Часть 13

함께 웃고 함께 울고

Мы вместе смеёмся и вместе плачем

이 단순한 감정들이

Думаю, эти простые чувства

내겐 전부였나 봐

Были для меня всем

언제쯤일까

Когда же это произойдёт?

다시 그댈 마주한다면?

Когда я снова встречу тебя

눈을 보고 말할래요

Я взгляну в твои глаза

보고 싶었어요

И скажу, что скучал по тебе

Они прогуливаются по национальному парку Нэджансан, наслаждаясь уединением. Земля влажная от недавно прошедшего дождя. Воздух насыщенно-сладкий. Окружающие их многочисленные клёны всех оттенков красного и оранжевого создают впечатление горящего леса. Парк на удивление безлюден, хотя обычно в осенний период здесь полно туристов. Но это отличная возможность держаться за руки, не беспокоясь о лишнем внимании, так что Гамин не зацикливается на этой странности. Резной лист медленно планирует на землю, но цепляется за пальто Бомсока и остаётся лежать на его правом плече. Гамин пытается аккуратно смахнуть его, но не может, как будто тот приклеился. Он пробует снова и снова, пока Бомсок не кладёт холодную ладонь ему на щеку, привлекая к себе внимание. Гамин послушно переводит взгляд на его лицо, и живот неприятно скручивает. Бомсок улыбается, но его глаза кукольно-безжизненные, неподвижные, будто пластмассовые, и от этого мороз бежит по коже. Багряный лист вдруг отклеивается от его плеча, и на его месте Гамин видит сквозную дыру размером с кулак. В этот момент он замечает, что земля вокруг красная не из-за опавшей листвы и влажная не из-за дождя. Он опускает глаза на свои кроссовки, и видит, что стоит прямо в луже крови. Пробуждение ощущается как укол — остро и внезапно. Гамин садится на кровати и озирается по сторонам, пытаясь понять, где находится, но кровавые пятна лезут в глаза, мешая сфокусироваться. На щеке всё ещё ощущается прикосновение ледяной ладони. Сердце загнанно колотится. И только когда он ощущает под ногами твёрдый сухой пол, щупальца кошмара начинают понемногу ослаблять хватку. Зрение поясняется, и Гамин скользит взглядом по комнате, выхватывая детали: шкаф, полки с книгами, стул на колёсиках возле стола, компьютер, полноразмерные наушники, ручки и маркеры в пластмассовом стакане, стопка тетрадей... Сложно представить картину более обыденную и безопасную. В каком-то смысле Гамин сейчас находится в своей собственной комнате, а значит, ему нечего бояться, потому что она всегда была для него укромным местом. Но образы из сна такие яркие, что он чувствует себя испачканным. Он идёт в ванную, чтобы умыться холодной водой, но наталкивается на заспанного Сухо. — Ты чего так рано встал? — спрашивает тот. — Иди ещё поспи. Поедем в больницу после завтрака, в такую рань нас всё равно к Бомсоку не пустят. Гамин опускает глаза и теребит край одолженной ему футболки. Она великовата, и из-за он чувствует себя снова маленьким, совсем как в то время, когда отцовская футболка заменяла ему пижаму. Гамин тогда приходил к маме в комнату по вечерам и спрашивал, правда ли, что папа к ним больше никогда не вернётся. Правда. — Можно я на кухне пока посижу? Не хочу больше спать. — Как можно не хотеть спать, — ворчит Сухо. Но потом смотрит на Гамина с подозрением и спрашивает: — Кошмар приснился? Он кивает, и Сухо издаёт тяжёлый вздох. — Что-то не так с этой комнатой. Бомсоку тоже постоянно снятся кошмары. Экзорциста вызвать, что ли? Пошли. Сухо берёт Гамина за локоть и ведёт на кухню. Сажает на стул, а затем заглядывает в холодильник и, пошарив среди полок, выуживает шоколадку. — Держи. У него всегда заначка лежит на этот случай. Говорит, помогает успокоиться. — Спасибо, — благодарит Гамин. — На здоровье. Поставь чайник. Если проголодаешься, холодильник в твоём распоряжении. Всё, я пошёл дальше спать. Не грусти. Сухо гладит Гамина по голове, как любимого щенка, и уходит в комнату. На кухне воцаряется тишина. Гамин