Часть 12

Гамин испытывает дежавю. Он снова сидит на кушетке в больничном коридоре и ждёт новостей из операционной. И, хотя в этот раз на нём белая футболка, а не рубашка, она точно так же испачкана кровью любимого человека. Разница лишь в том, что виноватый в произошедшем сейчас сидит рядом с ним и ждёт врачебного вердикта с не меньшим напряжением, чем он. Не странно ли? — Я надеюсь, ты понимаешь, что я не ломаю тебе шею исключительно из уважения к медицинскому персоналу, — говорит Гамин, разглядывая свои разбитые костяшки. — Жалко тратить их время на человека вроде тебя. Но, если они не смогут его спасти... я прямо здесь тебя убью. — Если бы ты не лез не в своё дело, с ним сейчас всё было бы в порядке, — глухо отвечает Уён. Кулаки сжимаются непроизвольно. Гнев пенится, как шампанское, готовый вот-вот перелиться через край. Гамин задерживает дыхание. — Это моё дело. Бомсок встречается со мной. Уён фыркает. — Сколько, день? Мы с ним встречались год. Он жил в моей квартире. Спал со мной в одной кровати. Стонал на моём члене. Хочешь сказать, что вы с ним разок сходили на свидание, и это стирает всё, что было между нами? Делает его твоим? — Целый год, — повторяет Гамин. — И что ты успел сделать за это время? Он был несчастен с тобой. Смех Уёна звучит странно, будто колючая проволока царапает ему горло изнутри. — Люди вроде нас не умеют быть счастливыми, — говорит он. — Разрушение — это всё, что мы умеем. Единственное наше с ним отличие состоит в том, что Бомсок предпочитает разрушать себя. Гамин поворачивает голову и пристально смотрит на Уёна. Тот сейчас похож на хищника, загнанного в угол, — за острыми зубами и полным злобы взглядом прячется страх. Плечи ссутулены. Отчаяние окутывает его дымным облаком. Гамин чувствует, как оно горчит на языке. Он не хочет понимать Уёна, но чёрствость никогда не была ему свойственна. Поэтому он говорит: — Это не так. Однако Уён не догадывается, к какой части его заявления относится эта реплика, и трактует её по-своему. — Будешь отрицать очевидное? — хмыкает он. — Очевидное из нас двоих отрицаешь только ты, — спокойно отвечает Гамин. — Тяга к саморазрушению — это то немногое, что делает вас похожими. Потому что на самом деле ты тоже разрушаешь себя. Просто другими способами. Уён меняется в лице. Он выглядит как человек, которому влепили пощёчину — ошарашенный взгляд, покрасневшая кожа, стыдливое унижение в глазах мешается с медленно закипающей яростью. "Как ты смеешь знать такое обо мне? — кричат его глаза. — Даже я сам о себе такого не знаю". Не хочу знать. Гамин смотрит на Уёна в упор и испытывает что-то среднее между жалостью и презрением. Он мог бы переломать ему кости и протереть им пол в больничном коридоре, мог бы превратить его лицо в кровавое месиво. Но правда, которую он озвучивает, наносит более глубокую рану, жалит уязвимое нутро наконечником отравленной стрелы. Яд стремительно растекается по венам, достигает сердца. Гамин смотрит Уёну в глаза и видит отблеск понимания: он наказал себя сам, своими собственными руками. Всё это время он разрушал только себя и в конечном итоге остался ни с чем. Брошенный. Опустошённый. Съедаемый сожалениями. И сколько бы он не отрицал очевидное, сколько бы не перекладывал ответственность и не обвинял других в собственных ошибках, в глубине души он знает, что это всё исключительно его вина. И ему с этим жить. Ожидание немилосердно растягивает время. Гамин смотрит в пол, и ему кажется, что с момента, как они доставили Бомсока в больницу, прошла уже целая вечность. И, хотя он не позволяет себе думать о неблагополучном исходе, ему всё равно страшно до тошноты. А ещё противно — от самого себя. Какой смысл быть мастером боевых искусств, если ты не можешь защитить близкого человека? Он не смог уберечь свою маму, хотя находился всего в двух метрах от неё, когда она самоотверженно закрыла собой госпожу Ли. Он не смог уберечь Бомсока, хотя держал его за руку. И оба раза он был виноват в произошедшем. Косвенно, но виноват. Ведь, если бы он не