Часть 22. Истинное зло всегда носит маску добродетели

Тишину директорской башни разнесло в клочья потоками грязной брани — зловонными и омерзительными, будто содержимое школьного нужника, в который гриффиндорские шутники насыпали волшебных дрожжей. Словно ощущая на языке противный привкус от недавних слов, Альбус одним движением опорожнил кружку с уже остывшим чаем и, отставив её, снова замер в поисках удобной позы в своём любимом кресле. Однако спинка всё равно была чересчур жёсткой, а сиденье показалось ему острым обломком дикого камня, по недоразумению названным мебелью. За прошедшие годы он успел забыть своеобразную манеру, с какой мессир Фламель выражал своё расположение к личным ученикам. Раньше последствия бурного темперамента старого француза всегда доставались вечному узнику Нурменгарда, но в этот раз, похоже, наставник превзошёл самого себя. — Да что же это такое?! — нервно прошипел Альбус. Не в силах больше терпеть, он взмахнул палочкой, и на сиденье его кресла появилась пухлая бархатная подушка. На ней с обеих сторон золотом были вышиты портреты самых уважаемых членов Визенгамота. Стало чуть легче. Впрочем, Дамблдор давно смирился с причудами Фламеля и ещё в юности научился находить в них собственное удовольствие. Вспомнив, с каким рвением он уже сам когда-то «наставлял на путь истинный» маленького Тома Реддла, Альбус мечтательно причмокнул губами… но тут же скривился от новой волны дискомфорта. «Откуда эти неприятные ощущения? — промелькнула в его голове раздражённая мысль. — Неужто Альби там на последнем издыхании? Такими темпами я совсем скоро останусь один. Плохо». После короткого колебания он всё же отбросил идею наведаться в Нурменгард. Плачевный вид запасного тела всегда вызывал в нём депрессию. «Жаль, нельзя просто отправить туда какого-нибудь целителя или хотя бы пузырёк со слезами феникса», — подумал Великий Волшебник, раздражаясь ещё сильнее. Неудовольствие Дамблдора едва не излилось очередным потоком грязной брани. Если бы не славянские волхвы и проклятые церковники, наверняка следившие за каждым его шагом, он уже давно устроил бы своё запасное тело поближе к себе — хоть в Хогсмиде, хоть в самом Хогвартсе. Так было бы гораздо безопаснее, удобнее и цивилизованнее. Минуту спустя Альбус вновь заёрзал в кресле, пытаясь подыскать себе комфортное положение. Фламель всерьёз обеспокоился его рассказом о неизвестном некроманте, сумевшем создать настоящего лича. В этот раз Николас выкладывался с такой неистовой страстью, сбрасывая напряжение, словно гончар, из последних сил топчущий податливую глину. И даже потом, когда они, утомлённые затянувшимся марафоном, пили чай на веранде, в обычно непроницаемых глазах учителя Альбус постоянно замечал нечто, до сих пор невозможное: страх. Перед самым расставанием они условились обмениваться новостями о положении дел в Европе. Фламель расслабленно заметил, что после урегулирования вопроса с Блэками Альбус станет главным кандидатом на пост президента Международной Конфедерации Магов. — Это откроет перед нами прекрасные перспективы, — заметил Фламель, и в шелестящем голосе древнего волшебника послышалось злобное предвкушение. — Десять лет планомерной работы по сближению магов и магглов. А в финале — мир во всём мире. Альбус согласно усмехнулся и отсалютовал кружкой учителю. Разумеется, никакого объединения на самом деле не будет. Низвергнув Статут Секретности, они тем самым просто развяжут ещё одну большую войну — кровавую и беспощадную, где магия и технологии сплетутся в смертельной схватке на истощение. Новую