Часть 9

But you arrived like sunlight in the gloom

And burned off the haze when the year was still new

Keeping me going how you show up

Like July, July

And July is still coming

Бомсок функционирует на автопилоте. Со стороны может показаться, что ничего не изменилось: он ведёт онлайн-уроки, выходит в магазин за продуктами и спит с Уёном в одной кровати. Курит в окно, задумчиво разглядывая город. Принимает душ. Уён нежно целует его в висок, уходя на работу, и проявляет привычную тактильность, вечерами. Бомсок позволяет ему это. Он ведёт себя так, будто ничего не произошло. Как будто в их отношениях всё в порядке и знакомство с Сондже ничего не изменило. Как будто пустота в его душе не прогрессирует с каждым днём, грозя полностью вытеснить собой его личность. Как будто во время мытья посуды он не уделяет ножам излишне много внимания, медитативно натирая губкой острые лезвия. Как будто не открывает окно нараспашку и не забирается на подоконник с ногами, когда курит. Как будто прямо сейчас он не стоит в каком-то шаге от смерти у самого края дороги, ожидая переключения светофора. Бомсок не замечал раньше, как долго пешеходы вынуждены ждать зелёный свет. Машины проезжают так близко, что он может почувствовать движение воздуха, разрезаемого на большой скорости. Желание шагнуть вперёд почти невыносимое. Оно напоминает чесотку — стоит один раз подумать о ней, и зуд распространяется по телу быстрее, чем слухи в среде шоу-бизнеса. Руки Бомсока безвольно висят вдоль тела. Красный человечек на светофоре рябит перед глазами. Голова кружится. В ногах слабость, как будто они вот-вот перестанут его держать и он рухнет под колёса проносящейся мимо машины. У Бомсока нет намерения совершить самоубийство. В его жизни есть люди, которым он небезразличен, и он понимает, что его смерть причинит им боль. Он не хочет делать больно своим друзьям. Но Уён лишил его субъектности, как когда-то это сделал отец, и теперь любое действие Бомсока подчинено либо чужой воле, либо силе инерции. Красный сигнал светофора гипнотизирует его. Бомсок не собирается умирать, но и жить у него нет никакого желания. Он не управляет своим телом, потому что управлять куклой — это задача кукловода. Марионетка не может дёргать себя за ниточки самостоятельно. Поэтому, когда Бомсок делает шаг на проезжую часть, он делает его бессознательно — как будто что-то толкает его. Импульс, идущий изнутри. Механизм, приведённый в действие без его участия. Мотылёк летит на огонь не для того, чтобы сгореть. Яркий свет нарушает его естественную навигационную систему, вынуждая кружить вокруг себя, и в конце концов это неизбежно приводит к смертельному столкновению. Навигационная система Бомсока была сбита давным-давно. По этой причине он не мог не влететь в отношения с Уёном, хотя подсознательно с самого начала понимал, что ни к чему хорошему они не приведут. И точно так же, как он не мог обойти Уёна, не выправив свой внутренний компас, он не мог не шагнуть на красный сейчас. Из мчащейся на него машины раздаётся истошный визг клаксона. Краем сознания Бомсок понимает, что это конец, но ничего не чувствует по этому поводу. Как будто это происходит не с ним, а с персонажем игры, и у него будет возможность начать всё сначала, как только он "умрёт". В следующий раз у него точно получится нормально пройти этот уровень. Бомсок мысленно готовится к удару, но внезапно чья-то рука хватает его за шкирку и резко дёргает назад. Он сталкивается спиной с чужой грудью, и в этот момент сигналившая машина пролетает мимо — ровно там, где он стоял секунду назад. — Вы в порядке? — спрашивает голос над ухом. Бомсок поворачивает голову, и его рот удивлённо распахивается. В первое мгновение ему кажется, что это Гамин стоит за его спиной. Сердце начинает бешено колотиться, и это ощущается, как пробуждение бабочки посреди зимы. Как будто хозяева возвращаются в загородный дом, и погружённое в спячку насекомое вдруг просыпается из-за тепла, разлившегося по помещению. Бабочка хлопает крыльями, не понимая, что происходит, ещё сонная. Она не должна была проснуться так рано, но судьба распорядилась иначе, и теперь она порхает под потолком, констатируя торжество живой радости над мёртвым оцепенением, лета над зимой. Но, когда шок проходит, Бомсок понимает, что обознался. Юноша, который его спас, похож на Гамина лицом, но его внешний вид не оставляет простора для иллюзий. Во-первых, у него проколоты уши. Во-вторых, глаза у него темнее и чёлка не закрывает лоб. В-третьих, он одет в сутану. Если присмотреться повнимательнее, можно найти и другие отличия, самое очевидное из которых — разная форма губ. И всё же он так похож на Гамина в целом, что голова Бомсока начинает кружиться сильнее. — Вам плохо? — встревожено хмурится юноша. — Давайте отойдём подальше от дороги. Он помогает Бомсоку дойти до ближайшей скамейки, и тот падает на неё, как подкошенный, потому что ноги отказываются его держать. Шок от промелькнувшей перед носом смерти наконец настигает его, и мир погружается в темноту, как будто кто-то щёлкнул переключателем. Когда он открывает глаза снова, то видит над собой небо. Облака собираются тёмно-серыми складками, обещая скорый дождь. Бомсок только сейчас замечает, что на улице по-июльски душно и влажно, и он одет не по погоде. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает молодой священник. — Нужно вызвать скорую? Позвонить вашим родным? Бомсок принимает сидячее положение и отрицательно мотает головой. — Нет, мне лучше. Спасибо вам... за всё. Юноша улыбается, и его красивое лицо приобретает шкодное выражение. Бомсок всматривается в его черты и думает, что тот похож скорее на айдола, чем на священника. Не то чтобы он сильно разбирался в католических священниках, но даже его скудных познаний в области христианства хватает, чтобы понять, что юноша выглядит нетипично для своей профессии. В другой день Бомсок скорее всего не стал бы задавать столь бестактный вопрос, но сегодня он просто не в состоянии переживать ещё и о вежливости. — Простите, но вы действительно священник? Или это какой-то косплей? — спрашивает он. Не переставая хитро улыбаться, юноша складывает ладони в молитвенном жесте и слегка склоняет голову. — Отец Йохан к вашим услугам. — Вы не шутите? — Ни в коем случае. Бомсок смотрит на него недоверчиво и, кажется, это ужасно смешит юного священника. Он садится рядом с ним на скамейку, и Бомсок решается задать ещё один вопрос. — Что у вас за акцент? Я вижу, что вы кореец, но вы говорите немного... — Я десять лет прожил в Италии, — отвечает Йохан. — Ого. Свободно владеете итальянским? — Certo. Губы Бомсока вздрагивают в намёке на улыбку. — Простите, что пристаю к вам с вопросами. Я, наверное, задерживаю вас? Вы и так потратили на меня много времени. — Всё в порядке, — улыбается Йохан. — Я рад, что вы начали проявлять любопытство. Когда мы стояли на светофоре, вы были похожи на живого мертвеца. Вы уверены, что вам не нужен врач? — Уверен. Дело не в физическом недуге. Признание вылетает изо рта так легко, что Бомсок даже не сразу понимает, что сказал. Ему бы никогда не пришло в голову сознательно открыться человеку, которого он видит впервые в жизни, но у отца Йохана такая располагающая аура, что говорить с ним откровенно не кажется чем-то странным. В конце концов, он священник. Бомсок видел в кино, что у католиков принято исповедоваться священнику. Что-то вроде бесплатного сеанса у психолога, только между вами решётка, и в проблемах обвиняются не родители, а демоны. — Возможно, вам станет легче, если вы поделитесь проблемой со мной, — говорит Йохан. Бомсок хмыкает. — Не поймите меня неправильно, но, если я расскажу, проблем у меня станет только больше. Я вообще не уверен, что мне сейчас можно с вами разговаривать. Взгляд Йохана серьёзнеет. Бомсок отворачивается, но внимание юного священника жжёт ему щёку, как клеймо. В небе раздаётся раскат грома. — Скоро пойдёт дождь, — говорит Йохан, вставая со скамейки. — Церковь, в которой я служу, находится здесь неподалёку. Не хотите пойти со мной? — Зачем? — растерянно спрашивает Бомсок. — Вы наверняка слышали про тайну исповеди. Вы можете облегчить душу и при этом не беспокоиться, что кто-то узнает о рассказанном вами. — Дневное слово слышит птица, ночное слово слышит мышь. — Не в доме Божьем. На асфальт падают первые капли дождя. Йохан протягивает Бомсоку руку, и тот хватается за неё, позволяя поднять себя со скамейки. Не будь молодой священник похож на Гамина, он бы скорее всего не согласился пойти с ним. Но Бомсоку сложно отказать человеку с таким лицом. Тем более, Йохан спас ему жизнь. Может, у него получится сделать её чуть более сносной? Они не разговаривают по дороге, но тишина не кажется дискомфортной. Бомсок периодически скашивает глаза на Йохана, рассматривая его красивый профиль и серебряную серёжку с изображением креста в ухе. Разве у священника могут быть проколоты уши? Бомсоку хочется спросить, но неловко, поэтому он не озвучивает вопрос. Однако он, видимо, не первый, кого это интересует, потому что Йохан говорит: — В Новом Завете нет запрета на ношение серёжек. — Даже для мужчин? — Даже для мужчин. Это никак не препятствует моей вере. Они ещё какое-то время идут молча, пока Бомсок не спрашивает снова. — Падре, если не секрет... — Мне двадцать. Бомсок смотрит на Йохана удивлённо. — Вы умеете читать мысли? — спрашивает он. Йохан смеётся. — Нет, просто эти вопросы обычно волнуют людей в первую очередь. Затем обычно спрашивают, почему я решил стать