Вернутся к фанфику

Кто-нибудь

1 марта 2026, 05:20
Комната, в которую вошёл Олег, была дорого обставлена — это понималось сразу, с порога. Тяжёлая мебель из морёного дуба, кожаные кресла, картины в массивных золотых рамах. Но всё это было подобрано без вкуса, без гармонии. Здесь вещи просто стояли, каждая сама по себе, и от этого комната казалась душной, похожей на дорогой выставочный зал, где никто не живёт. В центре, в огромном кожаном кресле, сидел Альберт Бехтеев. Ему было чуть больше пятидесяти лет. Но он уже был пропитан тяжёлой, разъедающей старостью. Кожа на лице обвисла, руки, лежащие на подлокотниках, тряслись мелкой, непрекращающейся дрожью. Глаза смотрели в стену, в одну точку, и в них не было ничего — ни мысли, ни чувства, только тусклое отражение люстры под потолком. Дверь открылась, но он не обернулся. Только когда шаги замерли посреди комнаты, Альберт медленно, с усилием повернул голову. Перед ним стоял двадцатидвухлетний Олег Волков. Он был босиком. На нём была только простыня, небрежно накинутая на плечи. Ткань когда-то была белой. Теперь на спине расплывалось тёмно-бордовое пятно — кровь пропитала её насквозь, и край простыни тяжело свисал, оттянутый влагой. На лице Олега, ещё таком юном, заплывал синяк — левый глаз превратился в узкую щель, скула распухла. Под левым ухом — глубокая ссадина, уже подсохшая, но вокруг неё кожа горела багровым. Он стоял прямо. С тем отчаянным, неестественным напряжением, когда каждое движение причиняет боль, но ты запрещаешь себе падать. Альберт смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул на стул напротив. — Садись. — Голос у него был скрипучий, как старые петли. Олег шагнул к стулу, и в этом шаге явственно проступила хромота — он припадал на левую ногу, стараясь переносить вес на правую. Опустился на краешек стула осторожно, стараясь не прислоняться спиной к спинке. Альберт потянулся к стоявшему рядом столику, на котором теснились графины и рюмки. Рука дрожала так сильно, что он пролил половину, наливая коньяк в пузатую рюмку. Потом наполнил вторую, пододвинул её к краю стола, ближе к Олегу. — Пей. Олег качнул головой. Движение вышло коротким, скупым — видно, любое лишнее движение отдавалось болью. — Я не хочу пить. Альберт криво усмехнулся. — А я тебе не воду предлагаю. Пей, я сказал. Олег помедлил секунду, потом взял рюмку. Пальцы дрогнули, когда он подносил её к губам. Сделал глоток, поморщился, поставил на место. Альберт смотрел на это и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Не умеешь ты пить, — сказал он. — Ну да ладно. У тебя впереди долгие выходные. Пару недель отлежишься. Олег поднял на него глаза. В них не было благодарности — только вымученное упрямство. — Нет. Завтра Серёжа… Сергей Александрович. Мне нужно отвезти его по делам. Альберт налил себе ещё. Рука дрожала сильнее, коньяк плескался через край. — А вот Серёженьке… — он растянул это имя со странной, болезненной нежностью. — Видеть тебя в таком состоянии не стоит. Нам же не нужно, чтобы он расстраивался, верно? Олег промолчал. Его взгляд упал куда-то в сторону, на тяжёлую портьеру, закрывающую окно. — Я сам виноват, — сказал он глухо. — Шёл, споткнулся. Упал. Альберт хмыкнул. — Сто раз упал? — переспросил он. — На плётку в руках моего сына? Олег дёрнулся, но смолчал. Альберт откинулся в кресле — насколько позволяло немощное тело. Его глаза, в которых только что была пустота, теперь горели мутным, но живым огнём. — Я же думал, я как лучше делаю, — заговорил он, и голос его набирал силу. — Думал, выращу мужчину. Сильного, жёсткого, такого, чтобы ничего не боялся, чтобы мог за себя постоять… — Он замолчал, глотнул коньяка. — Вырастил... Но я-то… я тоже не подарок. Но я умею хоть что-то делать. Думать могу. Людей могу как-то объединять, вести за собой. А он… он только отвращает от себя. Нанял ораву этих… бездарей. Это не люди, это животные. Бедный Ванёк там за всех отдувается, за дверь боится выйти, курит как паравоз, пистолет наготове держит. Он снова налил себе. Руки уже не просто дрожали, а ходили ходуном. Олег смотрел на это и молчал. — Сейчас у тебя самый счастливый период в жизни, — вдруг сказал Альберт. Олег поднял голову. В его единственном здоровом глазу мелькнуло непонимание. — Что? — Эйфория, — Альберт произнёс это слово медленно, смакуя, будто пробовал на вкус. — Это чувство, когда Серёжа рядом. Сначала ты чувствуешь его запах, лёгкий холод. Потом он тебя касается. Или просто смотрит. И вся боль, вся усталость, всё одиночество — оно растворяется. И ты готов вынести что угодно, лишь бы это не заканчивалось. Ты думаешь - это плата. То, что ты здесь, работаешь, терпишь меня, Лёшку — это плата за возможность просто быть рядом с таким чудом? Олег смотрел на него не мигая. — Нет, — продолжал Альберт, и голос его стал тише, глубже. — Это не плата. Сейчас это самый счастливый период в твоей жизни. Но дальше… дальше будет хуже. Он помолчал, глядя в стену. Потом заговорил снова. — Ты почувствуешь её издалека. Боль. Она будет медленно к тебе приближаться, как вода. Сначала — где-то на горизонте. Потом — ближе. Потом твои стопы, твои ноги, твои бёдра, твой живот, твоя грудь, твои плечи… И вот уже она по горло. Ты видишь, что тонешь, но ничего сделать не можешь. И с каждым годом — всё хуже. Невыносимее. Олег молчал. Его лицо, избитое, распухшее, было непроницаемо. — Я когда Лёшку первый раз застукал, — Альберт усмехнулся, но усмешка вышла жуткой. — Он в его комнату стал захаживать. Вездесущая Тонька доложила, я решил посмотреть. Захожу, а он там, блузку Серёжину… — он сделал жест рукой. — Себе наяривает. И тогда я так испугался… Половину зубов ему выбил на хрен. Испугался, что то же самое будет с ним. Что он тоже… Что и он туда же... — Альберт замолчал, процедил воздух сквозь зубы. — Пытался его отвадить. Всеми способами. В спортивные секции отдавал, думал — ну, хотя бы так… погоняют его целыми днями, приседания, отжимания, может, в себя придёт. Нет. Всё равно бегает за ним. В общем, я всяких вещей натворил, мерзких. Думал: может, хоть как-то… А там наоборот - чем сильнее оттаскиваешь, тем больше его тянет. Он посмотрел на Олега долгим, тяжёлым взглядом. — Я когда Серёженьку первый раз увидел, — продолжил Альберт, глядя куда-то мимо Олега, в прошлое. — Думал ангел. От наркоты себя отучил. А потом подумал: куда я его приведу? У меня же тогда вообще ничего не было. Ничего. Только будка собачья, блин. Нет. Надо было… одна кража, вторая кража, потом собрал людей, потом ещё и ещё… И забрал его. Он не хотел уезжать от своего пердуна старого. Теперь мне смешно... А тогда я думал: фу, какой старик мерзкий, это прекрасное тело трогает… И добился своего, сюда его привёз. В шелка да золото нарядил. Он молчал, тяжело дыша. Коньяк в рюмке плескался, заливая скатерть. — Лёшка нас всех со свету сжить хочет.