Вернутся к фанфику

4.Ревность сна.

3 апреля 2026, 05:15
Солнце уже клонилось к закату, и его последние лучи пробивались сквозь кроны деревьев, окрашивая стволы в тёплые золотистые оттенки. Воздух, нагревшийся за день, ещё хранил тепло, но от земли уже тянуло вечерней прохладой, которая наступает только перед сумерками. Где-то вдалеке крикнула сойка, ей ответила другая, и снова всё замерло. На поваленном стволе старого дуба, поросшего мхом и лишайниками, сидели двое. Шарль Леклер, сын Аполлона, откинулся назад, опираясь руками о кору, и смотрел вверх, на просветы между ветвями, где небо медленно меняло цвет с голубого на розовато-лиловый. Его тёмно-каштановые волосы торчали вверх, а глаза, обычно острые и насмешливые, сейчас были мягкими, почти мечтательными. Рядом с ним сидел Макс Ферстаппен. Его русые волосы были коротко стрижены, волевое лицо, обычно хмурое или сосредоточенное, сейчас выглядело непривычно спокойным. Он сидел, слегка развернувшись к Шарлю, и его рука, тяжёлая, как железо, от тренировок с мечом, лежала на стволе рядом с ладонью Шарля - не касаясь, но так близко, что чувствовалось тепло. — И я вот думаю... - голос Шарля звучал тихо, почти задумчиво — может, отказаться? Макс повернул голову, всматриваясь в профиль Шарля, освещённый закатным солнцем. Внутри что-то сжалось уже привычное, глупое, от чего он никак не мог избавиться.       Ревность. Он знал, что она иррациональна, знал, что Шарль смотрит только на него, но каждый раз, когда речь заходила о... нём, внутри поднималась тёмная, липкая волна. — Отказаться от чего? - спросил Макс, стараясь успокоится, чтобы голос звучал ровно. — Льюис предложил мне роль в новом спектакле - Шарль повернулся к нему, и в его глазах мелькнула неуверенность, такая редкая для обычно самоуверенного сына Аполлона. — "Орфей и Эвридика". Он хочет, чтобы я сыграл Купидона вместе с Ландо.. — Купидона? - бровь Макса поползла вверх, и уголок губ дрогнул в полуулыбке. — Сын Аполлона играет сына Афродиты?Довольно...мило. — Льюис говорит, что у меня подходящий типаж - Шарль усмехнулся, но в его голосе всё ещё чувствовалось напряжение. — Ангельские черты, лук, стрелы... Ну, ты понимаешь. Макс понимал. Он понимал, что сейчас прозвучит то, чего он боялся услышать. И Шарль произнёс это, глядя куда-то в сторону, на лесную тропинку, уходящую вглубь лагеря. — Там будет Карлос. Он играет Орфея. И если у нас будут совместные репетиции... - Шарль замолчал, покусывая губу. — Я же не выдержу. И он... Сердце Макса замерло, ему показалось, будто оно забыло, как биться. Карлос. Сын Афины. Бывший Шарля. Тот, кто был до него. Тот, кто знал Шарля так, как Макс не знал. Тот, кто, возможно, всё ещё смотрел на Шарля с той же жадностью, с какой сам Макс смотрел на него каждую минуту, каждую секунду, когда они были рядом. Внутри всё закипело. Макс хотел сказать что-то резкое, что-то вроде "откажись, не ходи, не нужен тебе этот театр", но слова застряли в горле. Потому что он увидел глаза Шарля. В них была не сомнительная тоска по бывшему - в них была тревога. Шарль боялся не того, что снова влюбится. Он боялся, что его прошлое причинит боль Максу. Он боялся, что Макс подумает что-то не то. Он боялся за них. И от этого осознания гнев отступил, оставив после себя только глухую, ноющую пустоту, которую Макс научился заполнять только одним способом - присутствием Шарля. — Шарли - голос Макса прозвучал мягче, чем он ожидал. Он не узнавал себя, когда говорил так.. — Ты сам хочешь в этом участвовать? Шарль поднял на него глаза. В них читалось удивление, Макс редко спрашивал о чувствах, обычно он действовал. — Да - выдохнул он, и это "да" было твёрдым, без колебаний. — Хочу. — Тогда не обращай внимания на Карлоса - сказал Макс, и