перешёл в училище Юсон, мама никогда бы не пересеклась с членами банды Ёнбэк. И, если бы он не предложил Бомсоку встречаться и не позвал его на свидание, тот бы сейчас лежал в своей кровати, а не на операционном столе. Когда хирург выходит в коридор, Гамин подскакивает с кушетки одновременно с Уёном. Он впивается во врача глазами, пытаясь быстрее получить ответ по невербальным сигналам, но выражение его лица непроницаемо, и Гамин задерживает дыхание. Стук собственного сердца оглушает. Страх скручивает внутренности. Весь мир сужается до размеров двери в операционную — безликого прямоугольника, скрывающего самое важное. Но вот хирург сообщает, что операция завершилась благополучно, и затянутая на шее Гамина невидимая удавка наконец развязывается. Он закрывает глаза и делает вдох. Облегчение такое сильное, что у него подкашиваются ноги, и он снова садится на кушетку, чтобы не рухнуть на пол. Информация про то, что об инциденте уже сообщили полиции, и им с Уёном нужно будет дать свидетельские показания, проходит сквозь Гамина, не вызывая у него никакого отклика. Сейчас это не имеет никакого значения для него. Он пишет маме, что останется на ночь у друга, а затем открывает контакт Шиына. Стыд обжигает кожу. Гамин чувствует себя так, будто предал их с Сухо доверие, но не сообщить о случившемся он не имеет права. Поэтому он берёт себя в руки и нажимает на иконку звонка. Шиын отвечает практически сразу, как будто ждал, что он позвонит, и это лишь усугубляет его чувство вины. — Привет, Гамин—а. У вас всё хорошо? Уже поздно, когда планируете вернуться? Гамин ловит взгляд Уёна. Тот смотрит на него насмешливо — маска снова сидит на нём, как влитая. Лисьи глаза не знают жалости. Отблеск любопытства в них холодный и острый, как лезвие клинка, и столь же жадный до крови. Гамин чувствует, что снова начинает закипать, и отворачивается. — Случилось кое-что плохое, но самое страшное уже позади, — говорит он Шиыну. — Бомсок... будет в порядке. Я пришлю вам адрес больницы. Вернусь из полицейского участка и лично всё объясню. Это не телефонный разговор. Простите меня. — Ты цел? — Да. — Присылай адрес. Шиын отключается, явно не желая тратить время впустую, и Гамин отправляет ему сообщение. Сейчас он как никогда благодарен немногословности и сдержанности Шиына. У него слишком много своих эмоций, чтобы справляться ещё и с чужими. Он встаёт с кушетки и направляется к выходу. Уён молча идёт за ним, и от этого злость вибрирует в Гамине всё сильнее с каждым шагом. Страх за Бомсока улёгся, и ярость снова побежала по венам — раскалённая, как лава. — Собираешься врать? — спрашивает он, когда они спускаются на первый этаж. Полицейский уже в холе, расспрашивает девушку за стойкой регистратуры. Бросив взгляд в сторону лестницы, он цепляется взглядом за Гамина, и, коротко поблагодарив девушку, направляется в их сторону. Гамин вспоминает, что у него вся футболка в крови, и ему становится неуютно. Он смотрит Уёну в глаза, и тот криво усмехается. — Собираюсь рассказать свою версию событий. — Одно и то же, — говорит Гамин себе под нос. Уён игнорирует его бормотание, здороваясь с подошедшим полицейским. Тот слегка склоняет голову в ответ и просит их поехать с ним в участок для дачи показаний. Уён с готовностью соглашается, и Гамин сжимает зубы от его нарочито-приторной вежливости. Уён ведёт себя так, будто действительно всего лишь свидетель преступления, а не его виновник, и держать себя в руках рядом с ним с каждой минутой становится всё труднее. Такая ли плохая идея просто задушить его, не дожидаясь суда? Будет ли вообще суд? Что Уён собирается сказать? Как будет выкручиваться? Почему он так спокоен? Рассчитывает на свои связи в полиции? Гамин садится на заднее сидение полицейской машины и прислоняется горячим лбом к холодному стеклу. Усталость наваливается резко, давит на плечи, как валун. Адреналин спадает, и последствия драки дают о себе знать: он начинает чувствовать все ушибы и ссадины, оставленные на его теле людьми Уёна. Накопившееся