Вернутся к фанфику

Внутренний ребенок

20 марта 2026, 12:58
Это лето в Питере выдалось особенно жарким. Город, привыкший к сырости и промозглости, вдруг оказывается во власти раскалённого воздуха. Солнце плавило асфальт, превращая улицы в вязкое, дурно пахнущее месиво, которое липло к подошвам и оставляло чёрные следы на тротуарах. Денис сидел на лавочке в тени старого клёна, раскинув руки в стороны, будто его распяли, и тяжело дышал, раздуваясь и опадая огромным животом. Его рубашка, когда-то белая, теперь была серой от пота и насквозь мокрой, противно липла к спине, подмышкам, груди. Рядом стояла Маша в длинном обтягивающем платье из полупрозрачной бирюзовой ткани. Над головой она держала хлопковый зонтик с подсолнухами, а за её спиной висел рюкзак, до отказа набитый листовками. Лямки впивались в плечи, но Маша не жаловалась, она вообще никогда не жаловалась, только молча грызла ногти. — Господи, — простонал Денис, вытирая лоб ладонью и размазывая пот по лицу. — Я сейчас просто умру. Прямо здесь. И пусть меня хоронят с почестями.... — Не умрёшь, — Маша оторвалась от своих ногтей и посмотрела вперёд, туда, где по раскалённому тротуару шагал Дима. Он был в чёрной водолазке с длинным рукавом и в плотных джинсах, хотя столбик термометра на здании аптеки напротив показывал тридцать восемь. В руках у Димы была стопка бумаги с фотороботом — тот самый портрет, который Маша нарисовала по его описанию почти год назад, когда он впервые прибежал к ним, трясущийся, с безумными глазами, и кричал о замершем мальчике в больнице. Сейчас Дима методично, с маниакальным упорством приклеивал эти портреты с информацией о пропавшем ребёнке к каждому столбу, к каждой остановке, к каждой двери магазина, которая попадалась ему на пути. Он не останавливался, не пил, не вытирал пот. Он просто шёл и клеил. — Дима! — Крикнула Маша, сложив ладони рупором. — Дима, ну сделай перерыв! Хотя бы ради Дениса, он же сейчас реально расплавится! Дима остановился и медленно, будто выныривая из глубокого сна, повернул голову. Его глаза, большие, выразительные, смотрели на них сквозь очки в тонкой металлической оправе. В них горел огонь, который не давал ему покоя уже год. — Пятнадцать минут, — сказал он. Голос его звучал хрипло, будто он только что проснулся. — Только пятнадцать минут. Они зашли в ближайшее кафе: маленькое, прокуренное, с дешёвой пластиковой мебелью и доисторическим кондиционером, который всё-таки работал и гнал в зал спасительный холод. Денис рухнул на стул, едва не раздавив его своей тушей, заказал двойную порцию мороженого и бутылку колы из холодильника. Маша попросила стакан льда и, когда принесли, принялась грызть прозрачные кубики. Дима сел за столик у окна. Он смотрел не на своих спутников, а на дверь и на стопку листовок, которую положил перед собой. Пальцы его нервно барабанили по пластиковой столешнице, выбивая дробь, от которой у Маши сводило зубы, больше чем ото льда. — Ты бы хоть переоделся бы во что-нибудь хлопковое, — осторожно предложила она. — Жарко же. Дима покачал головой, не отрывая взгляда от окна. — Я ничего не чувствую. Они просидели ровно пятнадцать минут. Денис успел съесть половину мороженого и выпить колу, Маша сгрызла почти весь лёд. А Дима, не допив свой лимонад, резко вскочил, и закинул Машин тяжёлый рюкзак в добавок к своему. — Я пойду. Вы отдыхайте. И его фигура исчезла в потоках расплавленного воздуха за дверью. Маша вздохнула, отодвинула стакан со льдом и повернулась к Денису, который методично уничтожал своё мороженное. — Жалко его, — тихо сказала она. — Так жалко... Он же себя угробит. Денис зачерпнул ложкой шоколадное лакомство, отправил в рот, прожевал, облизал ложку и только потом ответил: — Это всё из-за Грома. Я просил Диму не ходить к нему больницу. А он... Видимо, ПТСР словил и окончательно поехал кукухой. Маша