, и это ощущение неподвижности и холодности в нём перекликается с запустением его квартиры. Болезненный отпечаток потери лежит на всех окружающих предметах, как траурная вуаль. У Бомсока никогда не было матери, поэтому он не знает, что сейчас чувствует Гамин. Не знает, какого это — бояться потерять её. Чувствовать пустоту в сердце из-за её отсутствия. Сдерживать слёзы, глядя на её неподвижное лицо и просить небо, чтобы она не прекращала дышать, чтобы пришла в себя и вернулась к тебе. Но, глядя на Гамина, Бомсок понимает, что интенсивность этого чувства вряд ли с чем-то можно сравнить. Оно не идёт ни в какое сравнение с той тоской, с которой он привык уживаться с детства. Ведь тосковать по тому, что у тебя было, гораздо больнее, чем по тому, чего не было. Гамин благодарит его за ужин и одалживает Бомсоку свою одежду, чтобы тот тоже мог сходить в душ. Когда Бомсок заканчивает водные процедуры, Гамин уже лежит на растеленном возле кровати матрасе со сложенными на животе руками. — Я освободил вам место, — говорит он, когда Бомсок заходит в комнату. Тот скептически косится на кровать. — Как ты себе это представляешь? Я пришёл в чужой дом и отобрал у ребёнка его спальное место? — Вы же гость, а гость не может спать на полу. — Гость может всё, — сообщает Бомсок и стаскивает своё одеяло вниз. Подушка падает следом. Гамин растерянно смотрит, как он устраивается рядом с ним на матрасе, как ни в чём не бывало. — Ну что такое? — спрашивает Бомсок, всё-таки смутившись от того, что тот не перестаёт его разглядывать. Гамин отворачивается, уставившись в потолок. Бомсок закрывает глаза, уверенный, что не получит ответа, но через какое-то время он негромко говорит: — Вы правда очень похожи на него. На Сэхёна. Бомсок приоткрывает один глаз. В голове всплывает их случайная встреча в книжном, и перед внутренним взором снова встаёт обложка книги, чьё название растревожило его старые раны. Бомсок вспоминает, с каким беспокойством и нежностью Гамин рассказывал ему о своём друге. Вспоминает свои внезапные откровения, нахлынувшие слёзы и последовавшее за ними облегчение. — Поплачь, — говорит он Гамину. — Не держи в себе, станет легче. Я не буду смотреть, если тебе неловко. Он поворачивается к нему спиной для наглядности. Гамин никак не реагирует на его слова, но через какое-то время Бомсок слышит тихий прерывистый вздох. А затем ещё один. И ещё. Сердце щемит, но Бомсок не позволяет себе повернуться. Гамину не нужны ни объятья, ни слова утешения. Ему всего лишь нужно выплакаться — выпустить наружу все скопившиеся за день эмоции. Поэтому Бомсок просто не мешает ему — не шевелится и контролирует дыхание, как будто уже спит. И через какое-то время действительно проваливается в сон. Ему снится, что он сталкивает с крыши мальчика. Мальчик почему-то похож на Уёна. *** "Как вы?" — пишет Шиын. "Всё в порядке. Гамин ещё спит". "Хорошо. Сухо передаёт привет вам обоим". Бомсок отправляет смайлик сердечка и откладывает телефон в сторону. В квартире так тихо, что мысли в голове звучат оглушающе громко. Воспоминания о событиях прошлого вечера сошли на него, как лавина, похоронив под метрами отрезвляюще холодного снега. Бомсок вдруг отчётливо увидел ситуацию со стороны: он провёл ночь в чужой квартире, практически в одной постели с мальчиком, который не был ему ни братом, ни другом, ни тем более парнем. По сути их связывало только то, что Гамин раз в неделю приходил заниматься в квартиру, где Бомсок жил. Он был учеником Шиына — не Бомсока. И всё же именно Бомсок сейчас сидит в его одежде на его кухне. Бомсок согласился прийти сюда, не задумываясь ни на секунду. Бомсок первым понял, что что-то не так, когда домофон не зазвонил в 19:55. Бомсок, а не Шиын. Произошло ли это из-за того июльского разговора? Возможно, что-то кардинально изменилось между ними в тот день, просто Бомсок не придал этому