напряжение переходит в тремор. Металлический привкус во рту вызывает тошноту. Футболка, успевшая покрыться бурой коркой, неприятно липнет к телу. Гамин закрывает глаза и сосредотачивается на дыхании, чтобы немного успокоиться. Он не замечает, как проваливается в полудрёму, и приходит в себя только тогда, когда кто-то начинает трясти его за плечо. Проморгавшись, Гамин видит в окно, что они уже доехали до участка. — Вы нормально себя чувствуете? — спрашивает следователь. — Сможете дать показания? — Да, — отзывается он слегка заторможенно. Гамин чувствует себя паршиво, но не может позволить Уёну ввести полицию в заблуждение. Он обязан рассказать, как всё было на самом деле. Однако следователь, вопреки его возражениям, решает сначала опросить Уёна. — Присядьте. Выпейте воды, — говорит он, протягивая Гамину наполненный из кулера стаканчик. — Вы только проснулись, это может сказаться на ваших показаниях. Пока я опрашиваю вашего друга, вы как раз придёте в себя. — Он мне не друг. — Как бы то ни было. В уголке рта Уёна прячется ухмылка. Следователь уводит его в допросную, и Гамин сердито сверлит ему спину взглядом. Он не помнит, чтобы какой-нибудь другой человек пробуждал в нём такую сильную злобу. Даже Хануль. Пластик скрипит под сжимающимися пальцами, и вода частично выплёскивается на пол. В кармане начинает вибрировать телефон. Гамин принимает звонок, не глядя. — Скинь геолокацию, Гамин—а, — раздаётся голос Сухо. — Я подъеду. — Хорошо, хён. Он садится на скамейку и прислоняется затылком к стене. Хочется закрыть глаза, но Гамин не позволяет себе этого, боясь снова заснуть. Он чувствует себя полым и стеклянным — ещё раз упадёт, расколется. Ожидание изматывает. Ночь бесконечна. Время вязкое, как смола. Гамин цепляется взглядом за памятки на стенах, чтобы хоть как-то себя отвлечь. Ощущение, что он тут навсегда, не хочет выветриваться. Ему душно и холодно одновременно. Голова кружится. Но вот Уён, наконец, выходит, и Гамин подскакивает на ноги. Проходя мимо, тот слегка задевает его плечом и приторно улыбается. — Удачи. Будь искренним, Гамин—а. Перед глазами на миг белеет от ярости, и Гамину приходится приложить все мыслимые усилия, чтобы не схватить Уёна за шиворот и не сломать ему нос прямо в участке. Он проходит в допросную и садится напротив следователя. К моменту, когда у того заканчиваются вопросы, Гамин чувствует себя выжатым, как лимон. Отделаться от мысли, что ему приходится играть в го, не видя камней соперника, не получается. Он чувствует себя обманутым ребёнком, и контролировать желание что-нибудь сломать становится всё труднее. Разве это справедливо? Преступник свободно покидает полицейский участок, а слова жертвы преступления имеют не больше веса, чем исторгнутая из змеиного рта грязная ложь. "Мы опираемся на факты. Я не имею права задержать его лишь на основании ваших слов. Если пострадавший подтвердит вашу версию..." Гамин выходит в коридор с огромным камнем на душе. Но, когда замечает Сухо, его ноша становится немного легче. Сухо ощупывает его глазами и руками, оценивая масштабы повреждений. В его радужке Гамин видит отражение своего гнева, и от этого внутри теплеет. Он не отдавал себе отчёта о том, как одиноко себя чувствовал с того момента, как Бомсока увезли в операционную. Но сейчас, когда рядом человек, которому он может доверять, болезненное напряжение начинает понемногу отпускать его. Гамин постепенно оттаивает, и это ощущается как приток крови к конечности, которая слишком долго была перетянута жгутом. Он приоткрывает панцирь, за которым прятался, пока Уён находился рядом, и губы начинают предательски дрожать. Сухо привлекает его за затылок к своему плечу и гладит по спине ласково и покровительственно, как старший брат. Гамин обнимает его, пряча мокрые глаза в ткань чужой футболки, и первый жалобный всхлип вырывается из груди прежде, чем он успевает его подавить. — Мне так жаль, хён. Простите меня. — Ш-ш-ш, — прерывает его Сухо. — Ты ни в чём не виноват, слышишь? Это не твоя вина. Гамин