Часть 8

Winter wore me out like I was Prada

Threw up on me when the night was through

You can keep a dream in your mind

Only to find it's the hope that was killing you

Бомсок смотрит, как Сухо и Ён-и надрывают голоса в микрофоны, и испытывает дежавю. Они снова собрались в норэбане, чтобы отпраздновать день рождения Сухо, и настроение Бомсока такое же дерьмовое, как и год назад, но теперь не из-за бывшего, а из-за нынешнего парня. Время идёт, всё меняется, но личная жизнь стабильно продолжает оставаться для Бомсока источником разочарований, и, наверное, ему уже пора задуматься, почему. Конечно, Уёна можно понять. Нет ничего плохого в том, что он хочет отпраздновать годовщину отношений вместе со своей второй половиной. И, хотя Бомсок отсчитывает от другой даты, вполне закономерно, что Уён выделяет именно день, когда они познакомились, — в конце концов, в тот день они выпили на брудершафт и в первый раз поцеловались. Не всякая пара доходит до этого и на третьем свидании. То, что дата их знакомства совпадает с датой рождения Сухо, — обстоятельство, в котором Уёна никак нельзя обвинить. Бомсок всё это понимает. Однако он твёрдо уверен, что годовщина отношений — это не повод не прийти на день рождения своего лучшего друга. Да, Уён терпеть не может Сухо, и ему плевать, что у него праздник. Вполне вероятно, он действительно не понимает, почему Бомсок просто не может поздравить его по телефону и вручить подарок позднее. И, возможно, в этом правда не было бы ничего страшного, и Сухо бы даже не обиделся на Бомсока за то, что тот не пришёл отметить вместе с ними. Но дело в том, что у всякого терпения есть предел, даже у ангельского. Бомсок — самый уступчивый бойфрэнд на свете. Он носит то, что нравится Уёну. Никогда не отказывает ему в сексе, даже если не хочет им заниматься. Надевает линзы, потому что Уён как-то сказал, что без очков ему лучше. Смиренно сносит его вспышки агрессии и чрезмерную ревнивость. Проводит выходные в тех местах, которые выбирает Уён. Он даже согласился проколоть соски, потокая его фетишу, несмотря на страх перед болезненностью процедуры и смущение в целом. Проще говоря, Бомсок позволяет Уёну лепить из себя всё, что вздумается, лишь бы тот продолжал считать его красивым и желание не пропадало из его глаз, лишь бы он был в хорошем расположении духа и чувство инстинктивного страха не сжимало Бомсока в тисках в его присутствии. В их отношениях бывали периоды безмятежного благополучия, и ему просто хотелось продлить их, отсрочить момент наступления очередного кризиса. Бомсок понимал, что всегда одинаково хорошо быть не может, но всё-таки ему хотелось какой-то стабильности в отношениях. Золотой середины. С Уёном же было либо очень хорошо, либо очень плохо. И, как не печально это признавать, чаще второе. Однако Бомсок пока не планировал с ним расставаться. Ему казалось, что они ещё могут выровнять свои отношения. В конце концов, они оба взрослеют, становятся опытнее и мудрее. Если есть желание, всегда можно найти способ понять друг друга и всё исправить, решить проблему до того, как отношения испортятся слишком сильно. И всё же, даже у такого уступчивого парня, как Бомсок, были позиции, с которых он не был намерен сходить. Он мог стерпеть нарушение своих личных границ, мог простить грубость или какое-то обидное замечание в свой адрес, мог подстроиться под желания и планы Уёна. Но, когда дело касалось его друзей, он не хотел идти на компромисс. Они и так теперь почти не имели возможности видеться. Хотя бы в праздничные даты нужно было собираться вместе. Особенно в дни рождения. Возможно, Уён не стал бы так настаивать, чтобы Бомсок остался с ним, если бы это был день рождения Шиына или Ён-и. Но то, что Бомсок предпочёл праздновать день рождения Сухо, а не их годовщину, Уён воспринял как личное оскорбление. Предательство. Как будто у Бомсока спросили, кто из них двоих ему важнее, и он выбрал Сухо, а не своего парня. Но Бомсоку эта мысль казалась настолько нелепой, что он не верил, что Уён всерьёз