значения? Или всё дело было в накопительном эффекте? В сформировавшейся привычке? Они стабильно виделись на протяжении пяти месяцев — раз в неделю, всегда в один и тот же день, в одно и тоже время. Конечно, они успели привыкнуть друг к другу, пусть их встречи и не носили личного характера. Строго говоря, Гамин встречался с Шиыном, а не с ним. Он был учеником Шиына, и, по большому счёту, с Бомсоком мог бы вообще не разговаривать и даже не пересекаться. Но они пересекались и разговаривали. Именно Бомсок был тем, кто всегда встречал Гамина на пороге, хотя в этом не было никакой необходимости. Неужели Шиын сам не мог встретить своего ученика? Конечно, мог. Но это с самого первого дня делал Бомсок. И, может быть, со стороны это и выглядело странно, но изнутри это было абсолютно естественно. Они все вели себя так, будто Гамин был их общим учеником. Даже Сухо, который едва ли когда-нибудь учился лучше самого Гамина. Он приходил к ним всем, и это было нормально. Так же нормально, как объяснять английскую грамматику в личной переписке. Бомсоку было не жалко помочь Гамину разобраться. Да, с других он брал за это деньги, а с Гамина нет. Но Гамин ему нравился, поэтому у него были привилегии — что в этом странного? Бомсок был уверен, что ничего. Всё, что он делал с момента их первой встречи, он делал не задумываясь. Когда дело касалось Гамина, всё происходило как-то само собой, естественным образом. Было естественно встречать его на пороге и предлагать задержаться на чай после занятия. Естественно распрашивать про его учебную группу. Естественно привлечь его внимание, случайно заметив в книжном, и позвать с собой в кафе. Естественно говорить с ним откровенно на серьёзные темы. Естественно помогать с английским. Естественно беспокоиться о нём и не оставлять одного в трудную минуту. Естественно согласиться лечь с ним в одной комнате, чтобы пустота большой квартиры не ощущалась так остро. Бомсок просто плыл по течению, и оно в конце концов привело его на эту кухню. В момент, когда на экране его телефона высвечивались непрочитанные сообщения от Уёна, пока он сам был одет в футболку, пахнущую Гамином. Он не мог заставить себя открыть чат. Чувство вины пожирало его заживо. Он чувствовал себя предателем, хоть и не сделал ничего плохого. И когда всё успело стать настолько сложно? — Доброе утро, — говорит вошедший на кухню Гамин. Его голос немного сиплый после сна, волосы взъерошены и на щеке отпечатался след от подушки. Бомсок смотрит на него и не может сдержать улыбку. Боже, да что с ним такое? — Доброе. Как ты себя чувствуешь? — Лучше, чем вчера. Гамин наливает себе стакан воды и садится за стол напротив Бомсока. — Я нашёл соду, так что мне удалось отстирать кровь от твоей рубашки, — сообщает тот. — Спасибо, — отвечает Гамин. — За всё. Бомсок смущённо улыбается. Взгляд Гамина настолько интенсивный, что ему приходится отвести глаза. — Никаких проблем. Чем планируешь заняться сегодня? Тот оставляет пустой стакан в сторону. — Начну с тренировки, а дальше как пойдёт. — Часто тренируешься? — Каждое утро. Брови Бомсока удивлённо подскакивают. В который раз он убеждается, что уровню самодисциплины Гамина можно только позавидовать. Лично у Бомсока кружится голова уже от самой концепции "ежедневной тренировки". И, естественно, ему любопытно на это посмотреть. Поэтому он спрашивает, будет ли Гамину мешать его присутствие. — Конечно нет, — отвечает тот. Улицу заливает солнечный свет. Бомсок для приличия делает зарядку — всё-таки, странно прийти на спортивную площадку просто чтобы пялиться на другого человека (даже если тебе официально разрешили). Он крутит шеей, плечевыми суставами и запястьями. Разминает тазобедренные суставы и колени. Делает наклоны и приседания. Части тела издают подозрительные хрусты, и Бомсок надеется, что Гамин слишком сосредоточен на своей тренировке, чтобы