обнимает его крепче. Слёзы, бегущие по его щекам, тёплые, как кровь, хлеставшая из раны Бомсока, и пришедшая на ум ассоциация лишь усиливает их поток. Сухо не торопит его, только мягко похлопывает по спине. Когда он наконец успокаивается и они покидают полицейский участок, Сухо надевает на Гамина свою ветровку и застёгивает молнию до самого подбородка. В этот момент Гамин замечает, что костяшки на правый руке Сухо ободраны, и вопросительно приподнимает брови. — Набил морду этому уроду, — задорно улыбается Сухо. — Когда я приехал, он ещё тут был. Курил, никуда не торопился. Я решил немного ускорить его уход. Ты знаешь, как я отношусь к курильщикам... На губах Гамина появляется тень улыбки. — К нам тебя отвезу, — говорит Сухо. — Тебе нужно в душ и поспать. Ты не можешь появиться перед мамой в таком виде. — Я её предупредил, что не вернусь сегодня. Сухо протягивает ему шлем и садится на скутер. — Планировал в больнице всю ночь куковать? — спрашивает, когда Гамин устраивается позади. Тот согласно мычит в ответ, и Сухо тяжело вздыхает. — Что бы делали без меня, не понимаю. Держись крепче. Когда они добираются до квартиры, Сухо приносит Гамину комплект свой одежды и отправляет его в душ. Побуревшую футболку он конфискует сразу же — отстирать её уже всё равно невозможно, кровь въелась в ткань вместе с плохими воспоминаниями. Сухо с удовольствием бы сжёг её, но ограничивается выбрасыванием в мусорку. Гамин подставляет макушку под поток воды. Садины щипит, но горячая вода расслабляет мышцы и приносит физическое облегчение. Он соскребает с себя засохшую кровь, натирая кожу мочалкой до покраснения. Вода струится по телу, унося в слив грязь и усталость. Грязь и усталость, но не боль. Гамин не может вымыть её изнутри — она плотно обвивает рёбра плющом, переплетается с сухожилиями, просачивается в сосуды. Она настолько осязаемая, что ему кажется, будто он сможет нащупать её, если промнёт грудную клетку пальцами. Хотя она вездесуща и её пульсация расходится по всему организму, в груди болит сильнее всего. Эта боль ощущается как нарост на сердце. Саркома. Фантомная злокачественная опухоль аккурат в центре его души. Гамин сжимает свое левое плечо. Насколько больно было Бомсоку, когда пуля врезалась в его плоть? Больно ли ему сейчас? Будет ли он в порядке? Бомсок смотрел ему в глаза, когда это случилось. Он обнимал Гамина так, будто они снова были вдвоём в этом тёмном переулке. Время замедлилось, уплотнилось, и мир вокруг словно исчез, утратил значение. Не осталось ничего, кроме них — двух крошечных молекул посреди космической пустоты. В тот момент глаза Бомсока сказали ему гораздо больше, чем могли бы слова. Когда Гамин выходит из душа, Сухо пытается уговорить его поесть, но он отказывается. От мыслей о еде тошнит. Хоть на нём и не осталось ни пятнышка крови, густой металлический запах забился глубоко в ноздри и продолжает преследовать его, как неупокоенная душа. Поэтому всё, чего Гамину сейчас хочется, — закрыть глаза и провалиться в сон без сновидений, чтобы перестать чувствовать его хотя бы на время. День был слишком долгим. — Я пойду спать, если можно, — негромко говорит он. Взгляд Сухо полон сочувствия. Он перестаёт настаивать и молча провожает его в комнату Бомсока. Гамин никогда не был здесь раньше, но присматриваться к деталям интерьера у него нет сил, так что он сразу выключает свет и падает лицом в подушку. Наволочка пахнет Бомсоком, и это позволяет представить, что он лежит рядом — совсем как в сентябре, когда мама попала в больницу и Бомсок согласился остаться с ним на ночь в их опустевшей квартире. Тогда они лежали на полу в комнате Гамина, и слёзы точно так же подступали к горлу, но Гамин сдерживал их, стыдясь своей слабости. Однако хённим — проницательный, как всегда — почувствовал это и сказал: "Поплачь. Не держи в себе, станет легче. Я отвернусь, если тебе неловко". И Гамин послушался. От этого воспоминания из груди вырывается дрожащий вздох. Гамин обнимает подушку, прижимаясь к ней щекой. Хённима нет рядом.