каждое слово давалось ему с трудом, но он говорил, потому что ради Шарля он был готов на всё. Даже на это. — Просто радуйся тому, что может тебе нравится. Шарль смотрел на него, и в его глазах загорелся тот самый свет, который Макс видел только для себя. Свет, который согревал даже в самые холодные ночи, когда он лежал в своей хижине и прокручивал в голове отцовские слова, пропитанные ядом, который Макс никак не мог вытравить из себя. — Если хочешь - продолжил Макс, и его голос дрогнул, но он не остановился, — я могу приходить на эти репетиции. Буду сидеть в углу и... Злобно сверкать глазами на всех, кто посмотрит на тебя не так.. Шарль рассмеялся - тем самым смехом, который всегда развеивал тьму, сотканную из агрессии и тревог в душе Макса. — Ты будешь злобно сверкать глазами на актёров во время репетиции "Орфея"? — А что? - Макс нахмурился, но в его глазах уже плясали смешинки. — Я это могу, я умею запугивать. — Ты умеешь - согласился Шарль, и в его голосе было столько тепла, что Макс забыл как дышать. — Знаешь, это было бы хорошо. Если ты придёшь... Он подвинулся ближе, и Макс почувствовал, как плечо Шарля касается его руки. А потом Шарль, этот вечно сияющий сын Аполлона, положил голову ему на плечо. Просто положил, как будто это было самым естественным делом в мире. Макс замер. Его тело напряглось - привычная реакция на любое прикосновение, не связанное с боем. Но это был Шарль. И Макс, превозмогая себя, медленно, осторожно поднял руку и начал гладить его по волосам. Волнистые, тёмно-коричневые, пахнущие солнцем и почему-то корицей; они мягко вились вокруг его пальцев, и от этого прикосновения внутри что-то разжималось, отпускало. Он вспомнил, как впервые понял, что любит Шарля. Это было на стрельбище, год назад. Шарль учил новичков натягивать тетиву, и солнце светило сквозь его волосы, создавая вокруг головы настоящий нимб. Макс тогда подумал: "Вот оно. Вот ради чего стоило рождаться сыном бога войны , чтобы встретить этого человека". А потом пришла ночь, и с ней пришли мысли отца. О том, что сын Ареса не может быть слабым. Не может любить так. Что настоящий воин берёт своё, а не отдаёт. Что чувства - это удел женщин и ничтожеств. Что... Макс стиснул зубы, прогоняя эти мысли. Они были старыми, как сам лагерь, и такими же въедливыми. Он знал, что отец никогда не примет этого. Знал, что в глазах Ареса он будет слабаком, недостойным своего божественного родителя. Но когда Шарль сидел вот так, положив голову ему на плечо, и доверчиво закрывал глаза, все эти мысли казались далёкими, почти нереальными. Потому что вот оно - счастье. Оно не спрашивает разрешения у богов. — Как у тебя идут тренировки? - тихо спросил Шарль, не открывая глаз. Макс выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. — Хорошо - сказал он, но тут же поправился, потому что Шарль всегда чувствовал ложь— Хотя эти новички меня уже заебали. Шарль тихо хмыкнул, но не поднял головы, только прижался чуть плотнее. — Олли успел подраться. С Кими... - продолжил Макс, и в его голосе послышалась усталость. — Как же они меня заебали, ты не представляешь. Машут мечами так, будто у них вместо лезвия палка. Я говорю, чтоб ноги выставляли, спины держали, смотрели, в конце концов, блять, на противника, а не на небо голубое! А эти придурки... - он запнулся, подбирая слова, которые были бы достаточно красноречивы. — Они смотрят на меня как на инопланетянина, который прибыл испортить им веселье. И ладно бы только это. Ландо решил опять сбегать. Я не удивлюсь, если в какой-то момент он себе палец отрежет, лишь бы не ходить на мои тренировки. Шарль рассмеялся - тихо, почти беззвучно, и Макс почувствовал, как его плечо сотрясается от смеха. — Ты смеёшься? - возмутился он, но в его голосе уже не было злости, только напускное негодование. — Эй, Шарли, может, я вообще-то хочу, чтобы ты пообзывал их со мной, а не смеялся! — Нет-нет - Шарль поднял свободную руку, показывая, что сдаётся, но в его голосе всё ещё звучал смех. — Ты говори, я слушаю. Правда. Я внимательно слушаю. — Просто смеёшься, - проворчал Макс, но рука его продолжала гладить волосы Шарля, и даже сквозь ворчание пробивалась теплота. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Шарль действительно слушал, Макс чувствовал это по тому, как ровно он дышит, как равномерно и спокойно вздымается его грудь, как расслаблено его тело. И это было... Удивительно. Осознавать, что кто-то готов слушать его жалобы на новичков, на тренировки, на всё, что накопилось за день. Просто слушать, не перебивая, не обесценивая, не советуя, как надо было делать. Просто быть рядом. — Так вот... Ландо - продолжил Макс, и голос его стал тише, потому что он вдруг понял, что говорит о том, что его действительно беспокоит, а не просто жалуется. — Мы же и так смиловались. Организовали патрули: два стрелка, два мечника. Баланс, всё продумано. А он сбегает. А мне как без него? Мы же команда. Я должен быть уверен, что в случае чего он прикроет меня, а я - его. А он... - Макс вздохнул. — Он, бля, ракушки на берегу собирает. Для театра. Понимаешь? Ракушки! А мы тут патрули строим, новичков учим мечом правильно управлять, чтобы они себе руки не поотрубали!...       Он говорил, и слова лились сами собой, потому что рядом был Шарль. Потому что с ним можно было быть просто Максом, а не сыном Ареса, не лучшим бойцом лагеря, не тем, от кого ждут силы и твёрдости. Можно было быть уставшим, раздражённым, несправедливым. И Шарль принимал это. Всегда принимал. — ...и этот Олли, я ему говорю: "Смотри на меч, а не на соперника, чтобы оценить расстояние". А он смотрит на меня. Понимаешь? На меня! Как будто я интереснее, чем клинок, который летит ему в лицо. Я ему потом чуть голову не отрубил тренировочным мечом, потому что он отвлёкся. И он ещё обиделся! "Макс, ты слишком жёстко". Жёстко? Это война, детка. Если ты не научишься реагировать, настоящий монстр тебя убьёт, а не просто по лбу стукнет. Макс не заметил, как начал жестикулировать свободной рукой, иллюстрируя свои слова. Шарль, чувствуя это, приподнял голову, чтобы не мешать, но тут же положил обратно, уютно устраиваясь. Его веки были опущены, на губах застыла лёгкая улыбка. Он слушал. Действительно слушал, не делая вид. И в этом было что-то древнее, что-то, напоминающее о старых мифах, где герои возвращались домой и рассказывали о своих подвигах, а их возлюбленные слушали, потому что это было единственным способом быть частью их мира. — А вчера... - голос Макса стал тише, почти шёпотом, как будто он рассказывал не о тренировке, а о чём-то важном, — вчера Кими чуть не выбил глаз Олли. Я еле успел подставить щит. И что ты думаешь? Они после этого пошли и нажаловались своим друзьям, Джорджу, что я слишком сурово их разнимал. Слишком сурово! Я спас одному глаз, а второму - репутацию перед всем лагерем, потому что если бы Кими его ударил, Олли бы рыдал как маленький. Но нет, я суровый. Шарль тихо фыркнул, и Макс почувствовал, как его дыхание согревает плечо. — Ты суровый - согласился Шарль, и в его голосе была не насмешка, а что-то тёплое, принимающее. — Но они всё равно тебя уважают. — Уважают? - Макс скривился. — Они меня боятся. Это разные вещи. — Они тебя боятся, потому что ты их пугаешь - возразил Шарль. — Но они тебя уважают, потому что ты их защищаешь. И они это знают. Даже если не показывают... Макс замолчал, обдумывая эти слова. Он хотел возразить, сказать, что Шарль всё приукрашивает, что он слишком добр ко всем, что он видит только