расслышать эту жалкую симфонию немощности. Да, Бомсок до сих пор находится со спортом в абьюзивных отношениях. Точнее, они официально разошлись сразу после школы, как только прекратились ненавистные уроки физкультуры. Но иногда спорт снова врывается в жизнь Бомсока (обычно с подачи Сухо), чтобы оставить после себя очередную травму. А иногда Бомсок сам инициирует встречу, как заправский созависимый с мазохистскими наклонностями. Вот прямо как сейчас. Пока Бомсок вяло изображает деятельность, хрустя как бумага для выпечки, Гамин демонстрирует примат духа над материей и нарушает законы гравитации. Бомсок никогда не видел ничего подобного и искренне не понимает, каким образом тот всё это вытворяет. Так что жалкие остатки его сил уходят на то, чтобы контролировать свою челюсть. В конце концов, пялиться на кого-то с отвисшей челюстью — это верх неприличия, а Бомсок всё-таки учитель, ему положено держать планку (хотя с планкой у него такие же проблемы, как с подтягиваниями). — Гамин–а, скажи честно... ты воин дракона? — спрашивает он, когда Гамин перестаёт висеть вниз головой и спускается на землю. Его пресс выглядит так, будто об него можно сломать руку при ударе (палку так точно). И после всех проделанных мозговыносящих упражнений он, кажется, даже не устал. В отличие от Бомсока, который устал, просто глядя на это. Раньше ему казалось, что Сухо — псих по части спорта, но теперь он понимает, что ошибался. Самый настоящий псих — это Юн Гамин. — Воин дракона? — переспрашивает он. — Ага. Ученик шаолиньских монахов. Реинкарнация Брюса Ли. Гамин смущённо улыбается. — Брюс Ли действительно мой кумир. Бомсок совершенно не удивлён. Он уходит готовить завтрак, оставляя Гамина завершать тренировку. А днём Гамина приходят навестить друзья — вся его учебная группа в полном составе. Быть самым старшим в комнате непривычно, но забавно. Бомсок уже многое знает об этих ребятах, но видит их впервые, так что ему интересно сравнить свои заочные представления о них с реальными образами. Но ребятам любопытно не меньше — четыре пары глаз сверлят Бомсока как направленные лучи прожектора, не позволяя уклониться от внимания. — Знакомьтесь, это Бомсок, — представляет его Гамин. Но взгляды не становятся менее вопросительными, очевидно требуя дополнительной информации. "Бомсок — кто?" Но как ответить на этот вопрос? Как ответить на него так, чтобы не казалось странным, что он находится в квартире Гамина в одиннадцать часов дня, в субботу, в домашней одежде? — Я помогаю Гамину с английским, — говорит он, и тут же мысленно хлопает себя по лбу. Почему это звучит как оправдание? И вообще, зачем он открыл рот? Это же друзья Гамина, вот пусть он сам и выкручивается с объяснениями! Четыре пары глаз бегают от Гамина к Бомсоку и обратно. Бомсок почти уверен, что слышит гудение перегреваемого процессора, идущее от их голов. Но Гамин, кажется, не считает нужным что либо объяснять. — Хотите чаю? — спрашивает Бомсок. — Да! — хором соглашаются девочки. Бомсок с радостью пользуется возможностью занять себя чем-то и повернуться к ребятам спиной. Он не уверен в адекватности выражения своего лица прямо сейчас, поэтому отвлечься на чайную церемонию отличный вариант. Его этот процесс всегда успокаивает. Ребята переговариваются между собой — их так много, что места для траурной пустоты в квартире просто не остаётся. Атмосфера теплеет, и Гамин понемногу оттаивает, Бомсок чувствует это по голосу. — Гамин–а, а у вас есть ещё чашки? — спрашивает он, заглянув в кухонный шкафчик. — Да, маме дарили сервиз, но мы его так и не распаковали. Сейчас. Они снабжают всех красивыми новыми пиалами, и Бомсок начинает разливать чай. Стульев на всех не хватает, так что мальчишки уступают их девочкам, а сами садятся на пол. Бомсок обычно чувствует себя скованно в новой компании, но друзья Гамина не напрягают его. Бомсока