***

От удара под дых Уён сгибается, хватая ртом воздух. Пи Ёнбэк сжимает его волосы в кулаке и дёргает вверх, вынуждая снова принять вертикальное положение. Уён смотрит на него одним здоровым глазом — второй уже успел заплыть — и пытается сохранять спокойствие. Нельзя показывать страх — это базовое правило. Боятся только слабые. Если ты слабый, тебя сожрут. Так учил его дядя. Ещё он учил не сопротивляться наказанию. Мужчина не должен бояться боли. Если ты провинился, ты должен ответить за это. А Уён не просто провинился. Он проебался. — Мне нет дела до твоих конфликтов с кем бы то ни было, — говорит Пи Ёнбэк. — Мне было бы плевать, если бы ты вывез того мальчишку в лес и закопал заживо. Но устроить такое в городе? Оставить свидетелей вживых? Попасть в полицейский участок? — Я там тоже был как свидетель, — оправдывается Уён. Но прицельный удар по печени быстро отбивает у него желание снова открывать рот без разрешения. — Что ты собираешься делать, когда этот парень очнётся? Почему ты вообще там засветился? Ты должен был закончить начатое и скрыться, каким образом ты оказался в больнице? — Он не был моей целью, — нехотя отвечает Уён. Лицо дяди неподвижно, как маска, но по стремительно падающей температуре его взгляда нетрудно определить, что он в бешенстве. В морозильной камере было бы теплее, чем в его кабинете. Уён напрягает живот, готовясь к ещё одному удару, но в этот раз дядя бьёт его по лицу. В голове опасно трещит уже второй раз за вечер. Комната переворачивается вверх тормашками. — Поднимайся, — презрительно цедит Пи Ёнбэк. Уён упирается ладонями в пол, чтобы принять вертикальное положение, но не поднимается на ноги, оставаясь стоять на коленях. — Прошу, разрешите мне всё исправить, — говорит он. — Я избавился от пистолета. Врачи не видели моих ребят. Слова свидетеля имеют не больше веса, чем мои, потому что их ничем нельзя подкрепить. Камер там не было, я убедился заранее. Пи Ёнбэк приподнимает его лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Пальцы больно впиваются в челюсть. — Что насчёт жертвы, Уён—а? Тяжело казаться спокойным, когда испытываешь первобытный ужас. Уён сглатывает. — Я смогу с ним договориться. Он примет деньги. Если я пообещаю больше не появляться в его жизни, этого будет достаточно. Он с самого начала этого хотел. — А если он откажется и потребует суда? Даст показания? Уён энергично мотает головой. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, куда ведёт дядя. Нет человека — нет проблемы. Но он не может этого допустить. — Он точно согласится. Если не ради себя, то ради друзей. Их безопасность для него важнее всего. Если я её ему гарантирую.... Дядя отпускает его подбородок и перемещает руку на горло. Уён давится словами, но продолжает через силу. — Он ранен в правое плечо, операция прошла успешно. Если он вдруг умрёт сегодня ночью.... это будет гораздо подозрительнее. Тем более, полиция считает, что преступник скрылся с места преступления. Пи Ёнбэк сжимает руку сильнее, и Уён хрипит, цепляясь за его запястье. Тело сковывает паника. — Ты обещал не создавать мне проблем, племянник. Я растил тебя, как своего сына, и что получаю взамен? Ты подставляешь меня вслед за Ханулем. Поддаёшься эмоциям. Оставляешь свидетелей. Ты хоть понимаешь, что будет, если тебе предъявят обвинения? Ваши ошибки отражаются на моей репутации. На моём бизнесе. На моей жизни. Стоит ли мне избавится от тебя прежде, чем полицейские свяжут тебя со мной? Кислорода в лёгких не остаётся. Глаза Уёна закатываются, но Пи Ёнбэк отпускает его прежде, чем он успевает потерять сознание. Уён закашливается, сгибаясь над полом. Сердце бешено колотится. Он жадно хватает воздух ртом, но никак не может надышаться. — Убирайся, — бросает дядя, возвращаясь за свой письменный стол. — У тебя два дня, чтобы со всем разобраться. Если я увижу твоё имя в новостной сводке, ты пожалеешь. — Я понял, — сипло отвечает Уён. Прежде, чем покинуть кабинет, он низко кланяется, но дядя уже не смотрит в его сторону.

