Часть 6

Морозный воздух кусает щёки. Бомсок шмыгает носом и поправляет шарф. На автомате достаёт пачку сигарет из кармана куртки, щёлкает зажигалкой и обхватывает фильтр обветренными губами. Делает затяжку и задерживает дыхание. Смаргивает слёзы. Выдыхает. Город уже украшен к Рождеству, и воздух пропитан предвкушением праздника, но Бомсок не может разделить это пряничное настроение. Цветные огоньки, венки и фигурки оленей смазываются в общее красно-жёлто-зелёное пятно. Очки съехали вниз, срезая обзор ровно наполовину, но он не поправляет их, потому что зрение всё равно замутнено склеивающей ресницы влагой. Уголки губ предательски тянутся вниз. Бомсок резко выдыхает дым, как рассерженный дракон, и вытирает мокрые щёки тыльной стороной ладони. Несмотря на горечь обиды, рыбьей костью вставшей поперёк горла, сердится он в первую очередь на себя. В конце концов, он уже не маленький, чтобы плакать из-за того, что на него накричали. Люди ссорятся — это неизбежно. Бомсок понимает, что в этом нет ничего катастрофичного. Он до сих пор периодически ругается с Сухо, что не мешает им оставаться лучшими друзьями. Самой долгой за всю историю их дружбы была последняя ссора — она длилась целую неделю. Но причиной тому было расстояние. Если бы они увиделись, то помирились бы гораздо раньше, потому что обижаться друг на друга слишком невыносимо, а главное бессмысленно. Они ведь любят друг друга. Однако ссоры с Сухо, как и крайне редкие споры с Ён-и или Шиыном, всегда были вызваны расхождением во мнениях по какому-то вопросу. Это могла быть какая-то глупая мелочь или принципиально важная тема, но у них всегда была возможность прийти к соглашению. Они знали, в чём проблема, а главное, не хотели обижать друг друга, и поэтому либо находили компромисс, либо больше этот вопрос не затрагивали и просто двигались дальше, сделав вид, будто никакого спора не было. Но причина, по которой сердится Уён, Бомсоку неизвестна, поэтому он чувствует себя выбитым из колеи. Он ещё никогда не видел его настолько злым. Уён выглядел так, будто готов был убить кого-то. И, естественно, Бомсок не мог просто закрыть на это глаза. Ему казалось, что он сможет как-то помочь, если узнает, в чём дело. В конце концов, сложно правильно поддержать человека, если не знаешь, что его беспокоит. Поэтому он попытался разговорить его. Но Уён был не намерен ничего объяснять. Он хотел, чтобы его оставили в покое, о чём и сообщил в довольно резких выражениях. Возможно, Бомсок не принял бы это настолько близко к сердцу, если бы Уён просто повысил голос, требуя уйти. Но рядом с головой Бомсока разбился брошенный в стену стакан, и переварить это было уже гораздо сложнее. Так что Бомсок решил пойти прогуляться. Проветрить голову, выпустить эмоции. Плакать при Уёне не хотелось, но мнение прохожих его не заботило. Снег таял на щеках, глаза приклеились к выбеленному асфальту, ноги переставлялись автоматически, уводя его всё дальше от дома. В какой-то момент Бомсок сел на автобус, не отдавая себе отчёта о том, куда направляется. И только когда за окном стали мелькать знакомые дома, он понял, что оказался в районе, где живёт Гамин. Зачем-то вышел на следующей остановке, постоял неприкаянно, крутя головой по сторонам. Натянул шарф повыше, спрятал руки в карманы. Ему нужно было прийти в себя и не делать глупостей. Просто дождаться следующего автобуса и поехать дальше, а лучше перейти дорогу и вернуться назад. Бомсок понимал это. Но всё равно пошёл не к пешеходному переходу, а в сторону жилого комплекса, в котором ему довелось остаться на ночь несколько месяцев назад. Казалось, что это было в прошлой жизни, хотя на самом деле всего лишь в сентябре. Теперь Бомсок сидит на скамейке и смотрит на спортивную площадку, где Гамин обычно тренируется по утрам. Сейчас она пуста и присыпана тонким слоем снега, но ему совсем не сложно представить, как