священником. — И почему же? — Потому что когда мой приёмный отец оставил меня умирать, Отец небесный пришёл мне на помощь. Глаза у Йохана тёмные, но тёплые, как угольки. Они смотрят на Бомсока весело и серьёзно одновременно, и Бомсок думает, что всё это очень странно. Юный священник всего на год старше Гамина — совсем ещё мальчик. Но почему-то Бомсок чувствует робость, когда тот смотрит на него так пристально. Как будто это Бомсок звал бы его хёном в более неформальной обстановке, а не наоборот. — Получается, вы тоже сирота, святой отец. Мне начинает казаться, что мы встретились не случайно. — Конечно нет, — улыбается Йохан. — Вам ведь нужна была помощь. Бомсок сдерживает скептический смешок. Они подходят к церкви, и Йохан крестится, почтительно склоняя голову. Бомсок замирает возле лестницы, вдруг чувствуя сомнение. Зачем он здесь? Он ведь не верит в Бога и даже не крещен. Он поддался обаянию молодого священника, но это была минута слабости, не более. Заходить внутрь нет никакого смысла. — Что такое? — спрашивает Йохан, заметив его колебание. — Не поймите меня неправильно, но... Договорить Бомсок не успевает. Раздаётся мощный раскат грома, и дождь, слабо моросивший последние пятнадцать минут, вдруг переходит в проливной ливень. — Заходите быстрее, — призывно машет рукой Йохан. — У вас всё равно нет зонта. Переждёте внутри. Бомсок решает не спорить. В церкви пахнет чем-то незнакомым, но умиротворяющим. Бомсок идёт вслед за Йоханом между скамеек, с любопытством осматриваясь по сторонам. Он никогда раньше не был в церкви и не думал, что когда-нибудь здесь окажется. Йохан выводит его к исповедальне, со стороны напоминающей шкаф, и отдергивает алую шторку, приглашая зайти внутрь. Бомсок оглядывается, как будто кто-то действительно может следить за ним, но церковь почти пуста, только несколько христиан тихо молятся, сидя на скамейках в отдалении друг от друга. Бомсок заходит в исповедальню, и Йохан задёргивает шторку, вскоре появляясь за перегородкой справа от него. Бомсок чувствует волнение. Ему кажется, что он не имеет права здесь находиться. Но, как ни странно, желания уйти он не испытывает. — Я не знаю, с чего начать, — говорит Бомсок. — Начните с имени. Вы ведь так и не представились. — Это важно? — Да. Я ведь буду молиться за вас, мне нужно знать, за кого просить. — Извините, это было невежливо с моей стороны. Конечно, я должен представиться. Меня зовут О Бомсок. — Приятно познакомиться, Бомсок-сси. — Взаимно, святой отец. Он замолкает, собираясь с мыслями. Йохан не торопит его. Трудно понять, в чём причина боли, на стадии, когда она уже перешла в хроническую. Бомсок так привык чувствовать себя плохо, что уже просто не может вспомнить, было ли когда-то иначе. — Я чувствую себя расколотым, — наконец говорит он. Со мной произошло... кое-что плохое. Но я не могу об этом рассказать, потому что это сделал человек, с которым я состою в отношениях. И формально ничего не было. Я ведь не оказал сопротивления. Сделал, как мне сказали. Но мне было очень страшно, понимаете? Потому что я знаю, что он... способен на плохие вещи. И мне казалось, что будет только хуже, если я буду сопротивляться. Казалось, что я не имею права ему отказать. Но сейчас мне очень погано. Мне так гадко и стыдно, что... — голос Бомсока срывается, и ему приходится замолчать, чтобы не разрыдаться в голос. Подступившие слёзы душат его. Их так много — невыплаканных, горьких, слишком долго сдерживаемых слёз, что ему трудно не захлебнуться ими. Они льются сплошным потоком, как ливень за стенами церкви, и, когда раздаётся очередной мощный раскат грома, Бомсоку кажется, что снаружи кто-то транслирует его эмоции через громкоговоритель. — Иоанн Богослов писал, что в любви нет страха, — внезапно говорит Йохан. — Совершенная любовь прогоняет его, потому что страх связан с наказанием, и кто боится, тот еще не достиг совершенства в любви. Бомсок всхлипывает и вытирает глаза рукавом, а Йохан продолжает: — У апостола Павла сказано, что любовь не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Если отношения причиняют вам вряд, значит, в них нет любви. Насколько я знаю, сейчас это принято называть абьюзом. Бомсок внезапно начинает смеяться. — Не думали о том, чтобы подрабатывать психологом, святой отец? — Врачевание души — одна из задач священника. — В последнее время мне кажется, что у меня нет души, — говорит Бомсок. — Что я просто тело. Кукла, полая изнутри. Марионетка. Я не живу на самом деле, просто существую. Выполняю определённый набор действий, чтобы поддерживать видимость, что я нормальный человек, но это не так. На самом деле я мёртвый внутри. Во мне ничего не осталось. Ни-че-го. Совсем. И я не уверен, что есть какой-то смысл... продолжать это. У Бомсока дрожат