забавляет шутливая перепалка Джуна с Джиу. Хивон кажется немного странной, но производит приятное впечатление. А Сэхён напоминает ему Шиына. По понятным причинам Бомсок просматривается к нему внимательнее, чем к остальным. У Сэхёна глаза-тайники. Большие и раненные. Бомсок видит, что его сердце кровоточит, хотя его эмоции и спрятаны за нейтральным выражением лица. Ещё Бомсок видит, что Гамин смотрит на Сэхёна не так, как на остальных своих друзей. По-особенному. И ему кажется, что он знает, в чём причина. Почему-то это вызывает раздражение. После чая они отправляются навестить маму Гамина. И, к всеобщей радости, оказывается, что госпожа Чон недавно пришла в сознание. Её голова перебинтована, она бледна и выглядит измождённой, но её глаза открыты, и они смотрят на сына с ласковой строгостью. — Ты же не успел наделать глупостей, Гамин—а? — Мне помешали, — отвечает он, бросая взгляд на Бомсока. Тот улыбается. Потом все, кроме Гамина, выходят из палаты, чтобы дать ему провести время с матерью и не утомлять госпожу Чон. Они собираются возле автомата с закусками на первом этаже, и Бомсок наконец набирается мужества, чтобы зайти в чат с Уёном. "Красотуля, ты меня игнорируешь?" — гласит последнее сообщение. Бомсок нервно поправляет очки. "Извини, кое-что случилось, — отвечает он. — Чуть позже тебе всё расскажу". Сообщение помечается как прочитанное, и Уён начинает печатать. Внутренности сжимаются от волнения, и Бомсок медленно делает глубокий вдох. "Где ты сейчас?" И медленный выдох. "В больнице. Не переживай, со мной всё в порядке. Моя знакомая пострадала". Вдох. "Как она?" Выдох. "Уже лучше. Пришла в сознание". Вдох. "Хорошо. Пришли мне адрес". Бомсок не хочет этого делать, но у него нет объективных причин, чтобы отказать Уёну. Поэтому после небольшой заминки он выполняет его требование. Выдох. Почему он так нервничает? У него ведь нет никаких причин для стресса. Ничего страшного не происходит. Он ни в чём не виноват. Настроение портится, но он старается не подать виду. Заметив, что он больше не смотрит в телефон, ребята начинают понемногу засыпать его вопросами, и к моменту, когда Гамин спускается к ним, ему удаётся если не утолить, то по крайней мере немного унять их любопытство. Ребята окружают Гамина пёстрой толпой. Бомсок видит, что напряжение ушло из его плеч, и тоже расслабляется. Если Гамин снова нежно улыбается, значит, самое страшное позади. Когда они выходят из больницы, Бомсок замечает Уёна, курящего возле припаркованной неподалёку машины. — Гамин–а, на два слова, — зовёт Бомсок. Тот послушно отделяется от друзей, подходя к нему. — Я сегодня не смогу с тобой остаться. Ты будешь в порядке? — Да, — отвечает Гамин. — Спасибо вам за всё. И простите, что отнял у вас столько времени. — Перестань, ты ничего у меня не отнял. Я рад, что твоей маме стало лучше. Это самое главное. Лицо Гамина озаряется улыбкой. Он обнимает Бомсока так внезапно, что тот охает от неожиданности. Но его сердце тает от накатившей нежности. Гамин держит так, будто не планирует отпускать, и Бомсок смущённо улыбается, ласково поглаживая его по спине. — Всё будет хорошо, — говорит он. — Ты со всем справишься. Пи Хануль получит по заслугам. Гамин согласно угукает. Затем в ноздри просачивается удушливый запах сигаретного дыма. — Красотуля, заканчивай, — раздаётся над ухом. — Нам пора. Бомсок нехотя отстраняется от Гамина, и Уён тут же сжимает его локоть и тянет за собой. Его хватка сильнее, чем нужно, но Бомсок не жалуется. Он машет ребятам на прощание, обернувшись через плечо, и они с улыбками машут ему в ответ. Все, кроме Гамина. Его глаза серьёзны. — Куда мы едем? — спрашивает Бомсок, когда они садятся в машину. — Ко мне, — коротко отвечает Уён. По сердитому выражению его лица понятно, что разговаривать он не намерен, так что Бомсок отворачивается к окну. И делает медленный вдох.