***

В квартире пусто и темно. Раньше это не волновало Уёна, потому что он приходил сюда только помыться и поспать. Но совместная жизнь с Бомсоком сильно изменила его отношение к этому пространству. Из безликой квартиры оно превратилось в дом. Место, куда хотелось возвращаться, потому что его здесь ждали. Оно приобрело ценность и смысл. Наполнилось уютом, ожило, получило некоторую индивидуальность. Но потом Бомсок бросил его и, видимо, увёз чувство дома с собой в чемодане. Как иначе объяснить, что квартира в одночасье снова стала пустой и серой? Уён наливает коньяк в кружку с мультяшной лисицей и открывает окно. Всё тело ощущается как один сплошной синяк. Правая половина лица горит огнём. Горло саднит. Уён делает глоток и морщится, но вслед за обжигающей горечью по внутренностям разливается приятное тепло. Он оглаживает морду лисицы большим пальцем и достаёт сигареты. Щёлкает зажигалкой. Затягивается. Сказать, что всё пошло не по плану, — ничего не сказать. Дядя с детства вбивал им с Ханулем в голову правила существования в криминальной среде. Не показывать слабости. Не закрывать глаза на чужие ошибки. Никому не доверять. Не оставлять свидетелей и улик. Не вестись на провокации. Не признаваться вину. Не привязываться. Чувства делают тебя уязвимым. У любящего человека слишком много слабостей. Его легко шантажировать. Он не может мыслить трезво и совершает непростительные ошибки, идя на поводу у эмоций. Когда Уён встретил Бомсока в норэбане — пьяного и легкомысленного — он и представить не мог, что влюбится в него. Тот был похож на сувенир — красивый и бессмысленный. Приобрести такой приятно, но потерять не страшно. В конце концов, всегда можно купить новый, такой же. И, вероятно, Бомсок так и остался бы для него просто привлекательной безделушкой, если бы Уён безоговорочно следовал дядиным наставлениям. Но он всё-таки был его племянником, а не сыном. Хануль справлялся гораздо лучше него. Он умел оставаться хладнокровным в любой ситуации. Его мало что трогало — он сканировал людей равнодушным взглядом, полным скуки и презрения. Лишь изредка кому-то удавалось удержать его внимание, но даже этим немногим он не придавал значения. Люди были для него ресурсом, расходным материалом, средством достижения цели. Он использовал их, а затем перешагивал через них. И, хотя у Уёна были привилегии, недоступные больше никому в окружении Хануля, даже по его коже бежали мурашки от хищного, как у рептилии, взгляда младшего брата. Хануль ненавидел отца, но был очень похож на него — холодный, как глыба льда. Непроницаемый. У Уёна же была горячая кровь, и контроль над чувствами давался ему труднее. Поэтому, вопреки наказам, он привязывался к людям и вещам, даже если делал вид, что ему на всё наплевать. Он зависел от одобрения, нуждался в любви и страстно хотел иметь в этой жизни хоть что-то своё. Но на всём, что у него было, стояло невидимое клеймо Пи Ёнбэка. На всём, кроме Бомсока. Бомсок был только его. Это было принципиально важно. Поэтому Уён хотел, чтобы тот стал его парнем, а не просто любовником, и предложил съехаться. Поэтому так ненавидел друзей Бомсока. Делиться своим не было никакого желания. Бомсок должен был улыбаться только ему. Плакать только из-за него. Быть привязанным только к нему. Но он не хотел, и это злило. Уён не помнит, в какой момент стало очевидно, что всё зашло слишком далеко. Возможно, в декабре, когда он рассказал Бомсоку о своём прошлом? Тогда он позволил увидеть себя уязвимым, показал ему ту сторону себя, которая до этого была известна только Ханулю. Это было актом доверия — и ещё одним попранным дядиным правилом. Уён чувствовал себя ужасно из-за ареста брата, но вдобавок к этому примешалось ещё и чувство вины за