может так думать. Он был уверен, что тот просто вредничает, потому что хочет, как обычно, всё сделать по-своему. В общем, неудивительно, что они снова поругались. Однако ссора с Уёном была не единственной причиной плохого настроения Бомсока в этот праздничный майский день. Сухо упомянул, что Гамин тоже поздравил его с днём рождения, и Бомсок воспользовался этим, чтобы задать пару "непринуждённых" вопросов о нём из "чистого любопытства". Ходит ли Гамин до сих пор к Шиыну на занятия. Всё ли спокойно в училище Юсон. Как проходит его подготовка к экзаменам. Гамин не писал ему уже несколько месяцев, и внезапная потеря связи с ним ощущалась гораздо острее, чем Бомсок мог себе представить. Он вдруг отчётливо понял, что в его жизни не хватает Гамина. Пока они общались виртуально, это было не так заметно, но, потеряв возможность не только видеться, но и разговаривать с ним, Бомсок уже не мог отрицать очевидное. Он очень долго и старательно не замечал слона в комнате, пытаясь не заходить за моральные рамки, но правда была в том, что Гамин нравился ему не просто как добрый вежливый мальчик и прилежный ученик. Можно было бы подумать, что в процессе регулярного общения их отношения незаметно переросли в дружбу. Они поддерживали друг друга в трудные моменты, им было что обсудить, они были знакомы уже год и вели личную переписку. Но радость, которую Бомсок испытывал каждый раз, когда получал новое сообщение от Гамина, была слишком сильной, чтобы его чувства к нему можно было назвать дружескими. Теперь, когда у Бомсока было время всё обдумать и взглянуть на своё общение с Гамином со стороны, это стало до смешного очевидно. Что, если Гамин именно поэтому больше не пишет ему? Потому что тоже в какой-то момент понял, что Бомсок неравнодушен к нему вовсе не в дружеском плане, и это смутило его? Бомсок начал перечитывать свою переписку с ним, чтобы проверить, дал ли он какой-то повод для прекращения общения, или это очередной приступ его паранойи и на самом деле Гамину просто некогда ему писать. В конце концов, он учится в двенадцатом классе, и ему сейчас нужно сосредоточиться на более важных вещах. Как минимум, на подготовке к поступлению в университет. Не говоря уже о том, что у него есть куда более близкие друзья, с которыми он может регулярно общаться вживую. Но, перечитав переписку, Бомсок не нашёл ничего компрометирующего. Они с Гамином были на одной волне и, очевидно, оба заинтересованы в общении. Гамин был безупречно вежлив, искренне вовлечён и всегда первым инициировал разговор. Впрочем, Бомсок был уверен, что он такой со всеми, а не только с ним. Вообразить Гамина равнодушным было попросту невозможно. Он был внимательным, эмоциональным и дружелюбным со всеми, с кем общался. Бомсоку просто повезло попасть в поле зрения Гамина, но это не делало его каким-то особенным для него. Вполне закономерно, что наступил момент, когда их общение само собой сошло на нет, потому что у каждого из них была своя жизнь, а вживую они больше не пересекались. Это было нормально. И всё-таки Бомсок чувствовал себя ужасно. Его пожирало чувство вины. Ему было невыносимо стыдно. Он вспомнил, каково это — ненавидеть себя так сильно, что хочется плакать. Ситуация, в которой он оказался, была дерьмовой, с какой стороны не посмотри. Во-первых, Бомсок состоит в отношениях, а влюбиться в кого-то, будучи в отношениях, это ничто иное, как предательство. Эмоциональная измена. Во-вторых, Гамин — школьник. И, хотя он уже совершеннолетний, а Бомсок преподаёт не в его школе, это всё равно ощущается неправильно. Преподаватели не должны влюбляться в учеников. В-третьих, у Гамина, очевидно, есть чувства к Сэхёну, и потому влюблённость Бомсока не только неэтична, но ещё и глупа. Короче говоря, он снова облажался. Ему следовало радоваться, что Гамин больше не пишет ему, потому что прекратить общение было единственной возможностью достойно выйти из сложившейся ситуации. Но Бомсок не мог радоваться. Он скучал по Гамину и продолжал ждать его сообщений. Как бы глупо