отламывает квадратик шоколада и кладёт его в рот, но сладость не перекрывает горечи. Отделаться от мысли, что он не на своём месте, не получается. Сидеть на этой кухне в одиночестве — странно. Он был здесь множество раз, но всегда в компании и вечерами. Сейчас же за окном светает, и это ощущается как-то неправильно. Так же неправильно, как сквозная рана, пустой парк и лужи крови под ногами, как безнаказанность преступника и свидание, окончившееся перестрелкой, как отсутствие Бомсока в квартире. Заваривание чая всегда было его прерогативой. Маленькое ритуальное действо, в котором он играл главную роль, как шаман в обряде. Оно не могло начаться без него — он был фундаментом представления. Но сейчас его нет, и Гамин чувствует себя глупо. Время тянется медленно и уныло. Он поглядывает на часы в телефоне, но минуты сменяют друг друга нехотя, в отличие от сообщений в чате учебной группы. Гамин видит, как они всплывают в верхней части экрана, полные нетерпеливого любопытства, но не заходит, чтобы не отвечать на них. Реальность ощущается мутной, как неприятный сон: вроде и не происходит ничего страшного, но всё как-то не так и атмосфера тяжёлая и муторная. И воспринимается происходящее не от первого, а от третьего лица, будто он стоит чуть поодаль и смотрит на себя со стороны. Вот он приветствует зашедшего на кухню Шиына и начинает помогать организовывать завтрак. Вот они втроём сидят за столом, и он пересказывает события прошлого вечера (кажется, это было в другой жизни). Вот они спускаются в метро и едут в больницу — Гамин смотрит в своё отражение в дверном стекле и не может себя узнать. Если бы Сухо не придерживал его за плечи, направляя в нужную сторону, он бы точно уехал куда-то не туда. Но они с Шиыном присматривают за ним, и Гамин испытывает благодарность на грани спазма. Вверх по больничной лестнице он бежит, потому что спокойно идти уже нет мочи, но перед дверью в палату резко замирает. Пальцы сжимают ручку, но не тянут вниз, точно окаменели. Сердце стучит в ушах. Гамин чувствует прилив неуверенности и какого-то иррационального страха, но, к счастью, Сухо педалирует ситуацию, аккуратно оттесняя его в сторону, и первым заходит в палату. Шиын проходит следом, сжав плечо Гамина в поддерживающем жесте. Он появляется в палате последним, но не отрывает взгляда от своих кроссовок. Ему страшно, что глаза Бомсока окажутся такими же пластмассово-бездушными, как во сне — две чёрные пуговицы. Поэтому он просто молча стоит возле двери, опустив голову, и слушает бурный речевой поток Сухо, изредка разбавляемый ответами Бомсока и негромкими репликами Шиына. Когда хённим зовёт его по имени, Гамин почти чувствует ледяное прикосновение бледной руки к своей щеке. Образ из кошмара ярко встаёт перед глазами, и мурашки бегут по спине, вызывая желание зябко передёрнуть плечами. Но его кроссовки белые. Поэтому Гамин сглатывает ком в горле, и поднимает голову. Бомсок смотрит на него с грустью и нежностью — такой щемящей, что дышать становится больно. — Иди ко мне, — просит он, и Гамин подаётся навстречу на ватных ногах. Шиын берёт Сухо за локоть и молча выходит с ним за дверь — Гамин слышит, как та закрывается за спиной с тихим щелчком. Сердце набухает в груди, давя на рёбра. Он склоняется над койкой, и Бомсок берёт его лицо в ладони. Они тёплые. — Как ты, милый? — Хорошо, — сипло отвечает Гамин. — Теперь хорошо. Я... так скучал по тебе. Слова скоблят нёбо, как наждачка, и рот начинает предательски дрожать. Гамин прикрывает глаза, но слёзы всё равно переливаются через край, чертя пунктирные линии на щеках. Чужие губы мягко касаются лба. — Маленький... Потом Бомсок сдвигается в сторону, и Гамин ложится рядом, обнимая его одной рукой. Ему уже всё равно, что кто-то может застукать их в таком