мировую войну, которая на этот раз позволит учителю наполнить энергией осколок пирамидиона древних. К сожалению, тридцать лет назад у них ничего не получилось. Даже гибель десятков миллионов магглов не помогла восстановить Философский камень в его первозданном виде. Мировая энергетическая сеть так и осталась неактивной, несмотря на объединённые усилия всех посвящённых. И всё из‑за проклятых славян! Хотя эгрегор арийского превосходства, подпитываемый полоумным сифилитиком, и не был окончательно уничтожен в мировой ноосфере, восточники сделали всё, чтобы на долгие десятилетия опорочить саму идею возвышения одной нации над другими. А ведь как изящно можно было бы всё преподнести в случае победы: настоящие арийцы — это они, волшебники. Магглы с лёгкостью приняли бы эту истину, а фашистов объявили бы всего лишь слепым орудием, созданным для одной цели — уничтожить слишком богатых и независимых восточных соседей. И тогда вера магглов всего Запада, переплавляясь в чистую магию, хлынула бы неиссякаемым потоком в пирамиды-накопители, раскиданные по всей планете. А потом вот он, идеальный мир, где этой энергии достаточно будет для вечной жизни. И для Фламеля, и для него самого, и даже тем, кто удостоится места на новом Ковчеге. Жизнь в обновлённой реальности, без болезней и войн, без страха и вечной необходимости соблюдать проклятый Статут Секретности! Великий Светлый маг почувствовал, как внутри разгорается огонь возбуждения. Он снова заёрзал в кресле, пытаясь унять трепет, охвативший всё его существо. Эх, сложись события сороковых иначе — не пришлось бы затевать эту долгую и утомительную игру с Реддлом. Красавчик Том так и остался бы всего лишь лидером карманной оппозиции: полезным и управляемым. А со временем, возможно, даже удостоенным места среди избранных — одним из тех, кто сможет по праву называться новыми богами этого мира. — Впрочем, мой мальчик, — прошептал себе под нос Альбус, поглаживая бороду. — Ты и так сослужишь нам службу, уничтожив тех, кто мог бы возглавить сопротивление. На любой войне гибнут люди, и какая, в сущности, разница, под чьим они знаменем воюют, если с обеих сторон льётся та же самая кровь? Чем меньше останется дерзких и решительных, тем прочнее будут наши позиции. Мест на вершине Олимпа всегда мало, а недовольство и образованность народа — вещь опасная и непредсказуемая. Управлять стадом глупых овец всегда легче. Великий Светлый Маг задумчиво поправил очки-половинки, и взгляд его вновь упал на цифры, отражающие критическое падение рождаемости среди жителей магической Англии. Всё шло по плану наставника. На лице Альбуса сама собой выползла довольная улыбка — хищная, словно уродливый оскал акромантула, почуявшего дрожь в паутине. Неуловимый взмах палочкой, и «живые портреты» на стенах мгновенно уснули. — Novus ordo seclorum! — припечатал он, блеснув очками-половинками, и добавил, с презрением посмотрев в сторону истощённого феникса: — Кто знает прошлое, тот и контролирует будущее. Ты служишь мне, пусть и против своей воли, потому что я — твой истинный повелитель Альбус Дамблдор. Раскатистый хохот, пропитанный злобным самодовольством и ядовитой насмешкой, заполнил директорскую башню и гулким эхом растёкся по пустым коридорам Хогвартса. Слишком изящна была ирония происходящего, чтобы отказать себе в удовольствии смаковать её снова и снова. Сильнейший волшебник двадцатого века. Великий Тёмный Маг, перехитривший даже законы древних, тот, кто обратил добро в удобную ширму для грядущей кровавой жатвы. Он — Геллерт Азраэль Зигфрид Белиал Гриндевальд!