и мучительно это не было. — У тебя что-то случилось? — вырывает его из задумчивости голос Шиына. — На тебе лица нет. Бомсок выдавливает из себя улыбку. — Всё нормально. Просто задумался. Шиын не выглядит убеждённым, но не настаивает на разъяснениях. Он всё ещё самый тактичный друг на свете. Усилием воли Бомсок заставляет себя сосредоточиться на текущем моменте. В конце концов, он пришёл сюда, чтобы праздновать день рождения лучшего друга, а не чтобы хандрить. Это единственное, что сейчас имеет значение. Поэтому он встаёт с диванчика, и берёт в руки свободный микрофон. Никто не знает, что будет завтра, а значит он проживёт сегодняшний день так, будто оно никогда не наступит. По заветам одного своего ровесника. *** — Хочу тебя кое с кем познакомить сегодня, — говорит Уён. — Сходи в душ и надень что-нибудь симпатичное. Выезжаем через час. — Хорошо, — послушно соглашается Бомсок. Жемчужное ожерелье контрастирует с чёрной рубашкой. Бомсок поправляет волосы и прокручивает серебряное кольцо в форме "W" на среднем пальце. Волнение зудит под кожей, как и всегда перед выходом куда-то. Он наносит одеколон на запястья и тыльную сторону шеи, последний раз смотрит в зеркало и выходит из ванной. Уён окидывает его оценивающим взглядом с ног до головы и усмехается. — Красивый, как всегда. Бомсок сдержанно улыбается. Они берут такси, и становится ясно, что Уён планирует выпить сегодня. Он называет адрес своего любимого клуба и кладёт ладонь Бомсоку на коленку. Его не заботит, что таксист может увидеть что-то в зеркале заднего вида. — С кем-то ты хочешь меня познакомить? — спрашивает Бомсок. — С одним своим хорошим другом. — Он твой друг детства? — Нет, нас свела общая сфера деятельности. Мы коллеги. — Ясно, — говорит Бомсок и отворачивается к окну. Ночной Сеул переливается яркими огнями. Неоновые вывески, многочисленные афиши, рекламные таблоиды с бегущими строками — со всех сторон раздаётся глянцевый информационный шум столичного города, пытающийся убедить тебя в том, что всё в жизни упирается в товарно-денежные отношения. Всё имеет свою цену, и, если у тебя есть деньги, тебе не о чём переживать. Ты можешь удовлетворить любое своё желание, закрыть любую потребность. Праздничная карусель жизни крутится без остановки. Тебя окружает непрекращающийся поток предложений. Бесконечная стимуляция. Поначалу это доставляет удовольствие. Затем наступает головокружение. Наконец начинает тошнить. Фантомная тошнота преследует Бомсока всё чаще в последнее время. Он чувствует себя хронически усталым и опустошённым. Его раздражает абсолютно всё, начиная с собственного отражения в зеркале и заканчивая прикосновениями Уёна. Из-за дергающегося глаза он снова начинает принимать седативное, и это немного облегчает его состояние, но со временем тревожность сменяется апатией. И невыносимая скука жизни начинает глодать его изнутри, как огромный голодный червь. Бомсок чувствует себя так, будто из него высосало всю радость, а в мире не осталось никаких цветов, кроме унылого бледно-серого, и это только усиливает его раздражение и тошноту. Музыка в клубе играет настолько громко, что её слышно даже на улице. Уён держит Бомсока за предплечье, будто тот может сбежать, и это почти смешит его (хотя бесит сильнее). Они проходят через охранников, и истошно орущая темнота поглощает их, как чёрная дыра. Трясущаяся под биты толпа вкраплениями освещается светом стробоскопов и со стороны напоминает единый организм. Бомсок не может отделаться от ощущения гадливости. Чужие запахи бьют в нос, заставляя морщиться. К счастью, Уён ведёт его в сторону приватных комнат, а значит, скоро снова будет можно нормально вдохнуть. Этот клуб — что-то вроде нейтральной территории. Компромисс, на который Уён согласился пойти после очередного упрёка в том, что он ничего о себе не рассказывает. Когда Уён привёл сюда Бомсока в первый раз, кратко представив его своим людям, всё встало на свои места. И, хотя Уён никогда не обсуждал при нём ничего, из того, что можно было бы классифицировать