Чтобы с Серёжей одному остаться. — В голосе его прозвучала странная гордость. — Это ему от меня досталось. Уважаю. Хоть что-то есть от меня. Остальное не моё. — Алексей Альбертович… — начал Олег,— Он что вас тоже? — Травит! — Усмехнулся хозяин дома. — Да я и не против. Лишь бы побыстрее. Лишь бы эта боль закончилась. — Не говорите так, — тихо сказал Олег. — Медицина… она развивается... — Медицина? — передразнил Альберт. — Развивается? Мне могут позволить ещё долго прожить с такой болью? — Он вдруг подался вперёд, и в его глазах вспыхнуло что-то безумное. — Волков. Я тебе говорю: люблю его. Серёжу. Только о нём думаю. Тогда, когда были самые счастливые дни… — голос его сорвался, — в моей жизни: эта любовь давала силы. Сейчас она просто давит. Сжимает клешнями. Он замолчал. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинец. — Ты, конечно, тот ещё фрукт. Сидишь тут, такой хороший мальчик, ухаживаешь за Серёжей, а меня терпишь. Лёшку долго не сдавал — пока вас та же Тонька не спалила. — Он покачал головой. — Это странно. Ты странный, Волков. Олег молчал. Его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак. Потом Альберт поднял на Олега глаза, и в них не было ничего, кроме бесконечной, выматывающей усталости. — Я готов умереть, Волков, — сказал он тихо. — Я хочу этого. Я не хочу больше так страдать. Олег смотрел на него. На этого старого, разбитого человека, который когда-то был сильным, который собрал людей, построил империю, забрал Сергея у другого — и теперь сидел в кресле и просил смерти. — Вы не можете, — сказал Олег. — Сергей Александрович… он без вас… — Без меня? — Альберт усмехнулся. — У него есть ты. И Лёшка. И будет ещё кто-нибудь. Он вечный, Волков. А мы его расходники. Он, может быть, даже доживёт до полётов в космос. Будет гонять по планетам, как сейчас люди по городу на автобусах ездят.... Альберт взял рюмку, допил коньяк одним глотком, поставил на стол. Рука дрожала так, что рюмка звякнула. — Иди, — сказал он. — Отдыхай. И не смей ему на глаза попадаться в таком виде. Олег поднялся. Каждое движение давалось с трудом, но он выпрямился, насколько мог. — Я всё равно поеду, — сказал он твёрдо. — Если он позовёт. Альберт посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Знаю, — сказал он. — Потому что ты такой же дурак, как и я. Иди. Альберт усмехнулся — горько, обречённо. Олег открыл рот, хотел что-то сказать, но Альберт жестом остановил его. Дверь закрылась. Старик остался один. Он смотрел в стену, в ту же точку, что и до прихода Олега. В комнате было тихо, только люстра тихо звенела от сквозняка. Альберт закрыл глаза. — Серёжа, — прошептал он в пустоту. — Серёженька…

***

Утро в квартире Антонины Петровны пахло сдобой, мёдом и чистым бельём. Игорь вошёл без стука — хозяйка уже давно перестала запирать дверь, зная, что «брат» может появиться в любой момент. Олег сидел на узкой кровати в комнатке, похожей на бывший кабинет. Спина прямая, руки сложены на коленях, взгляд устремлён в стену. В этой неподвижности было что-то пугающее — полное отсутствие жизни. — Олежек опять не ел, — зашептала Антонина Петровна, появляясь в дверях с засаленным передником в руках. В голосе её звучала искренняя обида, словно отказ от еды был личным оскорблением. — Я и пирожки с капустой жарила, и борщ со сметанкой — всё как для родного! А он даже не притронулся. Только воду пьёт. И смотрит... — Она понизила голос до шёпота. — Смотрит в одну точку. Что ж это за напасть такая, а? — Спасибо, Антонина Петровна. Дальше я сам. Игорь прошёл на крошечную кухню, где на плите ещё дымилась сковорода с румяными пирожками. Запах был умопомрачительный — детство, бабушка, что-то тёплое и забытое. Он сглотнул и отвернулся. Из холодильника достал яйца, молоко. Руки двигались сами. Паровой омлет. Без масла. Без соли. Без хрустящей корочки. Когда омлет был готов, Игорь нарезал его на аккуратные кусочки, положил на тарелку и, поколебавшись, взял с полки чистую вилку. Серебряную. Блестящую. «Кто же её так выдраил? — мелькнула мысль. — Антонина Петровна или...» Он отогнал эту мысль и вошёл в комнату. — Олег, — голос прозвучал мягче, чем он ожидал. — Надо поесть. Никакой реакции. Только ровное дыхание и взгляд, приклеенный к обоям с незатейливым цветочным узором. Игорь шагнул ближе, протягивая вилку, и замер. Руки Олега... Пальцы распухли, костяшки содраны до мяса, сквозь марлевые повязки проступала сукровица. Этими руками нельзя было держать вилку. Этими руками нельзя было вообще ничего делать. Игорь опустился на край кровати. Поднёс ложку с омлетом к губам Олега. — Открой рот. Медленно, очень медленно, Олег перевёл на него взгляд. В глазах плескалась пустота, но сквозь неё, как сквозь мутную воду, начало проступать что-то — узнавание? благодарность? Губы приоткрылись. Омлет исчез во рту. Олег жевал механически, послушно глотая. Второй кусочек. Третий. — Спасибо, Игорь, — голос прорезался хрипло, будто Олег разучился им пользоваться. Игорь кивнул, зачерпывая новую порцию. А потом вопрос, которого Игорь боялся больше всего: — Как Серёжа? Вилка замерла на