***

Заброшенная башня в горах уже более тридцати лет являлась местом заключения самого ненавидимого волшебника в мире. Сколько проклятий и пожеланий лютой смерти летело к нему ежедневно со всего света, не сосчитать. Воспоминания о своём прошлом были для узника холоднее горного воздуха, что проникал сквозь окошко под потолком. Они были болезненны, как капли серной кислоты, падающие на израненное сердце. Сердце, которое на самом деле никогда ему не принадлежало. День и ночь неумолимо сменяли друг друга за стенами горной крепости, в мрачных казематах которой, казалось, застыло само время. Даже летом каменный мешок, где был замурован несчастный узник, хранил пронизывающий холод. С тех пор как к нему вновь вернулось осознание себя, прошло уже несколько лет — изнурительных лет, заполненных отчаянными попытками восстановить память, удержаться за собственную личность и не умереть окончательно. Нужные воспоминания тяжело и мучительно обретали цвета и движение, но однажды он наконец сумел вспомнить самый по-настоящему важный эпизод своей жизни. Когда-то давно он впервые обнаружил, что попал в чужое тело. Это было обычное солнечное утро в магическом поселении под названием «Годрикова Впадина», куда несколько лет назад переехала их семья из Насыпного Нагорья. Первым, что он увидел, открыв глаза, было его собственное лицо и тело. Поддельный Альбус Дамблдор сидел рядом с кроватью, развалившись на стуле, и с откровенным удовольствием улыбался, беззаботно покачивая ногой. — Ну что, Альби, как тебе наш вчерашний ритуал побратимства? — прозвучал в тишине комнаты наполненный торжеством голос, в котором угадывались насмешливые интонации Геллерта. Его тут же осенила страшная догадка. — Ты украл моё тело… а душу перенёс в своё? — прошептал Альбус, не веря сам себе. Гриндевальд поморщился, похоже, не допуская, что он сумеет разобраться в происходящем, но тут же усмехнулся и недовольно процедил: — Не всё так примитивно, мой наивный друг. Но, демоны тебя пожри… ты угадал! Видеть, как кто-то говорит твоими губами, было невыносимо. И всё же он отчаянно пытался сохранить хладнокровие, убеждая себя, что это всё глупая шутка. Возможно, Геллерт использовал оборотное зелье, решив позабавиться за счёт его доверчивости. Внезапно он почувствовал, как щупальца чужой воли нагло шарят в его мыслях, но окклюментная защита почему-то оказалась неактивной. Гриндевальд хохотнул и пересел поближе на кровать. — Похоже, ты всё-таки ещё ничего не понял. Что ж, не стану держать тебя в неведении. С этой минуты ты мой пленник! Хотя нет, Альби, слово «пленник» не совсем точно отражает наши новые взаимоотношения. Скажем так, после вчерашнего ритуала только я теперь по-настоящему владею обоими телами. Увы, ни один из ныне живущих волшебников не умеет находиться сразу в двух местах. И без души опустевшее тело не сможет пользоваться неокортексом, чтобы подключиться к планетарной ноосфере. По-простому — не будет вести себя как человек, даже если в голову такой мясной куклы вложить нужные инструкции. Альбус внимательно слушал разглагольствования Гриндевальда, пытаясь придумать, как выбраться из захлопнувшейся ловушки. К сожалению, выхода не было. Его провели. Гриндевальд явно упивался своей победой, продолжая рассказывать: — Так что так, Альби, благодаря ритуалу нашего с тобой, кхе-кхе, побратимства, моё теперь уже всего лишь запасное тело продолжит вести себя как живой, разумный человек — исключительно за счёт твоей души. Альбус собрал всю ненависть и попытался ударить Гриндевальда хотя бы сырой волной магии, но тут же осознал: источник больше не откликается. Он был надёжно заперт в этой странной тюрьме — теле бывшего друга. Наблюдатель, способный