как признание, для себя Бомсок всё прояснил. Было бы ложью сказать, что это удивило его. В глубине души он давным давно обо всём догадался, просто до победного конца игнорировал это. Возможно, поэтому их отношения это никак не изменило. Бомсок умылся ледяной водой, посмотрел на своё бледное измождённое отражение в зеркале клубной уборной и просто двинулся дальше, как будто ничего не произошло. На следующий день Уён подарил ему жемчужное ожерелье и сам застегнул его на шее Бомсока, оставив нежный поцелуй на плече. Всё-таки забавно быть любовником гангстера — тебе достаются самые изящные и дорогие ошейники. Но ошейник есть ошейник, из чего бы он не был сделан. Бомсок скользит пальцами по крупным кремово-белоснежным бусинам и не может отделаться от мысли, что это чьи-то зубы. Интересно, могут ли они однажды разорвать ему горло? Хотя ожерелье не сдавливает шею, дышать в нём всё равно тяжелее, как будто невидимая удавка сжимается на горле — тем сильнее, чем больше он думает о том, чтобы вырваться. Поэтому Бомсок решает замереть, чтобы не навредить себе ещё больше. Когда дверь в приватную комнату захлопывается, вибрирующий в груди клубный шум так резко пропадает, что на секунду Бомсоку кажется, что он потерял слух. Что ни говори, но звукоизоляция тут правда отличная. Наверное поэтому Уён предпочитает обсуждать рабочие дела именно здесь. Комната, в которую они зашли, выглядит стандартно: диванчики, заставленный алкоголем и закусками стол, небольшая плазма на стене. При виде Уёна парни в чёрных куртках встают из-за стола и почтительно кланяются. Все, кроме одного. Его расстёгнутая ярко-рыжая ветровка выделяется на фоне тёмных цветов, преобладающих в одежде остальных собравшихся в комнате. Но это не единственный признак, отличающий его от других. Прямой взгляд хищника. Отсутствие скованности в движениях. Чёткое понимание своего места на вершине иерархии. Он улыбается и тушит сигарету в пепельнице. Затем они с Уёном жмут друг другу руки, и через несколько мгновений Бомсок уже сидит на диванчике между ними обоими. Парня в ярко-рыжей куртке зовут Гым Сондже. Подливая ему коньяк, Бомсок ловит себя на мысли, что год назад мог бы познакомиться в норэбане с ним, а не с Уёном, и всё равно оказался бы в этой комнате сегодня. В точно таком же положении. Вероятно, с таким же ожерельем на шее. Только коньяк по стаканам разливал бы в другом порядке. Сондже так похож на Уёна, что их вполне можно было бы принять за братьев, и это объясняет, почему они дружат. Уён мог близко подпустить к себе только такого же, как он сам. И Бомсок готов поспорить, что именно сейчас Сондже дорог ему, как никогда, потому что Уёну нужно как-то сублимировать чувства к брату. Заполнить пустоту, образовавшуюся на его месте. Бомсок не знает, каково это — скучать по брату (у него его никогда не было). Но тоска по человеку, зовущему тебя хёном, ему понятна. Осознавать это странно. В присутствии своего парня — вдвойне. Бомсок делает жадный глоток коньяка и морщится. Алкоголь неприятно обжигает горло, но разливается теплом внутри и отодвигает депрессивные мысли на задний план. Настроение понемногу поднимается с каждым сделанным глотком. Сондже и Уён наполняют его стакан по очереди, и это ужасно забавляет Бомсока. Он не может отделаться от мысли, что сидит рядом с зеркалом. Сондже отражает не только действия Уёна, но и его отношение. Бомсок чувствует его заинтересованность кожей — она такая же прямолинейно бесстыдная, как и заинтересованность Уёна в их первую встречу. Возможно, Бомсоку следует выпить на брудершафт и с ним тоже? Эта мысль будит в нём какое-то злорадное удовлетворение. Ему хочется громко рассмеяться и совершить что-нибудь злое, разрушительное и глупое. Что-то, о чём он будет жалеть, когда протрезвеет, но от чего получит удовольствие прямо сейчас. Если он поцелует Сондже на глазах у Уёна, тот разозлится? Или поцелуй с двойником не считается изменой? Бомсок скашивает глаза на Сондже. У него небольшой шрам на правой щеке, прямо над носогубной