полпути. Игорь почувствовал, как внутри всё сжалось. «Что ему сказать? Что он вспоминает о тебе? Что готов вернуть? Но только если я тебя прощу. А за что — сам не понимаю. Слушай, Олег, а за что тебя выгнали? Нет. Нельзя. Он только в себя пришёл. Нельзя так давить». Он заставил себя улыбнуться — вышло криво. — Серёжа... хорошо. Всё хорошо. Вилка снова поползла к губам Олега. Тот послушно ел, но в глазах мелькнула тень — он понял. Понял, что ему не говорят всего. Игорь кормил, пока тарелка не опустела. Потом сменил повязки на руках — процедура, от которой у самого сжималось сердце. Обработал раны перекисью, наложил свежую мазь, замотал чистым бинтом. Достал из пакета лекарства: — витамины, препараты железа, антибиотики. — Пей. И спи. Олег послушно проглотил таблетки, запил водой и лёг, уставившись в потолок. Игорь посидел рядом ещё немного, глядя, как ровнее становится дыхание, как расслабляются мышцы на лице. «Спи, Олеж, — подумал он вдруг, и сам удивился этому обращению. — Спи. А мне работать». Игорь никогда не думал, что ему придётся вести расследование против собственного... кого? Друга? Соперника? Брата по крови в самом буквальном смысле? Обычные методы не работали. Нельзя опросить свидетелей — Олег в отключке, Сергей заперся в своей комнате. Нельзя подключить привычных информаторов. Нельзя попросить Ирку порыться в базах данных и бумажках... Оставалось только то, что под рукой. Игорь начал с комнаты в пятьсот четвёртой. Рыться в вещах Олега было неприятно, но необходимо. Шкафы, полки, ящики — везде идеальный порядок. Одежда сложена по цветам, книги расставлены по алфавиту, в ванной — строгая иерархия баночек с кремами. В прикроватной тумбочке, под стопкой аккуратно сложенных медицинских справок, Игорь нашёл то, что искал: лекарства. Много. Железо в разных формах — таблетки, капсулы, ампулы. Витамины группы В. Фолиевая кислота. Список рекомендаций от гематолога. «Вот ты как себя поддерживал всё это время». Он просмотрел историю трат с карты Олега — теперь эта карта была у Игоря, Сергей перевёл на неё доступ. Цифры впечатляли. Последние семь лет Олег тратил на здоровье и красоту состояния. Лучшие клиники, ведущие специалисты, дорогие процедуры. Он не просто следил за собой — он отчаянно, судорожно пытался сохранить то, что имел. Боялся постареть. Бояться стать ненужным. «Через семь лет мне будет пятьдесят». Слова Олега в ванной всплыли в памяти с новой, леденящей ясностью. Потом Игорь спустился в ту самую комнату с холодильником. Открыл журнал учёта крови — Олег вёл его со строгой педантичностью. Даты, объёмы, группы, резус-факторы. Игорь пролистывал страницы, сравнивал, считал. Последний год цифры пугали. Приход крови снижался с каждым месяцем. «Чем питался Серёжа, если охота не удавалась?» Напротив дат появлялась короткая запись: «Донор: О. В.». Олег кормил Сергея своей кровью, несмотря на анемию. Часто. Слишком часто. Игорь достал медицинскую карту — ту самую, что читал в тот роковой вечер. Теперь он смотрел на неё иначе, вчитываясь в каждую строчку. Пять лет назад — анемия лёгкой степени. Рекомендовано лечение, наблюдение. Четыре года назад — анемия лёгкой степени прогрессирует. Отказ от обследования. Три года назад — анемия средней степени. Рекомендовано дополнительное обследование и госпитализация. Отказ. Два года назад — анемия тяжёлой степени. Рекомендовано переливание крови. Отказ. Год назад — анемия тяжёлой степени, прогрессирование. Предложено экспериментальное лечение. Подписан отказ. Игорь смотрел на это, на ровную, красивую подпись Олега, и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и липкое. «Он медленно убивал себя. Год за годом. Отказ за отказом». Картинка сложилась. Игорь видел её целиком, во всех чудовищных деталях. «Но сможешь ли ты его простить?» — слова Сергея вонзились в память раскалённой иглой. Игорь не знал ответа. Злость, обида, боль — всё смешалось в один пульсирующий комок. Он понимал Олега. Понимал каждой клеткой своего тела, каждой бессонной ночью, проведённой в ожидании, когда же откроется дверь. Но... — Простить? — прошептал Игорь в пустоту комнаты. — Как тебя простить... Ответа не было. Только тихий гул холодильника, хранящего запасы алой жидкости, которая поддерживала жизнь самого прекрасного и самого одинокого существа на свете. Несколько дней Сергей не выходил из своей комнаты. Дверь оставалась закрытой. Игорь прижимался к ней лбом, прислушивался, но не слышал ничего. Будто за дверью была пустота. Он метался по квартире, как зверь в клетке. Варил ромашковый отвар — выливал в раковину. Пытался читать — буквы расплывались. Мысли крутились по замкнутому кругу. Олег. Его руки. Руки, подписывающие все эти отказы. Его лицо, когда он смотрел на Сергея. Его глаза, когда его выгоняли. И этот вопрос, который теперь звенел в голове навязчивой нотой: «Простишь ли ты его?» На третий день Игорь не выдержал. Схватил куртку, вылетел в подъезд, перепрыгивая через ступеньки. В висках стучало, в груди горело. Ему нужно было что-то сделать. Он ворвался в квартиру Антонины Петровны без стука и замер на пороге кухни. Олег сидел за столом. С прямой спиной, чисто выбритый, в свежей клетчатой рубашке. Перед ним стояла чашка с чаем, а рядом — тарелка с румяными пирожками. Антонина Петровна суетилась рядом, подкладывая то сахар, то варенье. — Кушай, кушай, Олежек! — щебетала она. — Вот эти с мясом, эти с капустой, а эти, самые вкусные, с бекончиком внутри! Ты попробуй, не пожалеешь! Олег поднял голову и улыбнулся. Слабо, неуверенно, но это была улыбка. Его глаза, ещё недавно пустые, наконец, обрели осмысленность. Он смотрел на Игоря, и в этом взгляде было что-то... живое. Игорь забыл, зачем пришёл. Слова застряли в горле. Ярость, обида, боль — всё отступило перед этой простой, бытовой картиной. Олег пьёт чай. Ест пирожки. Улыбается. — Антонина Петровна, — выдавил он наконец, не глядя на хозяйку. — Мы с братом пойдём, воздухом подышим. Олег медленно встал. Повязки на