интимном положении. Это больше не имеет значения — как, впрочем, и всё остальное. Всё, кроме близости хённима, его тепла, запаха и голоса, кроме его руки, нежно гладящей по голове. — Мне кажется или это футболка Сухо? — спрашивает Бомсок. Гамин утвердительно мычит. — Я планировал вернуться к тебе после дачи показаний. Но Сухо отвёз меня к вам домой. — Мама не волнуется? Ты объяснил ситуацию? — Я сказал ей, что останусь на ночь у друга. Не стал ничего рассказывать, чтобы не пугать её. — Ты хороший сын, милый. Гамин думает, что это не так, но спорить у него нет желания. Он лежит так удобно, что мышцы расслабляются, а веки тяжелеют. Какое-то время он пытается сопротивляться сну, слушая негромкую речь Бомсока, но та лишь сильнее убаюкивает его. Реальность затухает, и ей на смену приходит морской берег — мелкие ракушки, пенистое шуршание волны, запах соли и гогот чаек. Гамин лежит на влажном песке, глядя в небо, и вода обтекает его, как камень, но скорее гладит, чем точит. Он не видит Бомсока, но ощущает его присутствие, и это приносит тихую радость. Просыпается он от того, что кто-то настойчиво зовёт его по имени. Расставаться с блаженным чувством покоя не хочется, поэтому он не торопится открывать глаза, но его начинают тормошить за плечо, и приходится сдаться. Наличие полицейского в палате становится неприятным сюрпризом, но Гамин не подаёт виду. — Подожди снаружи, ладно? — просит Бомсок. — Мы быстро закончим. — Ладно. Гамин слезает с койки и берёт в руки свои кроссовки. Проходя мимо полицейского, он слегка склоняет голову, и тот приветствует его в ответ. Дверь в палату закрывается, и Гамин садится на кушетку, чтобы завязать шнурки. Невозможность присутствовать рядом с Бомсоком во время допроса вызывает раздражение. Интересно, к его показаниям отнесутся с таким же прохладным отстранением, как к показаниям Гамина? Арестуют ли Уёна, если Бомсок расскажет правду о произошедшем? Достаточно ли будет слов жертвы, или тот всё равно как-то выкрутится с помощью денег и адвоката? Поняв, что спокойно сидеть на месте под аккомпонимент таких мыслей он не в состоянии, Гамин отправляется на поиски Сухо и Шиына. Те обнаруживаются на первом этаже, но не вдвоём — Гамин замечает рядом с ними миниатюрную девушку и высокого крепко сложенного мужчину, и по невербальным признакам определяет, что они давно знают друг друга. Он решает, что лучше не лезть и дождаться окончания их разговора, но Сухо замечает его и жестом подзывает ближе. — Познакомьтесь, это Юн Гамин, — говорит он, привычно приобнимая его за плечи. Гамин вежливо кланяется. Мужчина отвечает ему небольшим кивком, кратко представляясь, а девушка расплывается в дружелюбной улыбке. — Привет! Рада наконец увидеть тебя своими глазами. Бомсок рассказывал о тебе. Меня зовут Ён-и, я его лучшая подруга. — Эй, чего это лучшая? — фыркает Сухо. — Вообще-то это я его лучший друг! Ён-и закатывает глаза и обращается к Гамину, понизив голос до заговорщического шёпота: — Не слушай этого дурачка. Он ничего не знает. — Может, я и не шибко образован, но о Бомсоке я знаю всё! — Ну и какой же у него любимый писатель? Сухо хмыкает с таким видом, будто в жизни не слышал более простого вопроса. — Ким Манджун, конечно! — Ха! И ты ещё смеешь называть себя его другом? Гамин растерянно смотрит на Шиына. Тот еле заметно улыбается. "Так и живём", — говорят его выразительные глаза. А вслух он спрашивает: — Бомсок даёт показания? — Да, — меланхолично отвечает Гамин. Ён-и обводит серьёзным взглядом всех присутствующих, а затем деловито интересуется: — Так как мы планируем избавляться от тела? Сокдэ маскирует смех под кашель, Сухо удивлённо распахивает рот, а Шиын, судя по сосредоточенному выражению лица, всерьёз раздумывает над ответом. Гамин не осуждает его. ***