складкой. Когда Сондже улыбается, показываются верхние дёсны, и это придаёт его улыбке сходство со звериным оскалом. У него тоже плохое зрение, но, в отличие от Бомсока, он носит очки, а не линзы. Уён до сих пор не сказал ему, что без очков ему было бы лучше? Или Сондже можно выглядеть так, как хочется, потому что он друг? Бомсок делает ещё один глоток из своего непустеющего стакана. Уён разговаривает с Сондже так непринуждённо, как будто между ними никого нет. Только ладонь на бедре Бомсока показывает, что Уён осознает его присутствие рядом с собой. Бомсок чувствует себя предметом мебели, и это раздражает, но говорить с ними ему всё равно не о чём. Желание уйти появляется так же резко, как минуту назад — желание рассмеяться. Бомсок чувствует головокружение. Зрение ухудшается, как всегда бывает при опьянении. Кажется, он выпил сильно больше, чем нужно. Ему хочется лечь и уснуть, но он не может сделать этого здесь. — Мне нужно прилечь, — шепчет он на ухо Уёну. — Мы скоро поедем домой? — Нет, но я могу отвести тебя в отдельную комнату, хочешь? Бомсок соглашается, и Уён поднимает его с диванчика, приобнимая за талию. — До свидания, — прощается Бомсок, слегка склонив голову в сторону Сондже. — Было приятно познакомиться. — Взаимно, — усмехается тот. Сонливость одолевает так сильно, что Бомсок не оценивает обстановку комнаты, в которую его приводит Уён. Его хватает только на то, чтобы снять линзы и упасть спиной на кровать. — Никуда не уходи, красотуля, — говорит Уён. — Я скоро вернусь. Бомсок согласно мычит, и Уён выключает свет. Комната погружается в темноту, а Бомсок — в полудрёму. Ему кажется, что его слегка покачивает на волнах. Расслабленная улыбка расползается по лицу. Он наконец-то больше ни о чём не думает. Бомсок не знает, сколько времени так дрейфует в полусне, но, когда он снова открывает глаза, то понимает, что не один в комнате. По потолку пляшут тени. Приглушённый свет ночника разгоняет темноту. До ноздрей доносится запах дыма и приглушённые разговоры. Бомсок медленно садится на кровати, и перед глазами начинают мелькать цветные мушки. Поскольку эйфория успела подвыветриться, но ощущение качки не прошло, он делает вывод, что провёл в комнате не больше двух часов. За маленьким круглым столиком возле стены сидят Уён и Сондже. Между ними полупустая бутылка, этикетку которой Бомсок не может разглядеть без линз на таком расстоянии, и пепельница, наличие которой он определяет по стряхивающим пепел движениям над серединой стола. Курить в приватных комнатах, конечно, запрещено, но когда их останавливали запреты? — Пришёл в себя? — спрашивает Уён. Бомсок не видит чужих глаз и не может определить, с каким выражением они смотрят на него. Это заставляет его чувствовать себя немного потерянным. Носи он очки, как Сондже, мог бы прозреть в одно движение. Но увы. — Мне лучше, — отвечает Бомсок. — Хорошо. Тогда мы можем начать знакомиться поближе. Уён тушит сигарету и встаёт из-за столика. Его черты приобретают чёткость, когда он подходит вплотную, вставая между коленями Бомсока. Из-за слабого освещения его глаза кажутся темнее обычного, и это заставляет Бомсока чувствовать инстинктивный дискомфорт. В позе Уёна есть что-то угрожающее. Бомсоку неуютно от того, как он смотрит на него сверху вниз, нависая, и от того, как он вторгается в его личное пространство. Ещё неуютнее от того, что к ним приковано внимание Сондже, всё ещё сидящего за столиком. Но Уён как будто совсем забыл о его присутствии. Он берёт Бомсока за подбородок и обводит его губы большим пальцем. — Что ты делаешь? — шёпотом спрашивает Бомсок. — Мы же не одни сейчас. Уён криво усмехается. — Разве это в новинку для тебя? — О чём ты? — непонимающе хмурится Бомсок. Уён отпускает его подбородок и в следующее мгновение резко толкает в грудь, заставляя упасть спиной на кровать. — О твоих возлюбленных друзьях, с которыми ты так долго жил в одной квартире. Хочешь сказать, что ни разу не был их третьим? Ни за что в это не поверю. — Ты пьян и несёшь какой-то