взяла новый кусочек льда, повертела в пальцах, отправила в рот. Хруст. — Что мы можем сделать? — Спросила она. Денис тяжело вздохнули отложил ложку. Его лицо, до этого красное от жары и давления, побледнело. — Не знаю, Маш. Нас он не слушает. К психологу идти не хочет... А меня, может, скоро посадят. Маша поперхнулась льдом, выплюнула его обратно в стакан и закашлялась. — За что?! Денис вытер рот салфеткой, помялся, покрутил в пальцах пластиковую бутылку. — Тут это... Я на страницу Ирки наткнулся вчера. Коллега моя бывшая. Они с Громом в Швейцарию укатили, представляешь? Живут там, красивые фотки выставляют. В горах, в кафе, на фоне каких-то замков... Счастливые такие. Он замолчал и сглотнул. — А я... ну, выпил вчера лишнего и комментариев им там понаписал... — Денис махнул рукой, не в силах продолжать. — С оскорблениями? — Испуганно спросила Маша. — И не только, — Денис опустил глаза и уставился в свою тарелку. — Я утром всё удалил. Но там угроз было... прилично. Бред, в общем. Пьяный бред. Маша молчала. — А этот Гром... — продолжал Денис, — ему всё можно, Маш. Он из любой воды сухим выйдет. И если он захочет на меня дело завести — заведёт. А у меня никаких рычагов нет. Я никто. Уволенный мусор с волчьим билетом... Вот и думаю, валить нам надо. На Кипр, как и планировали. Маша взяла его за руку. Её пальцы, тонкие, унизанные разноцветными кольцами, сжали его ладонь. — А как же Дима? Денис не ответил. Он смотрел в окно, где в потоках расплавленного воздуха уже давно исчезла худая фигура в чёрной водолазке. Холодный воздух кондиционера обдувал их лица. За соседним столиком звенела посуда, официантка громко переговаривалась с поваром. — Мы что-нибудь придумаем! — Маша сжала его руку сильнее — Вместе! Денис посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Вместе, — повторил он. Вечер опустился на город неожиданно быстро — жаркое солнце упало за горизонт, и сразу стало легче дышать. Но вместе с прохладой пришла и другая тяжесть: усталость, накопившаяся за день, навалилась на плечи свинцовым грузом. Даже когда окончательно стемнело и фонари зажгли свой тусклый жёлтый свет, Дима не останавливался. Он шёл вперёд, как заведённый, когда листовки в его руках таяли, он тут же доставал из рюкзака следующую пачку. Денис с Машей едва поспевали за ним. — Дима! — Девушка догнала его и схватила за рукав водолазки. — Дима, хватит, уже ночь. Он вырвал руку, даже не взглянув на Машу, достал новую листовку, приложил к столбу, пригладил. Денис подошёл с другой стороны, тяжело дыша. Его огромное тело сотрясалось от усталости, лицо было красным, рубашка висела мокрой тряпкой. — Дубин! — Денис повысил голос. — ХВАТИТ! Он шагнул вперёд и вырвал из рук Димы оставшуюся пачку. Тот замер, глядя на свои пустые ладони, потом медленно повернул голову. В его глазах, подсвеченных фонарём, загорелось что-то, от чего у Маши похолодело внутри. — Отдай, — тихо сказал Дима. — Нет! — Денис, отдай. Осталось всего ничего. Вдруг именно сейчас... — Ничего не вдруг! — Рявкнул Денис. — Ты уже год этим занимаешься, Дубин! Год! Если бы этот ребёнок существовал, его бы уже нашли! Дима покачнулся, будто от удара. Маша шагнула к нему, поддержала под локоть. — Дима, пожалуйста... Давай отдохнём. Хотя бы немного. А завтра с утра... — Завтра может быть поздно, — прошептал он. Но сил спорить уже не было. Он позволил взять себя под руки и повести в сторону его мастерской. Дима шёл, спотыкаясь, глядя себе под ноги, и только иногда бормотал: «Надо расклеить... там осталось немного...» Мастерская встретила их запахом масляных красок, скипидара и пыли. Здесь было душно, окна не открывались год, а единственный вентилятор давно сломался. Внутри Дима почувствовал прилив сил и рванулся обратно к двери, но Денис проявил невиданную для своей туши прыть и заслонил проход своим