хорошее. Но голос не слушался. Потому что Шарль говорил правду. Ту правду, которую Макс боялся признать даже себе. Что он не просто тренирует этих новичков, чтобы они не опозорили лагерь. Он тренирует их, чтобы они жили. Чтобы в тот день, когда придёт настоящая угроза, они не замерли, не побежали, не опустили меч. Чтобы они смогли защитить себя и тех, кто рядом, тех кто им дорог. Как он сам хотел бы когда-то уметь защищать себя. — Всё равно они меня заебали. - буркнул он, но в его голосе уже не было злости, только усталость. — Я знаю - Шарль поднял руку и накрыл ею ладонь Макса, которая всё ещё лежала на его плече. — Знаю. Они сидели так несколько мгновений, и Макс чувствовал тепло пальцев Шарля, их лёгкое, едва ощутимое давление. Внутри что-то отпускало, расслаблялось, как туго завязанный узел, который наконец начал распускаться. Он знал, что это ненадолго. Завтра снова будут новички, снова будут жалобы, снова нужно будет быть сильным, непоколебимым, быть тем, на кого можно положиться. Но сейчас, здесь, в лесу, на поваленном дереве, с головой Шарля на плече и его пальцами, переплетёнными с его, можно было просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать. — Знаешь, - тихо сказал Шарль, не открывая глаз, — В древних мифах часто говорится, что боги войны и боги искусств редко ладили. Война и искусство, все таки вещи разные. — Я знаю... - отозвался Макс. — Мой отец всегда говорил, что Аполлон - изнеженный музыкант, который не понимает цены крови. — А мой говорил, что Арес это просто жестокий дикарь, не способный на красоту чувств... - мягко ответил Шарль. В голосе Шарля не было обиды, только констатация факта. Старая вражда, которая длилась тысячелетия и которая, казалось, должна была передаться и их детям. Но вместо этого... — А потом... - продолжил Шарль, приоткрывая один глаз и глядя на Макса снизу вверх, — Потом появились мы. Макс встретил его взгляд. Внутри всё перевернулось - привычное, болезненное, от чего он никак не мог избавиться. Отец. Его слова, его взгляды, его разочарование. "Сын Ареса не может быть слабым. Не может любить мужчину. Не может ставить чьи-то чувства выше долга. Ты позоришь меня, мальчик". Эти слова жили в нём, въелись под кожу, пустили корни, висели над душой Макса дамокловым мечом. И иногда, по ночам, когда Шарль засыпал рядом, а Макс лежал с открытыми глазами, он слышал их снова и снова. И верил. Потому что отец не мог ошибаться.       Потому что боги не ошибаются.       Но Шарль... Шарль был здесь. Шарль смотрел на него так, будто он был чем-то большим, чем просто сыном Ареса. Шарль не видел в нём только воина, только наследника бога войны. Он видел Макса. Макса, который боится темноты после битв. Макса, который читает книги о древних стратегиях, потому что они успокаивают. Макса, который каждое утро проверяет, не случилось ли чего с Шарлем, прежде чем идти на тренировку. — Шарли... - сказал он, и голос его был хриплым, потому что слова, которые он хотел сказать, никак не хотели выходить наружу. — Я... — Я знаю, - перебил его Шарль, и в его глазах было столько понимания, что Максу захотелось провалиться сквозь землю. — Ты не должен ничего говорить. Я знаю...       