Вернутся к фанфику

«Клетка»

7 июня 2026, 17:46
Нетерпеливые руки Сэма освобождались от униформы, пуговицы выскальзывали из петель, китель полетел на соседнее сиденье, а вслед за ним звякнула пряжка с орлом. Ланда, съёжившись у двери, чувствовал, как каждый снятый предмет обмундирования сжимает его изнутри в маленькой комок. Он зажмурился, веки уподобились тяжёлым, свинцовым шторам, опускающимся на сцену после окончания бездарного спектакля. — Ты чего? — голос Сэма прозвучал обиженно и резко. Послышался шорох — Сэм наклонился, схватил Ланду за подбородок, сжав пальцами так, что челюсть чуть хрустнула — Глаза открой! Ты что, не хочешь на меня смотреть? А, так я тебе уже не нравлюсь?! Его широкая ладонь едва не обрушилась на чужую щеку с размаху. Ланда стремительно открыл глаза, и в тот же миг он бросился вперёд, обхватил Сэма за шею, прижимаясь к нему всем телом. — Ну что ты, — зашептал он, чувствуя, как губы не слушаются, как голос дрожит, но он должен, обязан продолжать этот фарс. — Я просто… мне интересно, что тебе во мне больше нравится? Лицо? Тело? Или… — он сделал паузу, его пальцы скользнули по затылку Сэма, — …или другое что-то? Он смотрел в невыразительные глаза своего мучителя, после на лицо — различая каждую пору на его крупной, грубой роже. Благо гнев в этих глазах сменяется местом из других чувств — гремучим коктейлем их похоти и самодовольства. — Ах ты, маленькая шлюшка, — выдохнул Сэм, его рука, уже занесённая для удара, опустилась, легла на поясницу Ланды, прижала его к себе, властно огладив. — Нравится, да? Нравится, когда я злюсь? — Да, — прошептал Ланда, чувствуя, как его тело покрывается липким, холодным потом. — Очень. И началось. Сэм жадно целовал его — прикусывая губы Ганса. Потом принялся за шею, за ключицы, оставляя следы, которые будут ныть ещё несколько дней. Его руки скользили по телу Ланды, сжимали, щипали, шлёпали — везде, куда только могли дотянуться. Ланда терпеливо лежал на заднем сиденье, уставившись в потолок, и позволял этому человеку делать с собой всё, что тот хотел. Если он сейчас сорвётся, если ударит — они же убьют его. Или, что хуже, увезут куда-нибудь в подвал, где будут делать это снова и снова, пока он не надоест. Внутри у Ланды всё обрывалось. Тошнота подкатывала к горлу, но он глотал её, как горькую микстуру. В голове, сквозь шум и пульсирующую боль, пробивались обрывки воспоминаний. Почему он? Почему именно ему выпало такое проклятие — притягивать к себе этих мужчин, которые хотят не любви, а власти? Не нежности, а его боли и только её-единственную? Он вспомнил себя маленьким — лет шесть, не больше. Светлые волосы, аккуратный комбинезончик, который мама сшила незадолго до смерти. В доме гости — папины сослуживцы, генерал, его друг. Генерал смотрит на него не так как остальные взрослые, слишком ласково гладит по пушистой, светлой голове, задерживая руку на подольше. После зовёт в кабинет — «помочь разобрать бумаги». — Ты такой хороший мальчик, — нежно шепчет генерал, расстёгивая его комбинезон. — Такой красивый. Давай я тебе кое-что покажу. Маленький Ханс не понимает, что происходит. Он просто замирает, когда большие, грубые руки трогают его там, где не должны были бы. Когда его ставят на колени и что-то делают с ним, от чего потом болит горло и хочется плакать. А потом приходит папа, который бы должен защитить. Смотрит на них, бледнеет, кричит, срываясь. Но не на генерала — на него, на Ханса. — Иди переоденься, — строго говорит отец. — И никому ни слова. Ты сам спровоцировал. Ага, конечно. Шестилетней мальчик в комбинезоне до колен — это же верх разврата, особенно для взрослого мужика с высокими звёздами на погонах. Маленький Ханс кивает, утирая соленые слёзы. Он уже знает, что говорить нельзя. Что его могут наказать. Что он сам виноват — провоцирует взрослых своим видом, своим комбинезоном, своей… невинностью. Чем ещё? Мама уже не может защитить. Её тогда не было. Она умерла, когда Хансу было четыре. Остались черно-белые фотографии. На них запечатлена красивая женщина с грустными глазами, которая держит на руках ребенка и едва улыбается. Маленькому Хансу было страшно. Но он никому не имел права сказать. Потому что папа сказал — «молчи». Кстати генерал потом стал чаще заходить в гости, папа стал получать повышения, они переехали в лучший дом, и у Ханса появилась отдельная комната. А потом Ханс вырос. Научился отключать чувства. Научился улыбаться, когда хочется плакать. Научился быть «послушным мальчиком» для тех, от кого