бледные руки сжимают брусья, выполняя вертикальные отжимания. Перед внутренним взором встают напряжённые мышцы. Сосредоточенное лицо. Сползающая под действием гравитации футболка, обнажающая пресс. Бомсок не знает, что более неэтично — то, что он курит на спортивной площадке, или то, что он делает это во дворе своего ученика. Ситуация неправильная со всех сторон. Его не должно быть здесь, но он не торопится уходить. Вместо этого он достаёт телефон и открывает чат с Гамином. Почти не удивляется, увидев, что тот печатает. Гамин всегда всё делает вовремя — приходит ли на занятие, пишет ли в трудную минуту. Бомсок тушит сигарету и бросает её в урну. "У меня хорошие новости, хённим", — приходит сообщение. Губы невольно растягиваются в улыбку. Заледеневшие пальцы печатают медленнее обычного, но Бомсок всё равно успевает отправить ответ прежде, чем сомнения заставляют его передумать. "Я сейчас недалеко от твоего дома. Если хочешь, можем встретиться, ты мне лично всё расскажешь". "Конечно! Вы никуда не торопитесь?" "Нет". "Тогда я буду через пятнадцать минут". Бомсок сгребает со скамейки немного снега и обтирает лицо. Зимой слёзы скрыть гораздо проще. Даже шмыгающий нос легко объяснить простудой. Так что Бомсок не переживает, что Гамин что-то заметит. В конце концов, он не Шиын, который замечает абсолютно всё. Бомсок подходит к подъезду. Каждый раз, когда дверь открывается, он внутренне подбирается, рассчитывая, что Гамин появится раньше обещанного. И каждый раз ему приходится преодолевать разочарование, завидев незнакомое лицо. Для человека, оказавшегося тут случайно, он ждёт его появления слишком сильно, и это определённо ещё менее этично, чем курение на спортивной площадке. Но Бомсок говорит себе, что ему просто интересно, о каких новостях хочет рассказать Гамин. Он любопытный человек, вот и всё. К тому же, ему надо как-то отвлечься от своих "неприятностей в раю". Наконец, дверь открывается снова, как-то медленно, будто у человека заняты руки, и ему приходится толкать её плечом или спиной. Бомсок тянет её на себя автоматически, ожидая увидеть человека с коляской или пакетами, но вместо этого видит мальчика на костылях. Изо рта вырывается удивлённый звук. Гамин улыбается блаженно, как ни в чём не бывало. — Здравствуйте, хённим. — Гамин—а, почему ты не сказал? — возмущается Бомсок, помогая ему выйти. — Я бы не стал тебя дёргать, если бы знал, что у тебя нога сломана. — Я всё равно хотел воздухом подышать. Бомсок скептически косится на его довольное лицо. — Ты в курсе, что у тебя уши краснеют, когда ты врёшь? — Это от мороза. — Врать нехорошо, Гамин–а. — Я рад вас видеть, хённим. Применение запрещённой техники дяди под номером один–один—девять. Бомсоку не остаётся ничего кроме как сдаться. Скорая помощь уже выехала. — Давай на скамейку присядем, — говорит он. — Ты тепло оделся? Не замёрзнешь? Гамин мотает головой. — Всё хорошо, мне не холодно. Не переживайте за меня. Бомсок стряхивает со скамейки оставшийся снег и помогает Гамину сесть. — Что произошло? — спрашивает он, указывая взглядом на загипсованную ногу. — Это связано с хорошими новостями, — отвечает Гамин. — Если кратко, то Пи Хануль пытался убить госпожу Ли, но мы помешали ему. И вдобавок смогли получить доказательства, что убийство О Чонхва — его рук дело. Так что он сейчас арестован. У Бомсока расширяются глаза от удивления. — Как скучно я, оказывается, живу. Это действительно прекрасная новость! Поздравляю с победой. — Спасибо, хённим. Бомсок смотрит на его порозовевшие от мороза щёки, нежную улыбку, светящиеся за стёклами очков глаза и искренне не понимает, как можно видеть всё это и умудриться поднять на него руку. — Это Хануль сломал тебе ногу? — спрашивает. — Ага. — Надеюсь, он сейчас в гипсе на всё тело? — Нет, просто в синяках. — Жалко, — вздыхает Бомсок. — Будем надеяться, что тюрьма не покажется ему курортом. — Вы