лишь чувствовать, слышать и думать. Но даже это, как вскоре стало ясно, не входило в долгосрочные планы Геллерта. — Рано или поздно, — продолжил тот, усмехаясь, — как бы яростно ты ни сопротивлялся, твоё сознание всё равно уснёт. Навсегда. Но не спеши грустить, Альби. В том мире, который я для тебя приготовил в моей прежней голове… — Геллерт сделал выразительную паузу, — ты будешь жить счастливой жизнью обычного волшебника. У тебя снова будет семья, любимое дело и магия. Альбус мысленно заорал: «Верни моё тело, сволочь!» «Зачем, ты ведь проживёшь в иллюзии столько же столетий, сколько и я — здесь, в реальном мире. Разве это не настоящая дружба?» — появилась в его голове чужая насмешливая мысль. Гриндевальд с притворным участием погладил неподвижного Альбуса по щеке и мягко добавил: — Мессир Фламель, мой великий наставник, проделал то же самое ещё много веков назад — со своей будущей женой леди Пернель. Второе тело удваивает магическую силу и даёт поразительное преимущество: боль, проклятия, что угодно можно в случае нужды перебросить на своего аватара. Ты ведь помнишь древние мифы, что мы читали запоем? Боги, вселяющиеся в тела смертных… оргии, которым не было конца. — Взгляд Гриндевальда внезапно стал сальным. — Поиграем в любовь, сэр недотрога? — С этими словами бывший друг по-хозяйски схватил его за волосы. Альбус попытался отстраниться, но тело по-прежнему не слушалось, хотя нервы стабильно передавали в мозг чужие прикосновения, каждую унизительную деталь происходящего. Геллерт мерзко ухмыльнулся, явно забавляясь его отвращением. — Тебе что, не нравится? — просюсюкал бывший друг с притворной обидой. — Ах, сколько же раз я об этом мечтал, милый мой Альби. Гриндевальд лёг рядом, и в голосе молодого немца зазвучала откровенная похоть: — Я сейчас покажу тебе, как умею управлять нашими телами. Это больше похоже на онанизм, но как же меня возбуждает абсолютная власть над твоей душой! Альбус с ужасом и брезгливостью ощутил, как его новое тело начинает жеманно извиваться на кровати, будто приглашая Геллерта к любовной схватке. И через секунду красное лицо Гриндевальда нависло над ним, закрывая свет… К счастью, Геллерта остановил Аберфорт, заглянувший в комнату с каким-то своим вопросом. Увидев, что происходит, брат мгновенно выхватил палочку, и потоком ледяной воды их сплетённые тела отшвырнуло друг от друга. — Педерасты! — взревел Аберфорт. — А если бы это не я вошёл, а мать или Ариана? Какого тролля вы даже не потрудились закрыться? Младший Дамблдор ещё долго ругался, и Альбус впервые был искренне благодарен брату. К своему ужасу, он не мог не чувствовать того, что проделывал Гриндевальд со вторым телом. Когда Аберфорт напоследок хлопнул дверью и ушёл, проклиная оборзевших извращенцев, Геллерт снова наклонился к уху Альбуса и вкрадчиво прошептал: — Очень скоро я позабочусь о твоих родных, ведь это теперь… моя семья. Как только я пойму, как твоя сестра научилась превращаться в облако хаоса, я её тут же убью. Переняв способности Арианы, мы с наставником завоюем весь мир, и я наконец уничтожу славянских волхвов — тварей, что убивали Гриндевальдов! Альбус мысленно взвыл от ужаса и отчаяния, когда тело, ставшее ему тюрьмой, вновь потянулось к Геллерту. Как тот и обещал, душа Дамблдора была теперь всего лишь энергетической батареей чужого вместилища. Бывший друг прекрасно знал, что Альбус ещё жив, всё чувствует и понимает. Именно эта мысль, похоже, доставляла Гриндевальду особенное, извращённое наслаждение. И поэтому Геллерт продолжал делиться с ним самыми сокровенными планами, зная, что для Альбуса это страшнее смерти… «Как я тогда не сошёл с ума?» — спросил сам себя узник, на