пальцах были свежими — видимо, Антонина Петровна и тут постаралась. Кивнул и молча пошёл за Игорем. На улице начинал моросить дождь. Холодный, противный, питерский. Игорь шагал быстро, почти бежал, заворачивая за углы, пока не оказался в каком-то глухом переулке, где их точно никто не увидит. Развернулся. Рванул вперёд. С силой толкнул Олега к стене. — Ты! — выдохнул он, занося кулак. — Ты... Олег не сопротивлялся. Не пытался закрыться, не отводил взгляд. Стоял, прижавшись спиной к холодному кирпичу, и смотрел прямо в глаза Игорю. В этом взгляде не было ни страха, ни вызова. Только вина. Кулак замер в сантиметре от лица Олега. Игорь дышал тяжело, сквозь зубы, чувствуя, как дрожит рука. — Серёжа тебе всё рассказал? — тихо спросил Олег. — Сам всё понял, — прошипел Игорь. И ударил. Не в лицо — рядом. Кулак врезался в кирпичную стену, обдирая костяшки. Боль вспыхнула, на секунду затмив всё остальное. Хорошая боль. Чистая. Понятная. Они стояли так, в двух шагах друг от друга, под холодным нарастающим дождём. Два человека, которых свела вместе одержимость одним существом. Два человека, которые знали, что такое страх потери. И два человека, которые сейчас не знали, как жить дальше. Из открытого окна на первом этаже донёсся звонкий голос Антонины Петровны: — А квартирка-то у меня сквозная! Я вас слышу, хлопцы! Может вернётесь и чайку горячего выпьете? Игорь закрыл глаза. Выдохнул. Опустил руку. — Идём, — сказал он Олегу, отступая от стены. — Всё в порядке, баб Тонь. Мы с братом в магазин и обратно! — крикнул Игорь в окно. Олег кивнул и послушно пошёл за ним. Дождь усиливался. Игорь шагал быстро, не глядя на спутника, но чувствуя его присутствие. «Простишь ли ты его?» — снова зазвучало в голове. Игорь не знал ответа. Но сейчас, под этим холодным дождём, с саднящими костяшками и комком обиды в груди, он вдруг понял одну простую вещь: иногда прощение — это не чувство. Это решение. И его ещё предстоит принять. Они сидели в маленьком кафе, где решили спрятаться от дождя — Игорь выбрал его специально. Людное место, где он не сорвётся, не начнёт драку, не наговорит лишнего. Люди вокруг, их разговоры, звон посуды — всё это должно было стать смирительной рубашкой для его ярости. Но такой реакции он не ожидал. Олег рыдал. Громко, навзрыд, не стесняясь проходящих мимо официантов и посетителей, которые оборачивались с любопытством и неловко отводили глаза. Слёзы текли по его лицу, падали на стол, на сложенные перед ним руки в бинтах. Он не пытался их вытирать. Он вообще, кажется, не замечал ничего вокруг. Игорь молчал, давая этому потоку выплеснуться наружу. Он сказал Олегу только одно: «Я всё знаю». И этого оказалось достаточно, чтобы плотину прорвало. — Я не просто скрывал, — всхлипывал Олег, растирая слёзы по лицу тыльной стороной ладони, прямо по бинтам. — Я... я перестал лечиться. Я делал всё, чтобы... чтобы усугубить. Игорь молчал, чувствуя, как внутри разрастается ледяная тяжесть. — Я саботировал охоту, — продолжал Олег, и голос его дрожал, срывался на хрип. — Уничтожал кровь. Притворялся, что не могу найти доноров. Просил Серёжу пить мою кровь. Снова и снова. Чтобы он... чтобы я чувствовал, что я ему нужен. Он замолчал, судорожно вздохнул и заговорил снова, захлёбываясь словами и слезами: — Я люблю его так сильно, что это сводит с ума. Ты не представляешь, Игорь. Ты только начинаешь. А я... я двадцать семь лет смотрю, как он не меняется. И вижу, как меняюсь я. Каждую морщину. Каждый седой волос. Каждую утреннюю слабость, которой раньше не было. Я чувствую, как моё тело предаёт меня. Как оно стареет. И однажды... однажды я стану для него обузой. Стану тем, кого можно только терпеть, а не любить. Он поднял на Игоря глаза — красные, опухшие, безумные. — Я лучше умру, — выдохнул он. — Лучше умру молодым в его памяти, чем буду смотреть... Чем однажды... однажды я начну злиться на него за то, что он вечно молод. Начну упрекать. Кричать. Бить. Как те, другие. Ты же знаешь про других? Они ведь тоже его любили. А под конец... под конец они его ненавидели. Игорь слушал, и каждое слово ложилось на сердце тяжёлым, горячим камнем. Он смотрел на этого огромного, сильного мужчину, который сейчас сидел перед ним, раздавленный собственным страхом, и чувствовал, как его собственная обида тает, уступая место чему-то другому. «Я такой же, — подумал он вдруг с пугающей ясностью. — Я точно так же боюсь. Точно так же готов на всё, лишь бы он смотрел на меня. Лишь бы звал. Я ведь тоже...» Он вспомнил свои сорок дней ожидания. Свою панику, когда дверь не открывалась. Своё отчаяние, когда он понял, что может стать ненужным. — Олег, — тихо сказал он, перебивая поток рыданий. — Послушай. Олег замер, глядя на него сквозь слёзы. — Ты хотел умереть, — продолжил Игорь, и голос его звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Вот так? Медленно, на наших глазах? Чтобы мы смотрели и ничего не могли сделать? Олег молчал, только слёзы потекли сильнее. — Если я скажу Серёже, что прощаю тебя, — выдохнул Игорь. — он вернёт домой. В глазах Олега вспыхнула надежда. — И что потом? — жёстко спросил Игорь, не давая ему опомниться. — Что дальше, Олег? Нам смотреть, как ты продолжаешь себя убивать? Олег открыл рот, но не нашёл, что ответить. Его плечи снова затряслись, и он уткнулся лицом в свои израненные руки, пытаясь заглушить рыдания. Игорь не задавал больше вопросов. Он просто сидел напротив, чувствуя, как внутри него самого что-то меняется, перестраивается, ищет новый баланс. Их беседу прервал грубый голос: — Значит так. Бери своего рафика на кокосовом и валите отсюда! Игорь поднял глаза. Над ними стоял мужчина лет тридцати пяти — коренастый, широкоплечий, с тяжёлой золотой цепью на загорелой шее. От него пахло потом и резким одеколоном. За его спиной маячила девушка — стройная, в обтягивающем платье, с длинными ярко-рыжими волосами и чёрными корнями. Она покачивалась на высоких каблуках и явно была нетрезва. — Мась, — промурлыкала