Baby, I'm staring at a piece of us Shattered on the sidewalk Tragic, broken like a china doll Burning like a gun shot

В дверь раздаётся стук. Уён никого не ждёт в этот поздний час, поэтому не встаёт с дивана. Люди периодически ошибаются дверьми. Кто бы это ни был, в какой-то момент он поймёт, что никто не собирается ему открывать, и уйдёт. К чему совершать лишние телодвижения? Однако незванный гость проявляет настойчивость. Стук возобновляется с новой силой, не давая усомниться в том, что уходить просто так ночной посетитель не собирается. Уён рассерженно матерится, но всё-таки отставляет банку пива в сторону и идёт в прихожую. Камера над дверным замком показывает высокого парня в спортивном костюме. Медицинская маска скрывает большую часть его лица, а козырёк тёмно-синей кепки отбрасывает тень на глаза, усложняя идентификацию ещё сильнее. Но Уён всё равно узнаёт своего гостя, и холодок бежит по спине. Что он здесь делает? Его не должно тут быть. — Я знаю, что ты меня видишь. Открывай, не заставляй меня ждать. Это невежливо. Уён на вежливость клал с прибором, но делает, как велено, потому что усугублять ситуацию в его положении просто глупо. Если Хануль лично пришёл к нему, значит, всё и так хуже некуда. Младший брат проходит в квартиру и снимает маску. Его улыбка напоминает хищный оскал. — Кажется, ты не рад меня видеть, хён? Уён сглатывает. — Рад, конечно. Просто неожиданно... у тебя не будет проблем? — Какой замечательный вопрос. Хануль ставит свои кроссовки перпендикулярно двери, выстраивая носки ровно по линии коврика. Надпись "welcome" на нём выглядит форменным издевательством (гостеприимным Уён никогда не был), но Бомсок почему-то считал, что этот кусок ткани нужен им в коридоре, и он не стал этому препятствовать. Однако сейчас Уён смотрит на него и чувствует себя ужасно глупо и уязвимо. В дядином доме не могло быть ничего подобного. В нём не было места для дешёвых очаровательных безделушек и вещей, создающих уют. Функциональность и сдержанная роскошь — два главных качества пространства, в котором должны жить такие, как они. Потому что дом — это в первую очередь про статус. А тряпичное дружелюбие — безвкусица, которую могут позволить себе лишь бедняки и сентиментальные придурки. Хануль делает шаг навстречу, и Уён врастает лопатками в стену, пропуская его вглубь квартиры. Конечно, он любит своего младшего брата. Но нельзя знать Хануля и не бояться его (если только ты не рыба покрупнее, вроде Пи Ёнбэка, и не конченный псих, вроде Юн Гамина). Поэтому Уён чувствует себя не в своей тарелке. Опасность, исходящая от Хануля, практически осязаемая, и он понимает, что сейчас перед ним не его младший брат, но саджанним. Главарь банды Ёнбэк. — Я так понимаю, отец уже говорил с тобой, — непринуждённо бросает Хануль, осматриваясь на кухне. Стоящая на столе кружка с мультяшной лисицей привлекает его внимание, и он берёт её за ручку, долго разглядывая изображение. Уён уже понимает, что произойдёт дальше, но знает, что не может воспротивиться этому, поэтому не двигается с места. Спустя мучительно долгую минуту Хануль встречается с ним глазами и разжимает пальцы. Кружка сталкивается с полом и разлетается на осколки с душераздирающим звуком. — Ой. Извини, хён, не знаю, как так вышло. Ты же не расстраиваешься? — Нет, — выдавливает из себя Уён. — Это всего лишь кружка. Хануль улыбается. — Верно. Всего лишь кружка. Одна из многих, ничем не лучше сотен тысяч других кружек. Ничто ведь не делает её особенной, я прав? — Прав, — эхом отзывается Уён. Хануль подбирается ближе, аккуратно обходя осколки, и кладёт ладонь ему на плечо. — Тогда приберись и приходи в кабинет. Нам нужно многое обсудить. — Да, саджанним. Когда брат покидает кухню, Уён достаёт метлу, чтобы собрать в кучу стеклянное крошево. Разрозненные фрагменты лисьей морды грустно смотрят на него с пола. Почему-то он видит в них себя. ***