телом. — Пусти, — Дима попытался оттолкнуть его, но куда там. Денис стоял скалой. — Ложись спать, Дубин. Или я тебя уложу! И сам ещё сверху лягу! — Ты не понимаешь! — Голос Димы сорвался на крик. — Он там один! Он ждёт! Я должен... — Ничего ты не должен! — Рявкнул Денис. — Ты себя угробишь раньше, чем найдёшь этого призрака! Дима замер и посмотрел на друга долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл его на Машу. Та стояла, прижимая к груди рюкзак, и в глазах её блестели слёзы. — Я не могу иначе, — тихо сказал Дима. — Вы не понимаете, я же видел его... Он был настоящий. Холодный... потерянный... Он сделал шаг, другой, словно собираясь снова прорваться к двери, но ноги подкосились. Дима схватился за край стола, задел стопку холстов, они посыпались на пол с глухим стуком. Он постоял секунду, глядя на этот хаос, а потом вдруг обмяк и рухнул. Прямо на пол, среди холстов и тюбиков с краской, разбросанных кистей, смятых бумажных салфеток и окурков. Маша вскрикнула, бросилась к нему. — Дима! Димочка! — Живой, — Денис подошёл, наклонился, пощупал пульс. — Просто вырубился. Он осторожно приподнял Диму, перевернул на левый бок и подложил под его голову рюкзак. Лицо на фоне чёрной ткани было похоже на мел, под глазами горели фиолетовые тени, сухие губы в трещинках сжались во сне. — Господи, — прошептала Маша, глядя на это измождённое лицо. — Как же он... Денис молча поднялся, прошёл в угол мастерской, где стояла продавленная кровать с тощим матрасом. Стащил с неё старый клетчатый плед и укрыл Диму. Тот даже не пошевелился, только грудь медленно вздымалась, и губы что-то шептали во сне. Денис постоял над ним, глядя на это худое, измождённое тело. Вспомнил, каким Дима был раньше — живым, остроумным, с огоньком в глазах. Как они вместе гуляли, пили кофе, смеялись над дурацкими фильмами. А теперь... Он махнул рукой. — Пошли, Маш. Пусть поспит. Девушка не двигалась и по щекам её текли слёзы. — Маш, — Денис тронул её за плечо. — Пошли. Ему сейчас ничем не поможешь. А завтра... завтра будет новый день. Может, очухается. — Нужно его закрыть, — девушка вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — А то проснётся и опять побежит на улицу. Денис кивнул. Они вместе спустились по лестнице, вышли на улицу. Ночь была тёплой, пахло асфальтом и пылью, где-то далеко лаяла собака. — Денис, — вдруг сказала Маша, остановившись. — М? — А если он прав? Если этот ребёнок правда существует? Денис посмотрел на неё долгим взглядом. Потом покачал головой. — Маш, я в призраков не верю. А Дима... Дима просто не может отпустить прошлое. Он застрял в той ночи, когда его... ну, ты знаешь. И теперь хочет спасти призрака, хотя на самом деле хочет этого для себя. Маша молчала, грызла губу. — Пошли, — сказал Денис устало. — Завтра решим, что делать. Они вышли в темноту, оставив за спиной мастерскую, в которой на полу, укрытый старым пледом, спал их друг. Дима проснулся от ветра. Дверь была открыта. На пороге стоял тот самый мальчик с огненно-рыжими волосами, бледной кожей и голубыми глаза. — Можно войти? — Ровно без интонации спросил ребёнок. Дима смотрел на него и не верил своим глазам. Год. Целый год он искал его мальчика, обклеил листовками полгорода, прочёсывал дворы, подвалы, заброшки. И вот он стоит на пороге. — Можно, — выдохнул Дима, отступая в сторону. Мальчик шагнул внутрь, и в тусклом свете уличного фонаря его лицо осветилось странной, печальной улыбкой. Дима закрыл за ребёнком дверь и прислонился к ней спиной, глядя, как мальчик проходит в центр мастерской, оглядывает стены, завешанные картинами и останавливается у мольберта с абстрактным портретом, у которого были вырезанными глазами. — Ты мне снишься? — Нет, — мальчик улыбнулся. — Ты не спишь. Но я не настоящий. Дима потёр глаза и подошёл ближе. Протянул руку, чтобы коснуться своего гостя и тут же