она, цепляясь за руку своего спутника, — ну мы же не знаем, что у человека случилось. Может, у него горе? Может, кто-то умер? Масик развернулся к ней, сверкнув глазами: — Ну так пускай купит литр водки и молча пьёт у себя на кухне! А не позорится тут на людях! Вокруг за соседними столиками зашептались. Кто-то кашлянул, кто-то демонстративно отвернулся. Игорь медленно поднялся. Внутри него, в той самой тёмной глубине, где ещё недавно горела обида на Олега, теперь закипало что-то другое. Давно забытое желание хорошей драки. Простой, понятной, где можно выплеснуть всё, что накопилось. Он выпрямился во весь рост. Масик посмотрел на него снизу вверх. И медленно, очень медленно, его лицо начало менять выражение. Сначала наглость. Потом недоумение. Потом — лёгкий испуг человека, который вдруг понял, что просчитался с габаритами противника. Игорь был выше на голову. Шире в плечах. И в его глазах сейчас горело то, что опытные уличные бойцы называют «нехорошим светом». Масик попятился. Сделал шаг, второй. Развернулся и, подхватив качающуюся девушку под руку, быстро зашагал к своему столику в дальнем углу. Олег медленно поднялся. Вытер лицо салфеткой, шмыгнул носом и, не глядя на Игоря, побрёл в сторону туалета. Игорь опустился на стул. Только сейчас он заметил, что кулаки сжаты, а в ладони впились ногти. «Чуть не вмазал, — подумал он устало. — Хорошо, что этот придурок слился. Хорошо, что я не сорвался». Он посмотрел в сторону туалета, где скрылся Олег, и вдруг понял, что вопрос, мучивший его все эти дни, наконец обрёл ответ. «Что будет лучше для Олега?» Остаться с Антониной Петровной? Начать нормально питаться, пить таблетки, может быть, даже устроиться на какую-нибудь работу. Жить обычной жизнью. Жить без Серёжи. Игорь представил это. Представил Олега в этой обычной жизни. Без ритуалов. Без этого голоса, зовущего к себе в спальню. Без холодных пальцев, касающихся щеки. Без запаха сандала и металла. Без сладкого холода. «Это будет пытка. Медленная, мучительная пытка. Он просто сопьётся или снова сойдёт с ума. Без смысла». Нет. Нельзя. Они вернутся обратно. В квартиру 504. Вдвоём. Он скажет Серёже, что простил Олега. И будут жить дальше. Игорь будет следить, чтобы Олег пил свои лекарства. Будет напоминать, когда нужно пройти обследование. Будет рядом, когда страх снова начнёт поднимать голову. «У нас всё будет хорошо, — подумал он, и эта мысль вдруг показалась не просто надеждой, а решением. — Мы справимся. Вместе». Из туалета вышел Олег. Лицо его было мокрым, но слёзы уже не текли. Он посмотрел на Игоря — вопросительно, неуверенно, как побитая собака, которая не знает, пнут её сейчас или позовут к миске. Игорь кивнул ему. Коротко, твёрдо. — Идём, — сказал он, поднимаясь. — Домой. Олег замер. В его глазах снова заблестели слёзы — на этот раз другие. Он шагнул к Игорю, и они вышли из кафе под всё ещё моросящий дождь. Дождь усилился. Холодные струи хлестали по лицу, заливая глаза, но Игорь почти не замечал этого. Внутри, под рёбрами, разгоралось то самое тепло. Они шли по тротуару, не разбирая дороги, просто прочь от кафе, прочь от чужих глаз, прочь от всего, что напоминало о боли последних недель. Олег плёлся впереди, опустив голову, позволяя дождю смывать остатки слёз с лица. Игорь уже видел впереди арку, ведущую во двор, за которым начинался знакомый маршрут к дому Антонины Петровны. Ещё немного и они попадут в подъезд соседнего дома. А там, на верху их ждёт квартира 504. Там Серёжа. Он почти улыбнулся этой мысли. А потом из пелены дождя, из серой мути питерского вечера, проступила фигура. Сначала Игорь подумал, что ему показалось. Просто тень, просто силуэт, рождённый усталостью и напряжением. Но фигура двигалась прямо на них, и в её походке была уверенность. Игорь прищурился, вглядываясь сквозь дождь. Широкие плечи. Лица не разглядеть. — Охренеть, — выдохнул он, замедляя шаг. — Этот придурок из кафе всё-таки решил продолжить банкет. Олег поднял голову, не понимая. — М? — Да тот, с цепью. Видимо, решился. Сейчас будет... Игорь не договорил. Грохот выстрела расколол вечернюю тишину, разогнал дождь, врезался в стены домов и вернулся эхом, многократно усиленный. Игорь почувствовал удар. Резкий, горячий, в живот. Он посмотрел вниз и увидел, как на светлой ткани куртки расползается тёмное, мокрое пятно. Кровь. Его кровь. Она смешивалась с дождевой водой, стекала на асфальт. Ноги подкосились. Он начал оседать, и только сильные руки Олега, вдруг проснувшиеся от шока, подхватили его, не давая рухнуть в лужу. — Игорь! — голос Олега сорвался на крик. — Игорь, нет, нет, НЕТ! Он зажимал рану ладонями, чувствуя, как сквозь бинты, сквозь содранную кожу его пальцев пробивается тёплая, липкая жидкость. Кровь Игоря. Его брата по крови. А потом Олег поднял голову и посмотрел на стрелявшего. И время остановилось. Дождь замер в воздухе. Звуки исчезли. Осталось только лицо. Лицо, которое он помнил с детства. Лицо, которое улыбалось ему в школьном коридоре, когда они вместе убегали с уроков. Лицо, которое было рядом в казарме, когда они, только что принявшие присягу, мечтали о будущем. — Вадь...? — выдохнул Олег, и это имя обожгло горло. Перед ним стоял Вадим. Тот самый Вадик, с которым они дружили с первого класса. Который пошёл с ним в армию, потому что «без меня, Олежек, ты пропадёшь». Тот самый Вадим, которого Олег бросил. Без объяснений. Без прощания. Просто сбежал в один из увольнительных, когда понял, что не может больше думать ни о ком, кроме Сергея. Сейчас Вадим стоял перед ним, и это был не тот худощавый паренёк с вечно обветренными губами и застенчивой улыбкой. Это была глыба. Два метра мышц. Короткие, пепельно-жёлтые волосы прилипли к черепу. Серые глаза смотрели пусто, мёртво, и в этой пустоте плескалось что-то такое древнее и страшное. И улыбка. Та самая, детская, весёлая улыбка, которой Вадим встречал его каждое утро во дворе. Сейчас она растягивала его губы, обнажая ровные зубы, и от этого