зависела его жизнь. Сейчас же, спустя столько лет, он лежал на заднем сиденье чужой машины и позволял очередному любителю власти делать с ним то, что тот так хочет. Ланда негромко всхлипнул, но горячие слёзы тонкими струйками потекли из закрытых глаз, скатываясь по вискам в волосы с проседью. Сэм, увлечённый своим занятием даже не заметил. Он продолжал кусать, лапать, шептать разные мерзости, наслаждаясь своим желанным трофеем. А Ланда вдруг почувствовал такую острую и до того отчаянную жалость к себе, какой не испытывал никогда. Жалость к маленькому мальчику в комбинезоне, который не понимал, за что его наказывают. Жалость к подростку, который учился не реагировать на боль и стал жестоким ко всему что живое. Жалость к взрослому мужчине, который лежит сейчас в машине у садиста и позволяет себя насиловать, потому что не видит другого выхода. Опять некому защитить, а сам он не может — убьют. «Почему я? — в который раз подумал он. — За что мне это проклятие?» Ответа не было, как и впрочем и всегда. — Повернись, — приказал Сэм, с болью дёргая его за плечо. — Я хочу сзади. Ганс, не открывая глаз, послушно перевернулся. Он лежал, прижавшись щекой к холодной коже сиденья, и чувствовал, как слёзы капают на обивку. По прошествии неизвестного количества времени, машина дернулась и остановилась. Ланда, уже начавший уплывать в спасительное забытье, вздрогнул, открывая глаза. За тонированными стеклами — темнота. Даже не сумерки — глубокая темень, которую не разгоняли редкие фонари. — Приехали, — равнодушно бросил водитель, не оборачиваясь. Первая мысль Ланды была глупой до невозможности: «Ура. Страдания кончились. Сейчас меня отпустят. Скажут — шуруй отсюда, ты свободен». Он даже попытался выпрямиться, оправить мятую рубашку, нащупать пуговицы, которые Сэм в спешке расстегнул и не дал застегнуть обратно. А потом он вспомнил слова Сэма, небрежно сказанные в начале поездки, так, между делом: «Шмотки твои в багажнике». «Шмотки» — его пальто, его документы, его деньги. Всё, что делало его человеком, а не просто живым куском мяса — в закрытом багажнике, далеко от него. Ланда почувствовал, как страх, до тошноты знакомый — заполнил грудную клетку, сжал горло, перекрыл дыхание. «Нет. Нет, только не это. Куда меня привезли? Зачем? Он же обещал!» Сэм, всё это время продолжавший обласкивать горе-любовника, наконец закончил. Ланда услышал, как сзади звякнула пряжка ремня, зашуршала ткань брюк. Потом Сэм откинулся на спинку, довольно выдохнул и похлопал экс-эсэсовца по затылку — даже нежно, если бы не влажные, липкие пальцы. — Ну что ж, котёнок, — сказал он, и в голосе его звучала ненавистная самодовольная, нотка, которую Ланде хотелось вырвать с корнем. — Мне одна птичка напела, что та богадельня — платная. А ты же у нас любишь деньги тратить… особенно чужие. Хватит, ты уже там отдохнул. На выход, красавец. Ланда не стал оправдываться. Он имеет право тратить свои деньги так, как хочет. Он копил их ещё в Рейхе — честно, нечестно, по-разному, но копил. Что он решил для себя много лет назад: лучше вкладывать в себя и в свои удовольствия, чем откладывать на чёрный день, который всё равно наступит раньше, чем ты успеешь соскучиться по сэкономленному. Ганс молча застегнул брюки — пуговицы выскользали, пальцы дрожали, но он справился — и вылез из машины. Ноги ступили на мокрый асфальт. Ланда поднял голову, огляделся — и едва не грохнулся обратно в салон, так закружилась голова. Он не помнил этого места, больше того — он в душеньке своей не имел, ни малейшего понятия где находится. Несколько темных зданий, похожих на больничные корпуса. Редкие окна светятся тусклым, неприятно-жёлтоватым светом. Невысокий, но внушительны забор с колючей проволокой — якобы от диких животных. Вдалеке — чёрный лес окружающий все плотной стеной. Часы на фасаде главного корпуса показывали 5:20 p.m. Ланда обернулся к Сэму, который уже вылез из машины и стоял, поправляя китель, с видом человека, выполнившего важную миссию. — Альд… — начал он, и тут же осекся, поняв, какую ошибку едва не совершил. — Сэм… где мы? Сэм медленно повернул голову. Его светлые, глаза уставились на Ланду. — Альдо, что ли? — переспросил он, выделяя первый слог. — Ты хотел сказать «Альдо», Ганс? Сердце нациста бешено колотилось, мешая дышать. «Проклятье! Зачем я это сказал? Зачем вообще думаю о нём? Он же далеко. Он в Теннесси, он не поможет. И не должен. Зач-е-е-ем?». — Никого я не хотел, — выдавил он, опуская глаза. — Просто… просто оговорился. — Оговорился