I can't stand it when you touch me like that

'Cause it just reminds me of the nights that I spent

Telling myself it was fine

But now I'm over that

I think it's better if we just pretend

We're just strangers again

Бомсок с детства ненавидел болеть — не столько из-за сопровождавших болезнь физических мучений, сколько из-за острого ощущения собственной ненужности. Когда ему было десять, он попал в больницу с серьёзным воспалением лёгких, и за всё то время, что он проходил лечение, отец не навестил его ни разу. Возле мальчика, лежавшего с ним в палате, постоянно суетилась мама, и Бомсок сверлил его завистливым взглядом, не понимая, чем тот заслужил такую заботу. Но, когда он окреп достаточно, чтобы иногда выходить наружу, то выяснилось, что дело не в мальчике. Просто когда люди любят, они приходят навестить. Кто-то с цветами, кто-то с фруктами, кто-то с личными вещами — они снуют по палатам и окружают врачей, тревожно расспрашивая о прогнозах, и в их глазах светится надежда на лучшее. Родители, друзья, вторые половинки, коллеги — больных приходят проведать, потому что их самочувствие не безразлично кому-то. Самочувствие десятилетнего Бомсока никого не волновало, и тот месяц, проведённый в больнице, стал одним из самых длинных месяцев в его жизни. Сейчас ему кажется, что это происходило с кем-то другим. Как иначе объяснить, что его палата превратилась в проходной двор? Пять пар любопытных глаз сверлят Бомсока из разных точек комнаты. Гамин сидит на стуле возле койки, прикрыв лицо рукой. По малиновому цвету его ушей Бомсок понимает, что появление в больнице учебной группы запланировано не было. Но, во-первых, Гамин собрал ребят под стать себе, а значит, остановить их, когда они что-то задумали, фактически не реально. А во-вторых, выставлять гостей, пришедших с дарами, как-то неправильно. Поэтому Бомсок благодарит их за цветы и мандарины и заверяет, что их присутствие нисколько его не напрягает (пусть несколько минут назад он и планировал остаться с Гамином наедине). Красноголовый мальчик (кажется, его зовут Джун) смотрит на Бомсока с плохо сдерживаемым восторгом. Почему-то ему кажется, что огнестрельное ранение — это мегакруто (плюс сто очков к авторитету). И, естественно, он не упускает возможности задёрнуть футболку, чтобы похвастаться собственным шрамом ("Это меня друг ножом пырнул. Ну, бывший друг"). Бомсок глазами ищет помощи у Гамина, но тот намертво сросся лицом с ладонью. Приходится выдавить неловкую улыбку и сымитировать ответное восхищение, хотя "вау" — это, мягко говоря, некорректная оценка для увечья, ещё и нанесённого близким человеком. Но Джун остаётся доволен его реакцией (сердитое шипение Джиу и насмешливое фырканье Хёну он преспокойно игнорирует), так что Бомсок решает не зацикливаться на грустном. В конце концов, каждый справляется со своими травмами по-своему. Несмотря на то, что ребята пытаются быть деликатными, их любопытство настолько сильное, что вскоре Бомсок оказывается в эпицентре артобстрела. Автоматная очередь вопросов не оставляет ему выбора — приходится отстреливаться ответами, чтобы хоть как-то урезонить противника. Гамин тем временем полностью абстрагируется, сосредоточившись на чистке мандаринов. По палате распространяется насыщенный цитрусовый запах, и Бомсок вдруг понимает, что смерть как хочет слетать на Чеджу. Чтобы вокруг них с Гамином были только каменные истуканы, зелёные леса и море. И единственным шумом был рёв водопадов и пение птиц. Гамин протягивает ему очищенный мандарин, и Бомсок благодарно улыбается, невзначай коснувшись его пальцев своими. Выставить учебную группу за дверь удаётся лишь медсестре, пришедшей сменить ему повязку. В палате воцаряется тишина, и Бомсок смакует её, пока есть возможность. Находиться в центре внимания