становилось по-настоящему жутко. — Ну привет, Олежик, — голос Вадима прозвучал ласково. — Я так ждал нашей встречи. Олег смотрел на него, не в силах поверить. Игорь тяжело дышал у него на руках, кровь всё ещё текла. — Вадь... — Олег замотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение. — Вадь, это... Нужно вызвать скорую. Ты не думай, Игорь... он мой друг. Он хороший. Ты не... — Знаю, — перебил Вадим всё с той же улыбкой. — Поэтому стрелял не в голову. Олег замер. — Ты идёшь со мной, — продолжил Вадим, делая шаг ближе. — Я вызову ему скорую. Обещаю. А если будешь сопротивляться... Улыбка стала шире. — Прострелю тебе колено. И всё равно увезу. А этот останется здесь. Подыхать как пёс. Игорь, сквозь пелену боли, услышал это. Сквозь шум в ушах, сквозь пульсирующую боль в животе, он услышал это обращение. — Да пошёл ты нахер, козёл! — прохрипел он, пытаясь подняться. — Олег, не смей... Он не договорил. Нога Вадима, тяжёлая, как кувалда, обрушилась ему на лицо. Удар пришёлся в скулу, в висок, раздирая кожу, вышибая искры из глаз. Игорь откинулся назад, ударившись затылком об асфальт. — ХВАТИТ! Олег вскочил, заслоняя собой распластанное тело Игоря. Его голос, ещё недавно срывающийся на рыдания, теперь звенел сталью. Он стоял перед Вадимом, раскинув руки, и дождь хлестал по его лицу, смешиваясь с кровью Игоря на его ладонях. — Хватит, Вадь. — Голос дрожал, но в нём была решимость. — Отвезём его в больницу. И я... я пойду с тобой куда захочешь. Вадим склонил голову набок, разглядывая его, как диковинную зверушку. — Ну конечно, ты пойдёшь со мной, Олежик. — Он сунул руку в карман куртки и вытащил наручники. Протянул Олегу. — Одевай. Олег посмотрел на наручники. Потом на Игоря, который пытался подняться, но не мог. Он взял наручники. Быстро, не чувствуя боли в израненных кистях, защёлкнул их на своих запястьях. Металл лязгнул. — Всё! — выкрикнул он, поворачиваясь к Вадиму. — Теперь вызывай скорую! Вадим довольно кивнул. Спокойно шагнул к Олегу, и в его руке блеснул шприц с прозрачной жидкостью. Олег не успел даже дёрнуться. Игла вошла в шею, холодная жидкость растеклась по вене, и мир поплыл. — Спи, Олежик, — услышал он сквозь накатывающую тьму. — Мы так давно не виделись. Нам есть о чём поговорить. У нас впереди вся жизнь. Вадим легко подхватил обмякшее тело Олега на руки. Развернулся и пошёл прочь, растворяясь в пелене дождя. Игорь пытался встать. Он опирался на руки, подтягивал колени, но ноги не держали. Кровь всё текла, заливая асфальт, смешиваясь с дождевой водой, уходя в сточную канаву. — Стой... — прохрипел он. — Стой, тварь... Олег... Сознание возвращалось рывками — вспышками боли, звуками, запахами. Игорь лежал на мокром асфальте. Он попытался пошевелиться и не смог. Тело не слушалось. «Олег... — стучало в висках. — Олег...» Тьма снова начала затягивать сознание, но сквозь шум дождя пробился другой звук. Шаги. Быстрые, испуганные, шлёпающие по лужам. Кто-то бежал прямо к нему. — Господи! Вы в порядке?! Голос молодой, испуганный, надрывный. Игорь видел только размытый силуэт, склонившийся над ним. — Чёрт, чёрт, чёрт! — Человек шарил по карманам, судорожно, лихорадочно. — У меня телефон разрядился! Вы слышите? Вы главное не теряйте сознание! Я сейчас... я кого-нибудь позову! Голос... Игорь знал этот голос. Он звучал в его кошмарах последние шесть лет. Он слышал его в тот вечер, когда всё рухнуло. Он слышал его, когда стоял на коленях перед Сергеем и признавался в самом страшном. С нечеловеческим усилием Игорь приподнял голову и посмотрел на своего возможного спасителя. Дождь. Темнота. И лицо. Худое, с большими глазами, мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу. Лицо, которое он помнил молодым, испуганным, смотревшим на него с пола в той проклятой ванной. — Дима... — выдохнул Игорь, и это имя обожгло горло. Дима замер. Он смотрел на лежащего перед ним человека, и в его глазах происходила медленная, мучительная метаморфоза. Сначала непонимание. Потом узнавание. Потом — ужас. — Игорь? — Голос Димы сорвался на хрип. — Гром? Он отшатнулся. Сделал шаг назад, споткнувшись о бордюр и едва не упав. В его глазах плескалось что-то, чему Игорь не мог найти названия. Страх! Ненависть! Боль! Всё вместе, смешанное в один чудовищный коктейль. А Игорь забыл о боли в животе. Забыл о ране, о крови, о том, что умирает. Даже про Олега. Всё, что осталось — это лицо Димы и та бездна, которая разверзлась между ними шесть лет назад. — Дима... — прошептал он, и слёзы хлынули по его лицу, смешиваясь с дождевой водой. — Дима, прости... Прости меня, пожалуйста... Прости... Он не контролировал себя. Слова вырывались сами, захлёбываясь, перебивая друг друга: — Я не знал... Я не понимал, что делаю... Я был пьян, я боялся... Прости, Дима, прости, умоляю... Я каждый день... каждую ночь... Я не мог жить с этим... Прости... Дима смотрел на него. Смотрел на этого человека, который когда-то был его другом, его опорой. Который держал его, пока другой насиловал. Который смотрел ему в глаза и не отпускал. Который потом отмывал его в ванной и плакал. Который сейчас лежал в луже крови и молил о прощении. — Заткнись! — выкрикнул Дима, и голос его сорвался на визг. — Просто заткнись! Он отступил ещё на шаг. Ещё. Руки его тряслись, лицо исказила гримаса, в которой смешались боль, ярость. И жалость, которую он тут же задавил. — Не знаю, кто это с тобой сделал, — выдохнул Дима, пятясь к арке. — Не знаю и знать не хочу. Но ты... ты заслужил. Ты всё заслужил. Он развернулся и побежал. Прочь в темноту, оставляя Игоря одного. Игорь попытался крикнуть ему вслед, но из горла вырвался только сдавленный хрип. И кровь. Он перевернулся на спину, глядя в серое, тяжёлое небо, с которого лились холодные струи. «Заслужил...» Боль в животе пульсировала в такт с сердцем. Холод пробирал до костей. Сознание медленно угасало, как догорающая свеча. Игорь закрыл глаза и позволил дождю унести себя в темноту. Он больше не ждал спасения.