он, — Сэм хмыкнул, но настаивать не стал. Вместо этого он открыл багажник, вытащил оттуда сумку Ланды с его вещами, документами, деньгами — и, не говоря ни слова, с силой вцепился в волосы на затылке. Ланда вскрикнул от боли, когда его дернули вперёд. Он попытался вырваться, но хватка была железной — Сэм тащил его к зданию, не обращая внимания на его сопротивление. — Сэм… пожалуйста… — забормотал Ланда, перебирая ногами, чтобы не упасть. — Прости… ну прости меня… я больше не буду… не надо туда… только не туда… Он знал эти места и ненавидел всеми фибрами своей души. Психиатрические лечебницы — пусть самые лучшие и даже похожие на санатории — были для него клетками, где его свободу, его уникальную личность, его право на собственные мысли забирали вместе с одеждой и шнурками. Он не хотел туда возвращаться ни за что. — Проси что хочешь, — продолжал он, он, всхлипывая, — н-не нужно… Сэмюэль, я тебя умоляю… Сэ-э-эм! Лейтенант не слушал. Он тащил его вперёд, не оборачиваясь, не замедляясь на на секунду как фашистский танк. У входа, в тускло освещённом холле, его встретила пожилая дама оказавшаяся дежурной медсестрой. — Принимаем, — коротко бросил Сэм, суя ей в руку коробку шоколадных конфет, которую предусмотрительно захватил из машины. — Ханс Ландер, псих, ваше отделение. Бывший военный с нервным срывом. Но это ладно, бывает. — Он наклонился ближе, понизил голос до доверительного шёпота. — Только вы с ним поосторожнее. Он очень хитрый. Я его знаю. Молодых к нему не подпускайте, неопытных тоже и особенно женщин. Он… он обаятельный, но это всё обман. Ему нельзя доверять. Сестра кивнула, взяла конфеты, сунула их под стойку. На Ланду она смотрела с профессиональным любопытством, без жалости. — Хорошо, — сказала она. — Мы примем меры. Ганс стоял ни жив ни мертв, прижавшись спиной к холодной стене. Он не просил о помощи — в случае с Сэмом бесполезно, хоть на коленях ползай. Он с глазами полными слёз смотрел, как Сэм уходит, как его гиены люди следуют за ним, дверь захлопывается, отрезая его от свободы. «Я в аду, — подумал он. — этот ад создал не Бог. Его создал я сам. Каждый раз, когда я выбирал выживание, а не собственное достоинство. Каждый раз, когда я позволял им делать это со мной. Каждый раз. Зачем я убежал от Рейна в том лесу? Был бы один ужас, а не два. Он бы просто убил меня как нациста, а не это всё!» Сэм вышел на улицу, закурил. Ланда, стоя у окна в коридоре (дама уже оформляла бумаги, не глядя на него), видел его силуэт в тусклом свете фонаря. Из тени вышел молодой мужчина в медицинской форме — темнокожий, высокий, с усталым, но вполне добрым лицом. Интерн, наверное. Практикант. Он нёс какую-то папку с бумагами и, задумавшись, слегка задел плечом Сэма. — Ой, простите, — сказал парень, оборачиваясь. — Я не заметил. Извините, пожалуйста. Сэм повернулся к нему. Его лицо, освещённое снизу светом фонаря, было страшным — перекошенным злобой. — Ты, обезьяна, — произнёс он, не повышая голоса, но каждое слово было как удар плети. — Ты какого хера по сторонам не смотришь? Или у тебя, урода, мозгов только на то, чтобы жрать и размножаться? Парень замер. Его лицо слегка вытянуть, рот чуть приоткрылся, но он не ответил, воспитание не позволяло грубить, даже таким злюкам. — Я с тобой разговариваю, — Сэм сделал шаг вперёд, нависая над ним. — Ты что, не понимаешь по-человечески? Или ты, как твои обезьяны, только на бананы и реагируешь? Вали отсюда, пока я не позвал полицию. И скажи спасибо, что я сегодня добрый. Парень развернулся и быстро ушёл, не оглядываясь. Сэм проводил его взглядом, сплюнул, затянулся сигаретой и сел обратно в машину. Ланда, стоя у окна, смотрел на эту сцену. «А ведь он думает, что он хороший, — с горечью подумал Ханс. — Он думает, что он герой. Что он победил зло. Что он имеет право судить и наказывать. А на самом деле… он такой же, как те, с кем он воевал. Гестаповец чистой воды». Машина Сэма уехала, исчезнув в темноте. Ланда остался один в холодном, казённом коридоре. «Сестричка» всё ещё что-то заполняла, не поднимая головы. Скоро придут санитары, отведут его в палату, запрут дверь. «Я выживу, — подумал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Я всегда выживал». «Альдо, — мысленно позвал он. — Альдо, где ты? Я так боюсь. Я устал. Я больше не могу. Я не хочу. Помоги мне». Но он не сказал этого вслух, никогда и не скажет. Просить помощи — значит признать свою слабость. Слабость в его мире — смертельна.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!