Он сел ровно, повернулся к Максу лицом и взял его лицо в свои ладони. Пальцы Шарля были прохладными, пахли сосновой смолой и почему-то мёдом. Макс замер, боясь дышать. Внутри всё кричало, что это неправильно, что так не должно быть, что он недостоин, что отец... — Макс... - Шарль посмотрел ему прямо в глаза, и его взгляд был спокойным, как море в штиль. — Ты знаешь, кто был самым храбрым героем в греческих мифах? — Геракл? - хрипло спросил Макс. — Ахиллес? — Нет... — Шарль улыбнулся той своей улыбкой, от которой у Макса всегда замирало сердце. — Орфей. Он спустился в царство мёртвых за своей любимой. Он не был самым сильным, не был самым быстрым. Но он был самым храбрым, потому что пошёл туда, куда никто не хотел идти. За той, кого любил... Макс смотрел на него, не понимая, к чему он клонит. А потом Шарль наклонился и поцеловал его. Легко, едва касаясь губами, как будто спрашивая разрешения. И Макс, который всегда был сильным, который всегда держал всё под контролем, вдруг почувствовал, как в его глазах защипало. Он обхватил Шарля за талию, притянул ближе и поцеловал в ответ - крепко, жадно, как утопающий хватается за спасательный круг. В поцелуе было всё: и боль от отцовских слов, и страх перед будущим, и счастье от того, что Шарль рядом, и благодарность за то, что он есть, за то, что он смотрит на Макса так, будто тот самый ценный человек на земле. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Шарль улыбался, а его глаза сияли, как два маленьких солнца. — Ты мой Орфей - прошептал он. — Ты пошёл туда, куда боялся идти. Ты поборол свой страх. Ради меня... Это ли не храбрость? Макс хотел сказать, что он ничего не побеждал, что он всё ещё боится, что каждую ночь он слышит голос отца и каждое утро просыпается с мыслью, что Шарль однажды поймёт, с кем связался, и уйдёт. Но Шарль смотрел на него так, будто уже знал все эти мысли. И принимал их. И любил его таким, какой он есть. — Я люблю тебя. - вырвалось у Макса прежде, чем он успел подумать. Слова упали в тишину леса, а тот спрятал в своей глубине, как самую дорогую тайну. Шарль не ответил сразу. Он просто смотрел на Макса, и на его лице было такое выражение, будто ему подарили весь мир. А потом он улыбнулся - своей самой светлой, самой открытой улыбкой , и сказал: — Я знаю. И я люблю тебя. Тоже. Всю жизнь, кажется. Они снова замолчали. Солнце почти село, и лес погружался в сумерки. Ветви сосен казались чёрными на фоне багрового неба, и где-то вдалеке заухала сова, открывая ночную охоту. — Ладно, - нарушил молчание Макс, и в его голосе снова появилась привычная ворчливость, но теперь в ней не было горечи. — Пойдём отсюда. А то завтра рано вставать, а у меня ещё новички завтра... — Макс устало и шумно выдохнул и затряс головой, глядя куда-то в глухую землю под ногами. — И как же Ландо, бедному ракушки собирать, - подхватил Шарль, поднимаясь. — Иди ты - беззлобно ответил Макс, тоже вставая. Он протянул руку, и Шарль взял её. Их пальцы переплелись, и они пошли по лесной тропинке, ведущей к лагерю. Вокруг было тихо, только ветер шумел в ветвях, да где-то вдалеке слышались голоса - лагерь готовился к ужину. Макс шёл и чувствовал, как пальцы Шарля сжимают его руку. Тепло, уверенно, не отпуская. И впервые за долгое время ему казалось, что, может быть, всё будет хорошо. Может быть, он сможет быть тем, кем хочет. Может быть, любовь - это не слабость, а сила. И может быть, даже боги войны иногда нуждаются в том, чтобы кто-то был рядом. Просто сидел на поваленном дереве и слушал, как они жалуются на жизнь. — Макс - вдруг сказал Шарль, когда они вышли на опушку, где уже виднелись огни лагеря. — М? — Спасибо, что придёшь на репетиции. Это... Много для меня значит.. Макс посмотрел на него. В свете первых фонарей, которые зажигали дети Гефеста по периметру лагеря, лицо Шарля казалось особенно мягким, почти нереальным. — Конечно, приду - сказал Макс, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Кто же ещё будет злобно сверкать глазами на твоего бывшего, если не я? Шарль рассмеялся, и этот смех разнёсся над поляной, как самая красивая музыка, которую только мог создать сын Аполлона. — Идиот - сказал он, но в этом слове было столько любви, что Макс почувствовал, как сердце сжимается от счастья, а уголки губ потихоньку подымаются вверх.