***

Ему снилась Италия. Не та, с лимонными рощами и синим морем, а другая. Каменная, пахнущая сыростью и гнилью. Он был молод тогда, совсем молод по меркам своего возраста, и ещё не научился главному: никогда не говорить «нет» тем, кто сильнее. — Ты пожалеешь, — сказал ему тот человек. Граф, барон, герцог, купец - Кто? Имя стёрлось, остался только голос, шипящий от обиды. — Ты думаешь, ты первый такой красивый, кто мне отказывает? Я научу тебя покорности. Он не поверил. Думал, сбежит, спрячется, растворится в ночи. Но у графа были люди, были цепи, был тёмный подвал, куда не проникал даже лунный свет. Пробуждение в подземелье было страшным. Сергей рванулся, и цепи лязгнули, впиваясь в запястья. Он закричал, и крик утонул в каменных стенах, не найдя выхода. А потом шаги. Тяжёлые, с запинкой на каждой ступени. Лязг засова. Свет факела, бьющий по глазам. И голос, уже знакомый, пьяный, вязкий от похоти и злобы. — Думал, если красивый, так тебе всё позволено? — проговорил герцог, обдавая перегаром. — Будешь ещё мне перечить? Сергей молчал. Он смотрел мимо него, на стену, где плясали тени от факела. Считал про себя, пытаясь отрешиться от происходящего. Это помогало. Почти всегда помогало. Рука скользнула ниже, грубо сминая тонкую ткань рубахи, которую Сергей носил уже месяц, в сырости подземелья она прирастала к телу. Он не сопротивлялся. Он уже знал, что сопротивление делает только хуже. Он стоял, прикованный, и смотрел куда-то сквозь плечо барона, в стену, где трещина в камне напоминала очертания реки. В ушах хриплое дыхание и скрип кожаных штанов, спускаемых с толстых ляжек. — Повернись, — рявкнул купец, дёргая за цепь так, что Сергей ударился плечом о стену. Сергей повернулся. Потому что знал: если не подчиняться, будет больнее. Потом, когда барон насытится и уйдёт, можно будет сползти по стене на пол и закрыть глаза. Граф навалился на него, тяжёлый, вонючий, грубый. Рвал остатки одежды, слюнявил губами шею, тыкался куда-то, не попадая, бранился, бил по спине, когда Сергей невольно дёргался. А потом вошёл. Сухо, больно, с хриплым стоном удовольствия. Сергей смотрел на стену и считал. Раз, два, три, четыре... Качнулась тень от факела. Пять, шесть, семь... Купец задвигался быстрее, засопел, как загнанная лошадь. Восемь, девять, десять...тридцать... сорок... — Смотри на меня, — прохрипел он, хватая пленника за подбородок и разворачивая лицо к себе. — Смотри, тварь! Сергей посмотрел. Прямо в эти мутные, пьяные глаза, в которых плескалась животная похоть и желание обладать. И улыбнулся. Тонко, холодно, как умел только он. — Ты умрёшь, — прошептал он. — Скоро. Очень скоро. Тот дёрнулся, кончая, и отшатнулся, словно обжёгшись. А потом ударил. Кулаком, наотмашь, со всей силы. — Завтра приду, — бросил он. — Будешь умницей — напою тебя. Сергей остался висеть на цепях, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое и липкое, смешиваясь с холодом каменного пола. Он прислонил голову к стене, и мир поплыл. Серёжа открыл глаза. Резко, как будто кто-то дёрнул за ниточку изнутри. Перед ним был знакомый полумрак спальни в квартире 504. Тяжёлый балдахин над кроватью. Шёлк простыней, прохладный и гладкий. Справа мерно дышал Игорь — его тёплое, большое тело прижималось к боку Сергея, во сне обняв его за талию. Слева — Олег, свернувшийся калачиком, но даже во сне повёрнутый лицом к нему, как подсолнух к солнцу. Сергей лежал неподвижно, глядя в потолок. Он медленно, очень медленно, перевёл дыхание. Здесь было безопасно. Здесь пахло не гнилью и потом, а сандалом, чистым бельём и живым теплом двух мужчин, которые любили его. По-настоящему любили. Сергей закрыл глаза, надеясь, что кошмар не вернётся. Но сон — коварная стихия. Он потащил его дальше, в другое время. Дарья Она была прекрасна. Русые косы, уложенные короной, синие глаза, чистая, как родниковая вода, улыбка. Дарья, дочка небогатого, но гордого помещика, влюбилась в него с первого взгляда. Он тогда жил у них в усадьбе, и Дарья стала его спасением. — Серёжа, — щебетала она, прижимаясь к нему. — Я так тебя люблю! Ты такой необычный, такой... Ты навсегда останешься со мной? — Навсегда, — отвечал он, целуя её в висок. И верил. Почти верил. Прошло десять лет. Дарья стояла на крыльце, уперев руки в бока, и смотрела, как на конюшне порют провинившегося крестьянина. Глаза её горели жестоким огнём. — Ещё, — приказала она ровным голосом, когда кнут замер в воздухе. Сергей стоял рядом, чувствуя, как внутри всё леденеет. Это началось незаметно. Сначала она хотела ему угодить. Приказала убить крепостного, чтобы накормить Сергея свежей кровью. А потом... потом ей понравилось. Власть над жизнью и смертью оказалась сладкой и пьянящей. — Ты не любишь меня, — шипела она ночами, впиваясь ногтями в его плечи. — Ты только делаешь вид. — А потом она горько плакала. — Останься со мной. Навсегда. Он оставался. Потому что боялся уйти. Потому что