мгновение Выныривая из калейдоскопа воспоминаний. И тут же следующая картинка оказалась ещё более страшной и болезненной. — Пожелай наконец уснуть, и всё кончится, — прошептал Гриндевальд, дунув ему в ухо. — Думаю, тебе стало немножко грустно, когда ты увидел, как твоя мамаша добровольно принесла себя в жертву. Ты меня, конечно, извини, Альби, но мне очень нужны были возможности феникса Кендры. Вы просто не понимаете, какое на самом деле сокровище эта огненная курица. Альбус чувствовал, что они где-то на улице, сидят, откинувшись на спинку садовой лавочки. Однако он не мог ни изменить позу, ни даже пошевелить глазами, чтобы осмотреться по сторонам. — В библиотеке моего наставника, — продолжил Геллерт рассказывать, явно наслаждаясь его беспомощностью, — мне довелось ознакомиться с весьма любопытными манускриптами. Оказывается, в древности фениксы были способны на большее, чем просто перерождаться из пепла. Они могли делиться со своим хозяином настоящей древней магией — тайным знанием, возносящим такого волшебника до уровня легенд. И это, заметь, не считая природных талантов огненных птиц. Проникать сквозь любые щиты, исцелять слезами… и, конечно, дарить своему хозяину этот столь полезный ореол Великого Светлого волшебника. Последние слова Гриндевальд произнёс с почтительным придыханием, за которым явно скрывалась ядовитая насмешка. Альбус мысленно пожелал Геллерту сдохнуть в мучениях, но тот, вероятно, отслеживал его мысли и только рассмеялся наслаждаясь своим превосходством. — Забавно, не правда ли? Обыватели до сих пор почему-то уверены, что зло и феникс — дитя света — несовместимы. Какая наивность. По-видимому, Гриндевальд почти коснулся его уха. В голову Альбуса ржавым сверлом ввинтился горячечный шёпот бывшего друга: — Представь себе, Альби: Фоукс без труда переносит меня сквозь стены какого-нибудь мэнора. Я высыпаю им в колодцы немного порошка «Драконьей оспы» — и столь же незаметно исчезаю. А дальше всё происходит само собой. Хозяева пьют воду и заболевают. Шёпот Геллерта перешёл в довольный смех. Успокоившись, тот снова стал говорить тихо: — А знаешь, что будет потом? Они все умрут так же, как твоя семья, не поняв, что именно их погубило… — Голос Гриндевальда снова стал холодным. — Точнее, кто именно. — Я ненавижу тебя, убийца! Будь ты проклят! Безмолвные крики Альбуса рвались вверх, к синему небу, а тело беззаботно рассуждало о нюансах трансфигурации школьного уровня. Со стороны всё выглядело почти идиллически — два близких друга сидят на лавочке и, казалось, обсуждают системы обучения в своих школах. Никто из соседей не мог даже заподозрить, какой ужас творится в доме семьи Дамблдоров. — Как удачно, что твоя мать оказалась столь… доверчива, — продолжал Гриндевальд, и в голосе бывшего друга звучало плохо скрываемое злорадство. — Прости, что пришлось её обмануть. Узнай Кендра, чем в действительности обернётся для неё ритуал передачи фамильяра, она едва ли согласилась бы принести себя в жертву — пусть даже из любви к тебе. Жаль, конечно, что ваш род не может похвастаться ни древностью, ни особым богатством. Будь иначе, дорога на самую вершину английского общества была бы для меня куда короче. Внезапно Гриндевальд больно сжал его плечо и недовольно процедил: — Меня одно бесит, Альби, почему «Империус» почти не работает на всей вашей семейке. Природная аномалия, не находишь? Жаль, могли бы ещё пожить… Внезапно узник вырвался из плена воспоминаний и почувствовал, как катящиеся слёзы замерзают прямо у него на щеках. — Будь ты проклят, Геллерт, будь ты проклят… — бессильно прохрипел он, растирая лицо. Его тело, жизнь и даже магия — всё это время принадлежали ненавистному врагу. Он ударил