приятно, но непривычно. Четырнадцать лет назад никто не разговаривал с ним в больнице на протяжении целого месяца (не считая врачей, задававших краткие вопросы о его самочувствии), а сейчас он не остаётся один дольше, чем на пару часов. И это кружит голову, хоть и положительно влияет на реабилитацию. Бомсок вдруг осознаёт, какая у него на самом деле большая семья. Шиын и Сухо, Ён-и и Сокдэ, Гамин и его учебная группа — разве может быть одиноким человек, о котором переживает столько людей? Уён так долго поддерживал в нём убеждение, что он не нужен никому, кроме него, что Бомсок перестал понимать, что его неприкаянность давно осталась в прошлом. А единственный, кто на самом деле не нужен никому, — это сам Уён. Каким бы успешным и самодостаточным тот не казался с виду. Когда Бомсок понимает это, его страх перед ним проходит окончательно. Поэтому внезапное появление бывшего на пороге палаты не вызывает у него паники. Только раздражение. — Ты обещал, что мы больше не увидимся, — укоризненно говорит он, откладывая книгу в сторону. — Опять солгал? Уён усмехается и закрывает дверь. Затем, слегка прихрамывая, доходит до койки и садится на край. Скользит взглядом по его правому плечу — бинт виднеется из-за свободной больничной рубашки. — Больно? — спрашивает. Бомсок на секунду задумывается, стоит ли ударить его книгой по голове, но сдерживается. На Уёне и так нет живого места. Даже удивительно, что медработники его самого не определили в палату, пока он к нему ковылял. — Дерьмово выглядишь, — констатирует факт. — Тяжёлая неделя. С губ Бомсока срывается смешок, и Уён тоже улыбается. — Как ты, красотуля? — Явно лучше, чем ты. Кто тебя так? — Долго перечислять. Наверное, это не должно быть смешно, но Бомсок не может сдержаться. Ситуация абсурдная до невозможности. А может, это отголоски истерики. — Зачем пришёл? — спрашивает он, отсмеявшись. — Хотел попрощаться. — И? — И сказать... спасибо. — Ты же понимаешь, что я не для тебя это сделал? — Понимаю, — сипло отвечает Уён. — Тогда сдержи слово. Не вынуждай меня менять показания. Бомсок снова открывает книгу, давая понять, что обсуждать им больше нечего, но Уён не торопится уходить. Он сидит на краю кровати, ссутулившись, и рассматривает профиль уже не своего парня. Его внимание жжёт Бомсоку щёку, и сосредоточиться на тексте не получается, но он продолжает пытаться просто из принципа. — Жаль, что всё так вышло. "Нет, — думает Бомсок. — Хорошо, что всё вышло именно так". А вслух говорит: — Тебе лучше уйти, пока Гамин не вернулся. Иначе придётся уползать. Не доставляй себе ещё больше проблем. Уён хмыкает, и Бомсок думает, что он не послушается, но, к его удивлению, тот всё-таки встаёт и медленно направляется к выходу. В конце концов, они оба знают, что его предупреждение не было ни шуткой, ни преувеличением. — Прощай, красотуля, — говорит Уён, взявшись за ручку. Бомсок угукает, не глядя на него, и только когда дверь закрывается, наконец поднимает голову. Деланное равнодушие слезает с него, как старая краска. Он замечает, что сердце стучит быстрее, чем должно, а книга слегка подрагивает в руках. Уголки губ ползут вниз, и глаза начинают стремительно влажнеть. Горячие слёзы затуманивают зрение и струятся вниз по щекам, принося мучительно-сладкое облегчение. Бомсок смотрит на дверь и не может поверить, что всё, что так долго мучило его, осталось позади. Неужели ему действительно больше нечего бояться? Неужели он теперь свободен и сможет жить как нормальный человек? Неужели эта глава его жизни в самом деле подошла к концу? Бомсок ждёт, что Уён вот-вот вернётся и скажет, что пошутил и конечно же не собирается оставлять его в покое. Но этого не происходит ни через десять, ни через тридцать минут. И Бомсок наконец переворачивает страницу. ***