очень добры, хённим, — смеётся Гамин. Бомсок улыбается. — О да, я такой. Начинает идти снег, и какое-то время они просто молча наблюдают, как жемчужная пыль сыпется с серых облаков, подсвечиваемых бледным зимним солнцем. Но потом Гамин снова поворачивает голову к Бомсоку и спрашивает: — Кстати, как вы тут оказались? Зря Бомсок надеялся, что на этот вопрос отвечать не придётся. — Были тут рядом кое-какие дела, — врёт он. — Подумал, надо тебе сообщить, мы же теперь совсем не видимся. Гамин смотрит на него так внимательно, что Бомсоку становится неловко. Вероятно, он сказал что-то глупое? Надо было иначе сформулировать? Или Гамин чувствует, что Бомсок врёт и пытается понять, зачем? Стоит ли что-то добавить? — Вас действительно там не хватает, — наконец говорит Гамин. — Вы... хорошо поживаете? Бомсок на мгновение теряется. — Да, — отвечает он после небольшой паузы. — У меня всё хорошо. Он не может расшифровать выражение глаз Гамина, и это напрягает его, но он старается не подать виду. — Как там Сэхён? — спрашивает. При упоминании друга глаза Гамина теплеют. — Учится защищать себя. — Большой прогресс, — уважительно замечает Бомсок. Гамин кивает, и расслабленная улыбка возвращается на его лицо. Удивительно, что одного имени Сэхёна оказалось достаточно, чтобы переключить его внимание. Но почему-то Бомсок не чувствует удовлетворения. В груди скребётся иррациональное раздражение, причину которого он не может себе объяснить. Они разговаривают ещё какое-то время, пока не становится слишком холодно. Затем Бомсок провожает Гамина до подъезда и, придерживая дверь за ручку, спрашивает: — Надеюсь, ты не собираешься ездить к Шиыну со сломанной ногой? — Сонсэнним обещал приехать ко мне. — Хорошо. Бомсок дожидается, пока Гамин зайдёт внутрь, и собирается уже попрощаться, но тот опережает его. — Хённим, если вдруг что-то случится... нет, если вам просто вдруг захочется пообщаться, пишите, — говорит Гамин. — Я всегда буду рад вашему сообщению. — Спасибо, Гамин—а, — растерянно отвечает Бомсок. Дверь захлопывается, и он направляется к остановке, спрятав руки в карманы. Глаза опять предательски влажнеют. Снег идёт. *** Охранник приводит Хануля в комнату для посещений. С виду всё по регламенту, но еле заметного движения головы оказывается достаточно, чтобы он вышел за дверь, оставив Хануля наедине с гостем. Деньги всё ещё правят миром. Хануль садится на стул и снимает трубку. — Здравствуй, хён, — здоровается он. — Привет, Ханур—а, — отвечает Уён. Лицо младшего брата привычно бесстрастное, но он видит задумчивую грусть в глубине его глаз, и это разжигает бушующую в груди ярость ещё сильнее. — Хочешь, я убью эту суку для тебя? — спрашивает Уён. — И всех её птенцов за компанию? — Не горячись, — говорит Хануль. — Нам больше нельзя привлекать внимание. Мы не можем позволить себе ещё одну ошибку сейчас. Уён вздыхает, сдерживая желание ударить кулаком по столу. — И что, ты предлагаешь так просто это оставить? Собираешься позволить ей выиграть? Хануль усмехается. — Зависит от того, что считать победой. Ты же не думаешь, что я здесь надолго? Уён зеркалит его ухмылку. — Хорошо. Что мне делать сейчас? — Не совершать глупостей. Не сердить отца. Пока я здесь, возьмёшь управление на себя. С новичками будь суров, но не перегибай палку. И... — Да? — Принеси цветов на могилу О Чонхва. Уён удивлённо приподнимает брови, но Хануль выглядит слишком серьёзным, чтобы можно было предположить, что это шутка. — Неужели ты жалеешь? — поражённо спрашивает Уён. Хануль кладёт трубку, не отвечая, и несколько раз стучит по столу. Охранник возвращается в комнату. Хануль слегка наклоняет голову на прощание и позволяет себя вывести. Уён провожает его глазами, всё ещё продолжая держать трубку возле уха. Похоже, Ли Хангён всё-таки выиграла. *** Бомсок откидывает голову Уёну на плечо. Они лежат в ванне. Поверхность воды