отдёрнул — пальцы обожгло ледяным холодом. — Тогда кто ты? — Дима потирал руку. В больших глазах мальчика появилось странное свечение, от которого у Димы перехватило дыхание. — Я — это ты, — ответил ребёнок. Дима покачнулся и опёрся о стену. — Что ты несёшь... — Я — твой внутренний ребёнок, Дима. — Мальчик шагнул ближе. — Тот самый, которому никто не поверил. Дима закрыл глаза и перед внутренним взором всплыли картинки, которые он годами пытался забыть. Запах перегара, хриплый голос Макса, руки Игоря на своих запястьях, и собственные крики, которые он не слышал. Делал вид, что не слищит. — Ты ничего не понимаешь... — прошептал он. — Тогда объясни. Поделись со мной своей болью. Дима ещё долго сидел и молча глядел в стену. А когда, наконец, был готов, то начал свой рассказ. Он говорил долго, сбивчиво, захлёбываясь словами и слезами. О том, как после той ночи его однокурсники стали от него отворачиваться. А потом пошли слухи, что он гей и что он добровольно всё делал. Что он просто мстит отвергнувшему его Максиму. А потом кто-то начал распространять то видео. Картинка и звук были настолько ужасными, что было невозможно что-либо понять, кроме того, что там занимаются сексом. — Я пошёл в полицию на следующий день. Думал, они помогут. Думал, есть же справедливость... — Он горько усмехнулся. — А там даже заявление не приняли. Просто посмотрели на меня, как на пустое место. Он замолчал и сглотнул комок в горле. Мальчик сидел неподвижно, только глаза его, казалось, стали ещё печальнее. — А через неделю меня вызвал сам Прокопенко. Я подумал, ну хоть он... Он то точно поможет.... — Голос Димы дрогнул. — А он сказал: «Если бы ты промолчал, Дима, всё было бы хорошо. А теперь ты сам виноват. К тому же, ты сам туда пошёл и пил с ними. Ты же гей, это все знают. А Макс мужик видный, ты ведь сам этого хотел? Я видел видео, там всё у вас по согласию. Ну хоть себе то не ври!» Дима закрыл глаза, и по щекам его покатились слёзы. — Самое страшное, — прошептал он, — что я в это поверил! Ненадолго, но я поверил, что на том видео действительно я! Он всхлипнул, вытер слёзы тыльной стороной ладони. — А Игорь... — имя далось с трудом, — Игорь, который держал меня, пока Макс... он потом ко мне в ванную ворвался. Я там прятался, в углу, а он поднял меня, в ванну посадил и начал мыть. Как маленького. Я думал, это он из жалости... — Дима снова сглотнул. — А потом понял. Он смывал сперму Макса... Он меня отмыл, чтобы не осталось никаких улик! Голос его сорвался на крик, но тут же понизился до хриплого шёпота: — И ведь получилось. Максу даже вшивого выговора не было. А Игорь... Игорь потом майором стал. Героем. «Честь имею»... — Он сплюнул. — А я... я для всех стал хуже прокажённого. Мальчик слушал, не перебивая. Только маленькая ладонь чуть сильнее сжала плечо Димы. — Я хотел его убить, — вдруг сказал Дима, и голос его стал пустым. — Год назад, когда его подстрелили. Я надел старую форму, сказал, что из полиции, пришёл по делу. Он лежал там, в палате, после операции и спал. Такой бледный и беспомощный... — Дима замолчал, глядя куда-то перед собой. — Я взял подушку и стоял над ним так... минуту, две. А потом... — Что? — Тихо спросил мальчик. — Я не смог, — выдохнул Дима. — Думал, ну убью я его, станет легче? Или я просто стану таким же, как они? И, наконец, он по-настоящему разрыдался, уткнувшись лицом в колени мальчик. Сергей гладил Диму по голове, и успокаивал. — Ты правильно поступил. Убийство не вернуло бы тебе ничего. Только отняло бы последнее, что ещё осталось. — Но они все там... живут. А я... — Ты тоже живёшь. Ты говоришь об этом, значит, ты сильнее, чем думаешь. Ты сделал единственное, что должен был сделать — заявил о преступлении. Виноваты те, кто его совершил и те, кто не защитил. Им уже никак от этого не отмыться. Дима поднял голову, посмотрел на