Eres tú mi luz cuando yo me perdía

Ты был для меня светом, когда я терялся.

Siempre sentí que tú me protegías.

Я всегда чувствовал, что ты меня защищал.

Шрам на ощупь гладкий и выпуклый — красно-розовая клякса на бледной коже. Прикасаться к нему неприятно, но любопытно. Бомсок рассматривает его в зеркало, оттянув ворот футболки. Врач сказал, что позже шрам можно будет свести лазером, если будет желание, но Бомсок не собирается этого делать. Оставленный пулей след — отличное напоминание о том, куда приводят деструктивные решения. Он больше не собирается наступать на эти грабли. Его горькая старая жизнь закончилась июльским вечером, истекла кровью в тёмном переулке. В его новой жизни для нездоровых отношений нет места. С самим собой — в первую очередь. Гамин ждёт его снаружи. Жаркое августовское солнце слепит глаза, но после прогулок по больничному коридору прогулка по улице ощущается как благословение. Бомсок подставляет лицо под тёплые лучи и улыбается. — Сразу домой или хочешь куда-нибудь зайти по пути? — спрашивает Гамин. — Сначала кое-куда заедем. У меня есть одно важное дело, не хочу его больше откладывать. — Хорошо. В ясный солнечный день католический собор производит совсем другое впечатление. Бомсок взлетает вверх по ступеням и тянет на себя тяжёлую дверь. На секунду он задумывается, что будет делать, если отца Йохана внутри не окажется, но с облегчением замечает его сидящим на одной из скамеек. Юный священник молится, склонив голову над чётками, и Бомсок с удивлением для себя понимает, что радуется ему, как старому другу. Он садится рядом с ним и негромко кашляет в кулак, привлекая к себе внимание. Йохан открывает глаза и поворачивается на звук. В следующую секунду в его взгляде мелькает узнавание, и он тепло улыбается. — Вы вернулись. Не надеялся, что это произойдёт так скоро. — По моим ощущениям, мы с вами сто лет не виделись, — говорит Бомсок. — Столько всего произошло за этот месяц... — Вы выглядите счастливым. — Так и есть. И это во многом ваша заслуга. Вы помогли мне принять верное решение. Глаза Йохана ярко мерцают в приглушённом свете собора. — Я рад, если был чем-то полезен, — отвечает он. — Но вам стоит благодарить не меня, а того, чью волю я выполнял. Не хотите помолиться вместе со мной? Бомсок улыбается. — Вы не поверите, святой отец, но я здесь как раз за этим. Однако сначала я хочу попросить вас кое о чём. — О чём же? Солнечный свет проходит сквозь витражи, отбрасывая на каменный пол красивые цветные пятна. Успокаивающий запах ладана проникает в ноздри. Бомсок скользит взглядом по рядам пустых скамеек и задерживает внимание на каменной фигуре Спасителя. А затем делает глубокий вдох и говорит: — Пожалуйста, покрестите меня, святой отец. Глаза Йохана расширяются от неожиданности, но удивление в них быстро сменяется радостью. Счастливая улыбка делает его прекрасное лицо совершенно неземным, и Бомсок думает, что так, наверное, и должны выглядеть ангелы. Чадо света. Не зря Йохан так похож на Гамина. — Конечно. Я с удовольствием сделаю это, — говорит он, и Бомсок благодарно склоняет голову. Он дома.