старческим, иссохшим кулаком в каменную стену и хрипло заорал от сжигающей его лютой ненависти. Душа болела. Гриндевальд так и не смог подчинить Ариану. Сестрёнка наотрез отказалась демонстрировать магию хаоса, не желая снова потерять контроль над собой. И тогда Геллерт хладнокровно убил её в спину, разыграв дуэль с самим собой на глазах Аберфорта. Воспоминания могут ранить сильнее раскалённого железа, и узник, отматывая в памяти год за годом, успел неоднократно в этом убедиться. «Моя семья. Моя несчастная семья. Что же ты наделал, негодяй!» Дикий, хриплый вой, доносившийся из заброшенной горной башни, мог бы напугать даже оборотня. С тех пор как к нему вернулось сознание, Альбус удерживался от безумия лишь благодаря одной-единственной силе — жажде мести. Из всей семьи Геллерт оставил в живых только Аберфорта. Но не из жалости. Гриндевальд хладнокровно ждал, что потомки младшего брата унаследуют силу хаоса и однажды смогут стать для него полезными. «Возможно, следующая попытка окажется удачнее, чем с Арианой, — насмешливо говорил бывший друг, упиваясь его муками. — Времени у меня предостаточно, Альби, я планирую жить вечно. Правда, тебе в моём старом теле придётся поначалу много путешествовать, а иногда и прятаться под чужой личиной. Эти проклятые русские волхвы вряд ли отказались от идеи уничтожить последнего из Гриндевальдов. Но, надеюсь, Фламель был прав, и его чудесный ритуал поможет хоть немного сбить ищеек со следа. В конце концов отправлю тебя куда-нибудь на соседний континент…» Узник скрипнул зубами, глядя на свои разбитые кулаки. На каменной стене камеры уже темнело свежее кровавое пятно. Десятилетиями Гриндевальд успешно обманывал своих преследователей и лишь в сорок пятом был вынужден устроить показную дуэль с самим собой на главной площади разрушенного Берлина. Чужая самодовольная мысль ворвалась в сознание Альбуса и показалась скрежетом крышки каменного надгробия. Он чувствовал, как его тело падает на колени перед победителем и униженно протягивает Геллерту волшебную палочку. «Скоро мы расстанемся навсегда, Альби! — передал, торжествуя от своей безнаказанности, Гриндевальд. — К моему глубочайшему сожалению, нам с Фламелем пока не удалось достичь всего, что мы задумали. Но меня бесконечно утешает мысль, что ты — а не я — понесёшь наказание за миллионы погубленных нами жизней». Последней каплей для Альбуса стало судилище в Международной Конфедерации Магов. Геллерт наверняка изрядно повеселился, используя по очереди оба своих тела. Русская делегация осталась недовольна приговором: при поддержке Фламеля и Пиквери Гриндевальд не позволил славянским представителям настоять на смертной казни. Геллерт не собирался терять живой громоотвод, на который можно было переложить и магические откаты, и саму боль, и даже смерть. На пятый год заключения в Нурменгарде Альбус наконец позволил себе сдаться — и уснуть. Однако никакой иллюзорной жизни, обещанной когда-то Гриндевальдом, не последовало. Лишь тьма и боль от постоянных откатов. Зыбучее болото угасания, в котором, казалось, душа растворяется навсегда. И всё же не так давно судьба протянула Дамблдору тонкую, как паутинка, нить надежды. Видимо, бывший феникс матери в какой-то момент распознал обман Гриндевальда. И потому волшебная птица попыталась помочь Альбусу. Магия феникса не только пробилась сквозь пелену забвения и вытащила его душу к свету, но и сумела нарушить магическую вязь сложнейшего ритуала, делавшего из него раба. Следующие пять лет Альбус с упорством безумца восстанавливал силы и ломал чужие контуры управления телом. Совсем скоро магическая энергия, а также боль и откаты начнут доставаться лишь их истинным владельцам.