губы. Он чувствует себя жалким и слабым и ненавидит себя за это. Но признаваться в полутьме, когда собеседник не видит твоего лица и сам почти полностью скрыт за перегородкой действительно легче. Не менее важно и то, что они с Йоханом близко не знакомы. Озвучить наболевшее Шиыну или Сухо Бомсок не согласился бы и под дулом пистолета. Вероятно, он когда-нибудь расскажет об этом Ён-и за бутылкой соджу, но это произойдёт не скоро. — Вы поэтому шагнули под машину? — спрашивает Йохан. — Я не знаю. — Не знаете, хотите ли умереть? — Не знаю, хочу ли жить. Так, как сейчас, не хочу точно. Но будет ли когда-нибудь по-другому? — Конечно, — отвечает Йохан. — Всё течёт, всё меняется. — В моей жизни кое-что всегда остаётся неизменным. — Что именно, Бомсок-сси? Бомсок тяжело вздыхает. — Чувство, что я лишний. Оно было со мной, сколько я себя помню. В детском доме. В приёмной семье. В школе. Среди друзей. В университете. Даже наедине с собой я больше не чувствую себя уместным. Я не нужен никому. Мне казалось, что я нужен ему, и это заставляло меня оставаться рядом всё это время, но теперь я понимаю, что он видит во мне только игрушку, симпатичный аксессуар, которым приятно обладать и можно похвастаться перед друзьями. И я... мне кажется, я понимаю, почему это происходит. Во мне действительно нет ничего примечательного. Ничего такого, за что меня можно было бы любить. Мне казалось раньше, что я не заслуживаю подобного отношения, что это несправедливо, но теперь мне кажется, что это моя вина. Возможно, моя жизнь... действительно не стоит ни гроша. — Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? — подаёт голос Йохан. — И ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове все сочтены. Не бойтесь: вы дороже многих малых птиц. — Снова цитата? — хмыкает Бомсок. — Снова. Вы думаете, что ваша жизнь не имеет значения, но на свете есть Тот, кто даровал вам её. Тот, кто любит вас всеобъемлюще, как своё чадо, и страдает о вас, когда вам больно. Тот, кто вывел меня на вас, чтобы вы не успели совершить непоправимую ошибку. — Если он любит меня, почему не предотвратил того, что произошло со мной? — Потому что Он не управляет людьми, как бездушными куклами. Он наделил нас свободой воли, и каждый из нас стоит перед выбором — приблизить себя к Нему своими действиями или же лишить себя возможности соединиться с Ним в вечной жизни. Вы же не думаете, что вред, который был причинён вам, будет забыт Им? Если человек, обидевший вас, не раскается и не искупит вину, он будет наказан десятикратно. — Вы действительно верите в это? — спрашивает Бомсок. — Верю. — И чувствуете... что он любит вас? — Чувствую. Бомсок задумчиво теребит рукав своей толстовки. Его глаза снова влажнеют и он прерывисто вздыхает. — Святой отец, если не секрет... в какой момент вы начали чувствовать его любовь? — Когда приёмный отец, который, как мне казалось, увёз нас с братом в Италию, чтобы подарить нам лучшую жизнь, вырезал мне почку и выбросил из машины, оставив умирать на пустынной дороге, — отвечает Йохан. — Мне было десять, я плакал от боли и страха, истекая кровью на земле. Я был совсем один — брошенный, лишённый последней надежды — и не сомневался, что умру. Но тут на меня вышел священник. Он вылечил меня и приютил, помог освоить язык, открыл мне Слово Божье. И я понял тогда, что никогда не был один на самом деле. Даже в самый худший день в своей жизни, когда мне казалось, что этот мир ненавидит меня и надежды на спасение нет, Он был рядом со мной. Он спас меня. И не было ни дня с тех пор, чтобы я не чувствовал Его любви. — Мне так жаль, — шепчет Бомсок. — Не сомневайтесь в Его любви, Бомсок-сси, — говорит Йохан. — Мы с вами не просто так встретились сегодня. На минуту между ними воцаряется тишина. — Спасибо, святой отец, — наконец подаёт голос Бомсок. — Вы были правы, мне действительно стало легче. Они выходят из исповедальни, и Бомсок понимает по глазам Йохана, что тот тоже плакал. Он невольно вспоминает Гамина, и сердце болезненно щемит. — Надеюсь, вы не собираетесь оставаться рядом с человеком, который причинил вам боль? — спрашивает Йохан. — Вам же есть, куда пойти? Если нет, мы можем вас приютить. Бомсок чувствует, как губы расползаются в улыбку, и это ощущается так непривычно, что ему хочется их потрогать, чтобы убедиться в реальности происходящего. — Спасибо за предложение. Мне есть куда пойти. — Хорошо, — говорит Йохан. Он провожает Бомсока до двери. Снаружи никаких признаков непогоды — дождь уже успел закончиться, и солнце светит с прояснившегося неба. Бомсок спускается с лестницы и оборачивается на Йохана. — Надеюсь, мы ещё увидимся, — говорит он. Йохан улыбается. — Приходите снова. Наши двери всегда открыты для заблудших душ. Бомсок низко кланяется. ***