покрыта пеной. На стоящем рядом столике — полупустая бутылка вина и два бокала. Рука Уёна обнимает Бомсока поперёк груди. Впервые за последние шесть лет он проводит Рождество не с друзьями, и это ощущается непривычно. Ему не хватает Ён-и, с которой они всегда вместе украшали дом. Не хватает Сухо, который делал вид, что помогает Шиыну готовить, хотя на самом деле просто домогался еды (и Шиына). Не хватает излучающего спокойствие Сокдэ, который молча и оперативно выполнял все их просьбы. Не хватает притворно серьёзного Шиына, прятавшего улыбку в уголках губ, когда Сухо обнимал его со спины. Они были его семьёй, и потому вдали от них Бомсоку остро не доставало чувства дома. Однако он знал, что дело не только в разлуке с близкими. Даже когда они отмечали праздники вместе, в глубине души он продолжал чувствовать какую-то тоскливую пустоту. Как бы это не было странно, он до сих пор периодически чувствовал себя лишним рядом с ними. И в моменты, когда они собирались все вместе, это чувство только усиливалось. Он не мог отделаться от назойливой мысли, что ребятам просто жалко его. Что не будь его здесь, ничего ровным счётом бы не изменилось. Что пора было, наконец, освободить их от своего присутствия и больше не мешать им нормально дышать. Бомсок прекрасно понимал, что он человек-проблема и всегда ею будет, и не мог не стыдиться этого. Ему не хотелось отягощать жизнь любимых людей. Не хотелось быть навязчивым. Не хотелось завидовать чужому счастью. У Шиына был Сухо, у Ён-и — Сокдэ. И у Бомсока тоже должна была быть своя личная жизнь за пределами их дружбы. Что-то, что сделало бы его чуть менее зависимым от их внимания. Чуть менее нуждающимся в их любви. Чуть менее жалким. Это было основной причиной, по которой он сошёлся с Уёном, несмотря на многочисленные "но", сопровождавшие их отношения. Бомсок не чувствовал себя лишним в его присутствии. Не чувствовал себя назойливым и нуждающимся. Уён не уставал напоминать ему, что хочет, чтобы Бомсок был рядом. Он практически удерживал его, не оставляя пространства для сомнений и двусмысленностей. И Бомсок позволял ему это, потому что не стыдился себя рядом с Уёном. В отличие от его друзей Уён не был хорошим человеком — в глубине души Бомсок прекрасно понимал это. Но именно по этой причине он его и выбрал. Он чувствовал, что не заслуживает своих друзей, чувствовал, что никогда не будет достаточно хорош для них. Но с Уёном ему не нужно было быть лучше, чем он есть. Ему не нужно было даже быть нормальным, потому что они стоили друг друга. Разве Бомсок мог бы быть с кем-то другим? Ревнивость, обидчивость, мстительность — он понимал каждое из этих чувств. Он знал, каково это — ненавидеть того, кто, как тебе кажется, пытается забрать то, что ты считаешь своим. Знал каково принимать чужие необдуманные слова на свой счёт и месяцами крутить их в голове, будто раз за разом срывая корочку с раны и не позволяя ей зажить — не потому, что хочешь этого, но потому, что не можешь остановиться. Знал, как сильно порой хочется причинить боль — всем, кто когда-то обидел. Но вернуть её в десятикратном размере. Заставить умолять о пощаде и всё равно не пощадить. Рассмеяться в лицо. Доломать. Бомсок часто представлял это в своей голове. Подобные мысли приносили ему столько же удовлетворения, сколько и страха. В глубине души он всё ещё мечтал стать тем, кто способен покарать любого, хоть и боялся, что подобная сила превратила бы его в чудовище. Уён не боялся — в этом было их главное отличие. Он мог воплотить свои навязчивые фантазии в жизнь, и это делало его более опасным, но и более честным. То, что Бомсок хоронил глубоко в себе, Уён выносил наружу. И всё же ему тоже было и больно, и страшно. За фасадом грубости и взрослости, за кривыми ухмылками и хитрыми глазами, за тяжёлыми кулаками, отправляющими противника в нокаут, прятался маленький мальчик, который