бред, — шипит Бомсок. Он пытается помешать Уёну расстегнуть свою рубашку, но это приводит лишь к тому, что ткань с треском рвётся и пуговицы разлетаются во все стороны. — Я видел, как этот Шиын смотрит на тебя. И я знаю, что Ан Сухо в твоём вкусе. Будешь отрицать? — Уён—а, пожалуйста, приди в себя. Ты выпил лишнего. — Он всегда ебёт тебя трезвым? Ну конечно, Ан Сухо же хороший мальчик. Не курит и не пьёт, даже в свой день рождения. —Ты серьёзно всё ещё злишься из-за этого? — удивляется Бомсок. — Два месяца уже прошло. И я ведь извинился тогда. Уён ухмыляется. Он сжимает запястья Бомсока так сильно, что тот не сомневается, что завтра появятся синяки. Но сейчас это меньшая из его проблем. — С чего бы мне злиться, красотуля? Между вами же никогда ничего не было, правда? Ты любишь меня. И сделаешь так, как я скажу. Потому что ты мой послушный мальчик. Не Шиына и не Сухо. Мой. Верно? Страх сворачивается в животе скользкой змеёй, и Бомсок нервно сглатывает. Тошнота накатывает с новой силой. — Верно, — эхом откликается он. — Как романтично, — раздаётся насмешливый голос Сондже. Он обходит кровать и присаживается у изголовья, склоняясь над Бомсоком с другой стороны. Вверх ногами его жутковатая улыбка ещё больше напоминает чеширскую. — Твой парень разрешил мне поиграть с тобой сегодня. Ты не против? — спрашивает он. Бомсок не отвечает. Он понимает, что это риторический вопрос. ***

I've done a lot of things wrong

Loving you being one

Бомсок неподвижно стоит под струями воды. Горячая не идёт уже минут десять, но он не замечает этого, потому что его тело ему больше не принадлежит. По крайней мере, по ощущениям. Бомсок чувствует себя тряпичным мальчиком с хрупким фарфоровым лицом. Нарисованная улыбка излучает фальшивое дружелюбие, шёлковое сердце обливается кровью. Он связан по рукам и ногам — безголосая игрушка для развлечения публики. Марионетка, которая не может двигаться, если кукловод не дёргает её за ниточки. Как иначе объяснить, что Уён делает с ним всё, что ему вздумается, не встречая полноценного сопротивления? Как объяснить, что ему всегда удаётся добиться от тела Бомсока нужной реакции? Даже если происходящее тому совсем не нравится. Разум против, но тело предаёт Бомсока — оно подчиняется только командам кукловода. Уён освоил его тело, как инструмент, и теперь мог извлекать из него правильный звук в любое время, стоило только появиться желанию сыграть. Он приучил Бомсока к своим рукам и предпочтениям, к эротичности боли и естественности удушья, к легитимности унижения. Он брал, не спрашивая разрешения, как будто имел на это право. Как будто лучше знал, чего Бомсок хочет на самом деле. Как будто его сопротивление — это часть игры, в которую они играют. Только вот марионетка — игрушка, а не игрок. У игрушки никто не будет спрашивать, устраивают ли её правила игры. Тряпичного мальчика ставят на колени, и он послушно открывает рот. Ему не обязательно знать сценарий спектакля, достаточно быть исполнительным. Слёзы блестят на его бледном фарфоровом лице. Он обхватывает губами головку члена, и пальцы Сондже сжимаются в его волосах. Уён может гордиться своим тряпичным мальчиком. Тот так хорошо считывает невербальные сигналы, что его даже не приходится словесно направлять. Шёлковый. Прикосновения пальцев оставляют следы на коже, как графит на бумаге. Невидимые нити натягиваются, приводя в движение безвольные конечности. В горле дрожит тонкий жалобный звук. Белёсые капли разбрызгиваются по впалому животу. Уён — хороший друг. Ему ничего не жалко для своего хёна. Даже самую любимую игрушку. Бомсок выключает воду и вылезает из ванны. Он принимает душ пятый раз за сутки, но всё равно чувствует себя грязным внутри. Станет ли ему легче, если он прополощет горло отбеливателем? Существует ли какой-то способ вывернуть себя наизнанку и постирать? Он ведь тряпичный, а значит, это не причинит ему вреда. Разве что лицо расколется в стиральной машине. Но оно ему теперь без надобности. От нарисованной улыбки не осталось и следа.