знал: если он уйдёт, она уничтожит всё вокруг. И себя, и его, и сотни ни в чём не повинных людей. Кадр сменился снова. Она сидела в кресле, в котором когда-то слушала его рассказы об Италии, и смотрела на него с такой ненавистью, что воздух вокруг, казалось, плавился. — Уходи! Убирайся, проклятый. Ты сгубил мою жизнь. Ты отнял у меня молодость, душу, всё! — Я не виноват, — тихо сказал он. — Я никого не просил любить меня. — Прочь! Пока я не приказала тебя сжечь! Он ушёл. Как уходил всегда. Один. Пробуждение было резким, как пощёчина. Сергей сел на кровати, тяжело дыша, и его рука машинально метнулась в сторону, туда, где обычно спал Олег. Пустота. Игорь спал справа, приоткрыв рот, уткнувшись лицом в подушку. А слева никого не было. Сергей замер, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Олег. Его Волчонок. Он выгнал его. И теперь... Он посмотрел на Игоря. Тот спал. Просто спал, тёплый, живой, но один. Сергей лёг обратно, повернулся на бок и прижался к груди Игоря, вдыхая запах его кожи. Тот во сне что-то пробормотал и придвинулся ближе, но этого было мало. Этого было недостаточно. Поэт Сергей открыл глаза и увидел над собой знакомый потолок. Комната в Петербурге, с высокими окнами, занавешенными плотными шторами, с камином, в котором тлели угли. Он сел на кровати, прислушиваясь. В доме было тихо. Слишком тихо. Ни шагов, ни голосов, ни привычного скрипа пера по бумаге. — Федя? — позвал он. — Ты здесь? Тишина. Сергей встал, накинул халат и вышел в гостиную. Там, в кресле у камина, сидел старик. Седой, сгорбленный, с морщинистым лицом и мутными глазами, которые смотрели на него с такой любовью и такой болью, что у Сергея перехватило дыхание. — Федь? — переспросил он, не веря. Старик улыбнулся беззубым ртом. — Проснулся, — прошамкал он. — А я уж думал, не дождусь. Сергей смотрел на него и не мог поверить. Фёдор, его Фёдор, молодой поэт с горящими глазами, который клялся ему в вечной любви, писал стихи и шептал нежности в темноте... Этот старик? Как долго же он спал? — Сколько? — выдавил он из себя. — Двадцать лет, Серёжа, — ответил старик, и в его голосе не было упрёка. Только усталость. — Двадцать лет я ждал, когда ты проснёшься. Смотрел на тебя, смачивал твои губы тканью с кровью. Боялся за тебя очень... Двадцать лет. Для Сергея прошла одна ночь. Одна короткая ночь, в которую он просто закрыл глаза, чтобы отдохнуть. А для Феди пролетела целая жизнь. — Я... — начал Сергей, но старик перебил его, поднимаясь с кресла. Движения его были медленными, скрипучими, каждое давалось с трудом. — Не надо, — сказал он, подходя ближе. — Я всё знаю. Я всегда знал, что так будет. Ты не виноват. Он протянул руку, и Сергей увидел, что в ней зажат небольшой нож — тот самый, которым Фёдор когда-то точил перья. — Возьми, — сказал старик. — Я хочу, чтобы ты жил дальше. Даже без меня. Сергей замотал головой, отшатываясь. — Нет. Я не могу. Я не буду. — Сережа. — Голос старика стал твёрже. В нём прорезались нотки того самого молодого поэта, который когда-то спорил с ним до хрипоты. — Я люблю тебя. Я любил тебя всю жизнь. И я хочу, чтобы ты жил. Это единственное, что я могу для тебя сделать. Он сам поднёс нож к своему горлу. Сергей рванулся вперёд, пытаясь остановить, но было поздно. Лезвие полоснуло по коже, и алая кровь хлынула на пол, на руки Сергея, на его халат. — Пей, — прошептал старик, падая ему на руки. — Пей, Серёжа. Живи. И Сергей пил. Пил кровь человека, который любил его, который ждал его двадцать лет, который отдал ему свою смерть, чтобы он мог жить дальше. Когда старик перестал дышать, Сергей долго сидел на полу, держа его в объятиях, глядя в остекленевшие глаза. А потом завыл. Тихо, страшно, по-звериному, уткнувшись лицом в седые волосы. Он открыл глаза в полной темноте. Квартира 504. Спальня. Тяжёлый балдахин. Холодный шёлк. Сергей сел на кровати. Руки дрожали. На губах всё ещё чудился привкус чужой крови. — Игорь, — позвал он. Тишина. Он подождал минуту, другую. Позвал громче: — Игорь! Никто не ответил. Сергей встал, накинул халат и вышел в коридор. Прошёл в гостиную — пусто. На кухню — пусто. В кабинет — пусто. Комната, где раньше спал Игорь, пока они не начали делить постель, была пуста. Сергей провёл пальцами по столу — на подушечках остался толстый слой пыли. Он вернулся в спальню. Посмотрел на часы. Подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном была ночь. Полная луна. Сергей смотрел на этот свет и чувствовал, как внутри разрастается ледяная пустота. Такая же, как тогда, после Гриши. Такая же, как после Альберта. Такая же, как после всех. Сколько прошло времени? День? Неделя? Год? Он не знал. — Игорь, — прошептал он в пустоту. Никто не ответил. Только лунный свет заливал комнату, в которой он стоял совсем один. — Кто-нибудь ...

Дождь, кровь, пустота.

Трое потеряли всё.

Ночь. Луна. Тишина.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!