мальчика сквозь слёзы. — Почему всё так вышло? — Потому что мир несправедлив, — ответил мальчик. — Потому что правда не всегда побеждает, а система защищает своих. — Он помолчал и добавил. — Но это не значит, что не надо было её отстаивать. Дима плакал, Сергей сидел рядом и гладил его плеч. Так они и сидели — большой, сломленный человек и маленький, холодный ребёнок. Дождавшись, когда Диме станет легче, мальчик заговорил снова. — Ты заслуживаешь того, чтобы жить и быть счастливым. Ты должен вновь начать рисовать и помогать тем, кто пережил то же, что и ты. Потому что ты понимаешь эту боль. Дима поднял голову и мальчик улыбнулся, вытирая ему слёзы. — Я пришёл, чтобы ты это принял. Дима сам не помнил, как задремал. А когда проснулся — мальчик исчез. Только холод ещё держался в воздухе, и на лице осталось ощущение прикосновения холодных пальцев. Дима сидел на полу, глядя в пустоту, а потом перевёл взгляд на свои руки. Они дрожали, но впервые за долгое время не от страха, а ит чего-то другого. Он поднялся и подошёл к пустому мольберту. Утром Маша и Денис вошли в мастерскую с опаской, ведь дверь была открыта. А это могло значить, что Дима выбрался и всю ночь клеил свои листовки. Но то, что они увидели, заставило их замереть на пороге. Дима стоял у мольберта. Спокойный и сосредоточенный, с кистью в руке. На холсте проступали очертания новой картины — что-то светлое, тёплое, с золотистыми оттенками. Он обернулся на скрип двери и улыбнулся. — Привет. Завтракать будете? Я заказал пиццу. Маша и Денис переглянулись. — Ты... как? — Осторожно спросил Денис. Дима отложил кисть, подошёл к столу с коробками и оторвал себе кусок. В его глазах не было прежнего безумного огня — только усталость и какое-то спокойное тепло. — Всё хорошо, — ответил он пережёвывая. — Я, кажется, понял одну вещь. — Какую? — спросил Денис. Дима посмотрел в сторону, где в утреннем свете танцевали пылинки. — Что иногда, чтобы помочь себе, нужно просто честно поговорить с собой. Денис ничего не понял, но Маша вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. — Ты... ты нашёл его? — прошептала девушка. — Того мальчика? Дима посмотрел на неё долгим взглядом, а потом улыбнулся сильнее. — Он нашёл меня, — ответил Дима и обнял их обоих. Они стояли так втроём, посреди залитой солнцем мастерской, и это было похоже на начало чего-то нового. Прошло два года. Дима жил с осознанием того, что мальчик был частью его самого, и эта часть, постепенно, стала исцеляться. Спустя год психотерапии, он открыл студию арт-терапии для людей, переживших насилие. К нему приходили женщины, мужчины и подростки. Он говорил с ними, учил их выражать боль через краски, и каждый раз, когда кто-то впервые улыбался после долгих месяцев молчания, Дима чувствовал, что всё было не зря. Денис и Маша уехали на Кипр. Они вместе занимались онлифанс деятельностью, о которой Дима ничего не хотел знать. “Лишь бы вам всё нравилось” — Отмахивался Дубин. Но Дима с удовольствием смотрел их блог о том, как они вместе открыли там маленькое кафе с греческой кухней и видом на море. Денис начал худеть, а Маша наоборот стала нормально питаться. Они часто звонили Диме по видеосвязи, и он показывал им свои новые картины, а они показывали красоту, что их окружала. — Ты как там? — спрашивал Денис. — Потихоньку, — отвечал Дима. — Скучаешь по нам? — Скучаю. Но у вас теперь своя жизнь. — А у тебя? Дима смотрел на свои руки, перепачканные краской, на холст, на котором проступало что-то новое и улыбался. — А у меня — моя. На стене в квартире Димы висела одна картина, которую он никому не показывал. На ней был мальчик, лица было почти не видно только силуэт и огненно-рыжие волосы. Он сидел на лавочке на берегу моря и встречал рассвет. Дима назвал эту картину «Внутренний ребёнок»

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!