хотел, чтобы им гордились, чтобы его любили, чтобы принимали таким, какой он есть, не пытаясь переделать под себя. Бомсок был уверен, что этот мальчик до сих пор жив. Как иначе объяснить, что Уён всё ещё умеет плакать? Не стань он свидетелем его слёз, вероятно, сейчас праздновал бы Рождество с друзьями, привычно чувствуя себя гостем в собственной семье. Но Бомсок стал, и из-за этого в его голове что-то перевернулось. Он никогда не думал, что ему доведётся увидеть Уёна таким уязвимым, таким человечным, таким... маленьким. Они провели вместе не одну ночь, но только в ту наконец по-настоящему сблизились. Уён был сильно пьян и рассказывал сбивчиво, но Бомсок слушал внимательно, стараясь не пропустить ни одного слова. Про автомобильную аварию, лишившую Уёна родителей в девятилетнем возрасте. Про дядю, забравшего его к себе после этой трагедии. Про двоюродного брата, который до сих пор оставался его единственным близким человеком. Про то, что они росли в атмосфере страха и отчуждённости, потому что его дядя — жестокий человек, который никогда не чурался идти на крайние меры для достижения своих целей. И легко мог избавиться и от них, если бы они дали ему повод, — как избавился от своей собственной жены. Про то, что они с братом всегда должны были быть лучшими во всём, потому что таковы были его требования. Второе место — это поражение. Неважно, в спортивном ли поединке, в рейтинге ли успеваемости. Если ты не можешь растоптать своего соперника, значит, будешь растоптан сам. Про то, как сильно дядя избил его, когда он проиграл Сухо в средней школе, и как напуган был младший брат, потому что уже видел, на что способен отец в гневе. Про то, что Уён не проиграл ни одного поединка с тех пор, даже если для этого приходилось нарушать правила и драться грязно. Он понял, победа — это единственное, что имеет значение. Неважно, каким способом она достигается. Уён не хотел, чтобы брату пришлось оплакивать и его тоже. Про то, что сейчас брат оказался в трудной ситуации, а он совсем ничем не может ему помочь, и из-за этого его рвёт на части от злости. Он чувствует себя слабым и ненавидит это больше всего на свете. Наконец алкоголь сморил его, и Уён заснул, как убитый. Он лежал головой на коленях Бомсока, а тот гладил его по волосам, переваривая услышанное. Теперь он был уверен, что их встреча в норэбане не была случайной. Бомсок смотрел на Уёна и видел в нём себя — раненого мальчика, привыкшего жить в страхе перед приёмным отцом. Мальчика, обременённого чужими ожиданиями и не имеющего права на ошибку. Мальчика, живущего в долг. Разница между ними была только в том, что Уён смог подстроиться под выдвигаемые требования. Он стал тем, кем хотел его дядя — человеком, не знающим границ. Тем, кто добивается победы любой ценой. Тем, кто всегда получает желаемое, не обременяя себя моральными принципами. Жестоким. Идущим по головам. Равнодушным к чужой боли. Но разве это была его вина? Бомсок смог выбраться из своего личного ада благодаря поддержке друзей. Он получил возможность прожить нормальную жизнь, потому что ему повезло встретить людей, которым было не всё равно. Тех, кто готов был позаботиться о нём. Тех, кто не побоялся впустить его в своё сердце. Людей, показавших ему, что такое любовь. Научивших его любить. Возможно, теперь его черёд стать таким человеком для Уёна? Пена понемногу растворяется в остывающей воде. Бомсок поворачивает голову, встречаясь с вниманием лисьих глаз. — О чём думаешь, красотуля? — спрашивает Уён. — О том, что сегодня праздник, а значит, надо загадать желание. Уён усмехается. — И чего же ты хочешь? — Того же, чего и всё, — улыбается Бомсок. — Жить долго и счастливо. Уён задумывается на мгновение. — Никогда не планировал жить долго, — говорит он. — Но счастливо можем попробовать. Бомсок ловит его губы своими. У них привкус вина, и, вероятно, поэтому поцелуй так пьянит его.