вспышку агрессии. Осколки стакана осуждающе блестели на полу. Ему не приходилось беспокоиться о чьих-то чувствах раньше, но, когда Бомсок ушёл, стало ещё хуже, чем было. Уён вдруг испугался, что тот больше не вернётся, как однажды вечером не вернулись его родители, и тогда он снова останется совсем один. В тот день он впервые осознал, что не хочет, чтобы Бомсок уходил от него. Но это обязывало признать его значимость в своей жизни. Бомсок больше не был сувениром, вещью, любимой игрушкой. Он был человеком, жить без которого Уён не хотел. А значит, его нельзя было просто взять и заменить. Это пугало. Мог ли он представить, что до этого дойдёт, когда пил с ним на брудершафт в норэбане? Мог ли представить, что мальчик с тонкими птичьими костями будет иметь власть над его чувствами? Уён тушит окурок в пепельнице и залпом допивает коньяк. Достаёт из кармана купленный на днях телефон и набирает сообщение. Отправляет. Затем вытаскивает симкарту и ломает её пополам. Смывает в унитаз. Возвращается на кухню и наливает себе ещё коньяка. В голову лезут мысли — жалкие и злые. Он вспоминает очертания двух фигур в тёмном переулке. Острожность и деликатность движений. Нежность в каждом прикосновении. Страсть, сдерживаемая приличиями. Это было красиво, но резало по живому. Хотелось сломать Гамину руки и увидеть Бомсока заплаканным. Тот был трагично-прекрасным, когда плакал. Уёну нравилось слизывать слёзы с его мраморно-бледных щёк и долго смотреть в тёмные печальные глаза. Никто не должен был его таким видеть. Никто, кроме него. Почему же Бомсок подпустил так близко другого мальчика? Почему позволил ему целовать себя? Да, может быть, Уён любил его как-то не так. У него плохо получалось быть нежным. Но Бомсок ведь не девчонка. Неужели ему правда этого не хватало? Почему тогда он не сказал об этом? Что ему мешало высказать своё недовольство словами, а не держать всё в себе? Уён не был шаманом. Духи не нашёптывали ему на ухо чужие мысли. Люди в его окружении выражали своё несогласие вполне конкретно — с помощью насилия. И Уён был бы совсем не против, если бы Бомсок сделал ему больно в ответ. Он ждал этого. Бомсок мог сколько угодно прикидываться добрым трепетным мальчиком, неспособным и мухи обидеть, но Уён видел ониксовый отблеск злобы в глубине его глаз. Сломанные мальчики не бывают добрыми. Они скалят зубы и кусают руку, которая их кормит. Они легко обижаются и не умеют прощать. Они жаждут мести. Чувство власти, которое испытываешь, причиняя кому-то боль, опьяняет. И Уён хотел разделить это опьянение вместе с Бомсоком. Ему казалось, что тот понимает — они одной крови. С таким, как Гамин, у Бомсока просто не могло быть ничего общего. Что этот благополучный домашний мальчик мог знать о таких, как они? Что он мог знать о желании выкинуть любимую игрушку из окна? Желании, доставляющем боль и удовольствие в равной степени. Заставляющем сжимать руку на тонкой бледной шее и оставлять отметины от зубов под выпирающими рёбрами. Если бы я мог, я бы съел тебя целиком. Никто не будет любить овцу сильнее волка. Особенно, если овца — мираж, всего лишь фасад невинности, а за ним — такое же зубастое, голодное и злое. Близкое. Родное. Бомсок был волчонком, а не овцой, Уён точно это знал. Просто ему нравилось отрицать очевидное. Хотелось быть хорошим для своих травоядных друзей. Хотелось вписаться в беззубое общество. Поэтому он делал вид, что равнодушен к стрельбе и боксёрским поединкам. Как будто его ноздри не трепетали от запаха крови и пороха. Как будто он не получал удовольствия от всплеска адреналина. Как будто никогда не думал о том, чтобы перерезать горло своему отцу — день за днём, снова и снова. Но он думал, и Уёну это нравилось. Знал ли об этом Юн Гамин?