В моих планах на лето

Бросить тебя и сигареты

— Я сплю или ты действительно сейчас улыбаешься? — спрашивает Уён. — Спишь, — отвечает Бомсок и делает глоток кофе. Уён усмехается. — Значит, это хороший сон. Надеюсь, будильник не прозвенит сегодня. — Я тоже на это надеюсь. Они сидят за столом на кухне, и тишина между ними впервые за долгое время кажется уютной, а не гнетущей. Перед уходом Уён целует Бомсока в губы, и тот не отворачивается в последний момент, как делал всю последнюю неделю. Уён довольно улыбается и обещает вернуться пораньше сегодня. Бомсок говорит "хорошо" и машет ему на прощание, как послушная любящая домохозяйка-жена. Дверь закрывается с характерным щелчком. Выждав десять минут на случай, если Уён что-то забыл, Бомсок облегчённо выдыхает и подходит к гардеробу. Достаёт свой чемодан, завозит его в комнату и начинает собирать вещи. Управляется он быстро, хотя и жил с Уёном довольно долго. Перед тем, как покинуть квартиру, он оставляет на кухонном столе краткую записку, жемчужное ожерелье и пачку сигарет с зажигалкой. Когда входная дверь защёлкивается, ему кажется, что она обрезает невидимые нити за его спиной. Он стряхивает их с рук, как налипшую паутину, и идёт в сторону лифта. На улице солнечный июль. Бомсок направляется к остановке, и яркие лучи оставляют тёплые прикосновения на его щеках, как будто кто-то ласково держит его лицо в ладонях. Колёсики чемодана шуршат по асфальту, предвещая начало нового этапа в его жизни, и приятное волнение зудит под кожей. Дышится легче.