***

Провинциальный Коукворт готовился к важному религиозному событию. Под гулкими сводами городского храма негромко шуршали полы сутан двух почтенных священнослужителей. Один из них — отец Доминик — был сухощавым стариком в парадном церковном облачении, с пронизывающими синими глазами, в которых угадывался опыт ветерана тайной войны. Другой выглядел проще: неприметный клирик в чёрной сутане, чьё истинное положение выдавал лишь властный, хорошо поставленный голос человека, привыкшего повелевать. — Кто встревожил тебя настолько, брат Доминик, что ты призвал меня сюда из самого Рима? — произнёс клирик, и его голос эхом разнёсся под сводами. — Мне было видение, брат Павел, — тихо ответил настоятель храма. — Один юноша из моего прихода, волшебник, будет держать в своих руках судьбу всего мира. Он может как защитить его от скверны, так и повергнуть во тьму. Клирик на мгновение остановился, искоса посмотрев на Доминика, и вкрадчиво спросил, сложив руки в молитвенном жесте перед грудью: — В таком случае, возможно, было бы разумнее, если бы он… случайно свернул себе шею? — Я знаю его с детства, — мягко возразил Доминик. — Мальчик отважен и чист сердцем, брат Павел. К тому же наш враг с самого детства проявляет к нему живой интерес. — Твоя доброта, брат Доминик, — сказал клирик, покачав головой, — порой мешает тебе видеть скверну, что иногда прячется даже под маской невинности. Он же из колдунов, как ему можно верить? В этот момент свеча под иконой святого Николая Мирликийского громко треснула — так, что в тишине храма это прозвучало почти как выстрел. Оба священника вздрогнули — знак! Отец Доминик посмотрел на изображение святого, потом перевёл взгляд на собеседника и, чуть склонив голову, спокойно ответил: — Мой дар, брат Павел, ещё ни разу не подводил Священную Конгрегацию. Нити будущего, которые я вижу так же ясно, как тебя сейчас, сплетаются в узор вокруг этого юноши. Боюсь, взяв на себя грех смертоубийства, мы сами можем стать виновниками апокалипсиса. Разве Святая Церковь вправе идти на подобный риск? — Ты предлагаешь бездействовать и ждать? — Клирик остановился у фрески, изображавшей святого Иосифа Обручника. Тень высокопоставленного инквизитора, отброшенная дрожащим светом свечей, казалось, колеблется. — Всё в руках Господа, брат, — кротко ответил отец Доминик, и в глазах старика мелькнул тёплый свет истинной веры. Он посмотрел на икону Спасителя, перекрестился и твёрдо произнёс, глядя в глаза Павлу: — Я предлагаю не отказывать этому юноше, когда ему понадобится наша помощь. И хотя некоторые его поступки могут вызвать у Церкви осуждение, я считаю, он выполнит своё предназначение и не даст миру окончательно пасть во тьму. Клирик долго молился, устремив взгляд на лик святого Николая Чудотворца. Доминик терпеливо ждал — кардинал церкви имел право говорить от имени Священной Инквизиции. Наконец клирик закончил молитву, и в голосе гостя появилась непреклонная твёрдость. — Нет, подлинно нет ни одной нашей добродетели, которая могла бы устоять без смирения, — процитировал Павел Иоанна Златоуста. — Лёгкий путь нередко ведёт во тьму. Так что будь по‑твоему, брат Доминик. Помогай этому юноше столько, сколько потребуется, но будь внимателен — не позволяй скверне поселиться в его душе. Отец Доминик с благодарностью поклонился и попросил: — Пойдём, брат Павел, я покажу тебе чудесную купель, которую мне возвели недавно мои молодые прихожане. Среди местных жителей уже прошёл слух, будто ключевая вода, которая питает купель, не только чиста и приятна на вкус, но и помогает от разных болезней. Будет замечательно, если это место освятит ваше преосвященство. — Где одно деяние совершается во славу Божию, там и сразу два дела можно исполнить? — усмехнулся Павел. — Похоже, брат Доминик, у тебя всё было приготовлено заранее. И, должно быть, в своих видениях ты уже знал, что я не откажу тебе в столь малой просьбе. Старый священник ответил мягкой улыбкой и приглашающим жестом. Вскоре брат Павел, сменив простую сутану на одежды, подобающие его высокому сану, вышел на улицу в сопровождении отца Доминика — и едва не утонул в волне приветственных криков, рванувшихся им обоим навстречу.