***

Ночь в Лагере Полукровок была тихой. Луна, огромная и бледная, висела над озером, рассыпая по воде серебряную дорожку, которая тянулась к самому горизонту, теряясь в темноте. Вода была спокойна, как никогда: ни ряби, ни всплеска рыбы, ни шепота наяд. Казалось, само озеро затаило дыхание, боясь нарушить эту хрупкую, кристальную тишину. В хижине номер три, где жили дети морских существ, было темно и тихо. Логан спал на своей койке, свернувшись калачиком и тихо посапывая. А вот Оскар не спал. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где лунный свет рисовал причудливые узоры; водоросли, рыбы, ракушки. На тумбочке рядом с его койкой стоял бокал, тот самый, который Ландо оставил на берегу в ту ночь, когда убежал от него, испугавшись следов на песке. Оскар нашёл её тогда, допил остатки вина и забрал с собой. С тех пор она стояла здесь, храня в своей глубине отблеск того вечера. Рядом с раковиной лежали ракушки - те самые, которые он собирал для Ландо. Не все, конечно; большую часть он отдал, но несколько самых неудачных, он оставил себе. На память. А под койкой, завернутый в кусок мягкой ткани, лежал камень с нарисованной черепахой. Тот самый. Рисунок Ландо. Оскар выбрался из воды, чтобы забрать его, чтобы сохранить, чтобы иметь хоть что-то, что напоминало бы о сыне Диониса. Он закрыл глаза и позволил сну унести его в те далёкие края, где мифы обретают плоть, а мечты становятся явью, пока Морфей бодрствует.

***

Ему снилась Фракия. Не та Фракия, которую он знал из книг и рассказов, а живая, настоящая, наполненная светом и звуками. Солнце здесь было мягче, чем в лагере, и пахло иначе не сосной и озером, а нагретым камнем и далёким морем, которое, казалось, было повсюду, даже в самом воздухе. Он стоял на пороге дома, сложенного из тёсаного камня, и смотрел, как ветер колышет виноградные лозы, оплетающие беседку. — Оскар! - раздался голос, и сердце его пропустило удар. — Ты идёшь или мне одному всё собирать? Ландо стоял посреди луга, и вокруг него цвели ирисы. Сотни, тысячи ирисов - фиолетовых, синих, оранжевых, жёлтых они качались на ветру, и Ландо, счастливый, растрёпанный, с пыльцой на щеке, стоял по пояс в этом море цветов. На нём была простая льняная туника, волосы разметались, а в руках он держал венок, который только что сплёл из полевых цветов. — Иду - ответил Оскар, и голос его звучал легко, без обычной тихой тяжести. Он шагнул в траву, и она расступалась перед ним, как вода. — Ты уже собрал целую гору. — Это для дома - Ландо улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Оскара всегда перехватывало дыхание. — Чтобы всегда пахло летом. Даже зимой. Ты же знаешь, как я ненавижу зиму и всё холодное... Оскар подошёл ближе, и Ландо, не глядя, протянул ему венок. — Надень. Тебе пойдёт. — Мне? - Оскар взял венок, чувствуя, как кончики пальцев касаются пальцев Ландо, и от этого прикосновения по телу разливается тепло. — Это тебе надо, ты же у нас главный красавец. — Ага - Ландо фыркнул, но в его глазах плясали смешинки. — Красавец, который вчера упал в грязь по самую макушку, потому что ты решил показать мне, как правильно ловить рыбу руками.. — Я же поймал - возразил Оскар, надевая венок на голову. Цветы были прохладными и пахли мёдом. — Поймал, - согласился Ландо, подходя ближе. — А потом отпустил, потому что она была "слишком красивая, чтобы её есть". — Это хороший аргумент. - Оскар улыбнулся и посмотрел на Ландо сверху вниз. Тот был ниже ростом, и это всегда казалось Оскару самым милым в мире. — Ты же сам сказал, что красота требует жертв. — Я про театр говорил, а не про рыбу! - Ландо рассмеялся, и его смех разлетелся над лугом, заставляя цветы качаться в такт. — Боги, Оска, ты невыносим. — А ты красив. - тихо сказал Оскар, и смех Ландо затих. Наступила та особенная тишина, которая бывает только между ними, когда не нужно слов, когда дыхание говорит громче любых речей. Ландо смотрел на него снизу вверх, и в его глазах отражалось небо, такое же ясное и бесконечное. Оскар поднял руку и осторожно поправил венок, который сполз ему на лоб. Кончики пальцев скользнули по щеке Ландо, и тот прикрыл глаза, как кот. — Оставайся таким навсегда. - прошептал Оскар. — Пожалуйста. — Куда я денусь, - так же тихо ответил Ландо, и его губы изогнулись в улыбке. — Ты же меня не отпустишь. — Не отпущу, - согласился Оскар, и это было правдой. Самой главной правдой его жизни.

***

Потом они собирали цветы, и Ландо рассказывал о новой постановке, которую они задумали с Нико, о масках, которые никак не получались, о том, что Нико - гений, но невыносимый зануда, о том, что Шарль согласился играть Купидона, и это будет лучший спектакль в истории, даже если сам Аполлон спустится с Олимпа и скажет, что это не так. — А ты будешь смотреть, - сказал Ландо, выпрямляясь и стряхивая с рук землю. — Обязательно. Я сделаю для тебя самое лучшее место в первом ряду. — Я всегда смотрю, - ответил Оскар, и в его голосе было что-то такое, от чего Ландо на мгновение замолчал, а потом улыбнулся ещё шире. — Знаю, - сказал он тихо. — Я всегда чувствую, когда ты смотришь. Они пошли обратно к дому, и Оскар нёс огромную охапку ирисов, а Ландо шёл рядом и что-то напевал под нос. И было в этом так много счастья, что сердце Оскара, казалось, не выдержит и разорвётся от полноты чувств. — Завтра пойдём на холм, - сказал Ландо, когда они вошли в дом и он начал расставлять цветы в глиняные кувшины. — Там, говорят, распустились гладиолусы. Я хочу нарисовать их, пока они не завяли. — Хорошо. - кивнул Оскар, следя за его руками. — Пойдём. — И ты будешь позировать, - добавил Ландо, оборачиваясь. — Я давно хочу нарисовать тебя в профиль. У тебя красивый профиль. — У меня? - Оскар удивился. — У меня обычный. — Ничего в тебе нет обычного! - Ландо покачал головой. — Ты просто не видишь себя моими глазами. Оскар хотел спросить, каким же он видит его, но в этот момент Ландо подошёл ближе, взял его за руку и заглянул в глаза. — Я вижу море, - сказал он тихо, как будто читая мысли. — Глубокое, спокойное. Я вижу в тебе то, чего нет в других. И я боюсь этого потерять... Боюсь что не переживу... — Не потеряешь. - выдохнул Оскар, чувствуя, как горло сжимается от комка, который никак не проглотить. — Знаю... - Ландо улыбнулся и прижался щекой к его плечу. — Потому что ты же меня не отпустишь.

***

А потом всё изменилось. Оскар не знал, как и когда, но вдруг он стоял один посреди того же луга, а ирисы, которые они собирали вместе, увяли и почернели, и ветер нёс по земле сухие лепестки, похожие на пепел. Солнце зашло за тучи, и небо стало серым, тяжёлым, готовым разразиться грозой. — Ландо? - позвал он, и голос его эхом разнёсся по пустому лугу. — Ландо! Никто не ответил. Он побежал к дому, но дом исчез, а на его месте стояла только высокая трава, которая царапала лицо, как тысячи маленьких лезвий. Он звал, бежал, спотыкался, падал, поднимался и снова бежал, но Ландо нигде не было. А потом он увидел змею. Она лежала на камне, свернувшись кольцами, и её чешуя переливалась зелёным и золотым, как весенняя листва. Рядом с ней, в траве, лежал венок из ирисов — тот самый, который Ландо сплёл для него. Оскар поднял венок, и лепестки осыпались у него в руках, превращаясь в пыль. — Нет... - прошептал он. — Нет, только не это....

***

Оскар проснулся с криком, который застрял в горле, не успев вырваться наружу. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было рваным, а на лбу выступил холодный пот. В хижине было темно, только луна светила в окно, и её свет падал на тумбочку, на бокал, на ракушки, на камень с черепахой, которая плыла по шершавой поверхности, вечная и спокойная. Он сел на койку, обхватив колени руками, и долго сидел так, глядя на свои сокровища. Бокал, в котором Ландо оставил остатки вина - теперь он стоял пустой, но Оскару казалось, что он всё ещё чувствует сладковатый запах, который исходил от неё в ту ночь. Ракушки, которые он собирал для Ландо; он помнил каждую, помнил, как доставал их со дна, выбирая самые красивые, самые гладкие, чтобы Ландо улыбнулся. И камень с черепахой - рисунок, сделанный рукой сына Диониса, который так боялся воды, что убежал, даже не оглянувшись. Оскар протянул руку и взял раковину. Она была прохладной, гладкой, и он прижал её к груди, как самое дорогое в мире. — Я не отпущу тебя. - прошептал он в темноту, повторяя слова из сна. — Никогда. Но в глубине души он знал. Знал, что Ландо боится воды, боится того, что в ней обитает, боится рыбы, боится всего, что связано с морем. А Оскар - сын Посейдона, он сам- вода. Его дом это озеро, его стихия - глубина, его суть то, чего Ландо боится больше всего на свете. Как же он может отпустить? Как же он может надеяться, что Ландо когда-нибудь посмотрит на него и увидит не чудовище из глубины которого сторонятся все в лагере, а того, кто готов собирать для него ракушки со дна озера, кто хранит его рисунки как святыню, кто любит его так, как Орфей любил Эвридику до потери дыхания, до конца мира, до последнего вздоха? Он вспомнил сон. Счастливый, солнечный, где они собирали ирисы и смеялись, и Ландо надевал на него венок из цветов. И страшный конец, которого он боялся, как боялся потерять Ландо в реальной жизни. Орфей потерял Эвридику из-за одного взгляда, одного мгновения слабости. А Оскар даже не начинал бороться. Потому что бороться не с чем. Потому что у него нет права. Он отложил бокал и взял камень с черепахой. Провёл пальцем по рисунку, чувствуя шероховатость мела, оставленного рукой Ландо. Черепаха была символом терпения, символом вечности. Может быть, если он будет ждать достаточно долго, если он будет любить достаточно сильно, если он будет хранить эти вещи и хранить надежду, то однажды Ландо перестанет бояться. Перестанет убегать. Посмотрит на него и увидит не то, что скрыто под водой, а то, что написано у него на лице. Но эта мысль была слишком светлой, слишком хрупкой, чтобы на неё опираться. Оскар положил камень обратно, лёг на койку и уставился в потолок, где луна всё так же рисовала причудливые узоры. Он закрыл глаза, и снова увидел ирисы, и Ландо среди них, смеющегося и протягивающего венок. Он улыбнулся во сне, и слеза скатилась по щеке, упала на подушку, растворилась в темноте, как капля воды в океане. А за окном луна опускалась к горизонту, и озеро спало, храня в своей глубине тайны, которые не расскажешь даже самым близким. Тайну сына Посейдона, который любил так сильно, что боялся даже дышать в ту сторону, куда смотрели его глаза. Тайну любви, которая не смела произнести своё имя. Тайну Орфея, который так и не научился не оглядываться назад.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!