Вернутся к фанфику

«Твой Бог»

11 июня 2026, 23:00

***

Зимние сумерки превратили небо за окном в сплошную темень, изредка прорезаемую тусклыми огнями соседних домов. Бастер, утомленный долгим лежанием у ног хозяина и монотонным шелестом тетиных рецептов на пожелтевшей бумаге, поднялся, подошёл к Альдо и с жалобным скулежом положил голову на колени своего человека. Альдо, почесал пса за ухом и соизволил сообщить: — Тёть, я с Бастером выйду. Проветрюсь. Он уже рылся в комоде, ища поводок, когда с кухни донеслось недовольное: — Сейчас? — Ну да, — Альдо пожал плечами, не видя никакой проблемы. — Ему надо. И мне не помешает. — Или твой Бог и этого не разрешает? — добавил он, надевая куртку. Он лишь хотел немного подколоть тётю, показать — он не против её веры, но и слишком уж серьёзно к ней относиться точно не будет. Альдо и не предполагал, что его тётушка примет колкость так близко к сердцу. Тётя Мейбел вышла из кухни. В одной руке она у нее висело влажное полотенце, в другой — женщина угрожающе держала скалку. Её лицо было красным, а глаза горели праведным гневом. — Да ты как смеешь, Альдо Рейн?! — зашипела она, подходя ближе. — Как смеешь вообще так разговаривать со мной? Я молилась за твою грешную душу каждую ночь! — Тёть, я не хотел… — Не хотел он! — она повысила голос, и Альдо понял, что сейчас опять начнётся. — Ты не знаешь, что можно, что нельзя! Ты не знаешь, что такое Шаббат! Ты не знаешь, что значит чтить Бога! А туда же — «твой Бог»! Мой Бог — он и твой тоже, если ты забыл! Твой отец был евреем, Альдо! Ты наполовину из нашего народа! А ведёшь себя как… как гой последний, который в синагогу зашёл только нажраться! — Я не пью уже, — попытался защититься Альдо. — Ты не пьёшь, потому что я вылила! — заорала тётя, грозно размахивая скалкой. — А так бы ты уже давно в ящик сыграл, и хоронили бы тебя как бомжа, без миньана, без кадиша никто бы даже не вспомнил! Она стремительно сократила расстояние между ними. Альдо же инстинктивно попятился подальше от горячей на голову и тяжёлой на руку (на ногу тоже) еврейки. — И вообще, — продолжала тётя, уже почти крича, — гулять! Гулять ты захотел! А ты знаешь, что в Шаббат нельзя пользоваться деньгами? Нельзя зажигать огонь? Нельзя ничего, что называется «мелаха»? А ты идёшь гулять — это что? Это работа? Это отдых? Это прославление Бога? Или просто желание свалить из дома, потому что я тебе надоела? — Тёть, я просто… — Молчать! — она замахнулась скалкой. Альдо не успел уклониться. Точный удар пришёлся под левый глаз, отбросив его к стене. В глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Он схватился за лицо, чувствуя, как под пальцами распухает скула, наливаясь болезненным теплом. — О-у — тихо сказала тётя Мейбел, опуская скалку. — Альдо… я не хотела… — …всё нормально, — сквозь зубы процедил он, морщась от боли. — Бывало и хуже. — Он достал из морозилки замороженный пакетированный горошек, завернул в полотенце, приложил к ударенному глазу. — Пойду я. А Бастер… ну не лопнет, если не поссыт один раз. Он ушёл в свою спальню, прикрывая за собой дверь и сел на кровать. Бастер увязался за ним, устроился у ног и теперь смотрел на хозяина осуждающим, полным немого укора взглядом. «И что, — говорил этот печальный взгляд, — классно погуляли?» — Заткнись, — буркнул Альдо, хотя пёс не издал ни звука. — Не твоё собачье дело. Он сидел, прижимая холодный пакет к глазу, и чувствовал, как злость, копившаяся годами — поднимается в груди. Нет, не на тётю — на себя. Как он вообще вляпался в такую жизнь, где не может даже выйти из дома, чтобы не случился семейный скандал? Но долго думать было не в духе лейтенанта Рейна. Кое-какая скотина в лице Ганса Ланды или же мистера Ландера не брала трубку, но кажется на то была причина — лейтенант Сэмюэль, который делает с блондином не пойми что. «Надо что-то делать, — решил он. — Я не могу так больше. Я должен его найти. Хотя бы понять, не откинул ли он ласты». Он убрал пакетик с горошком, посмотрел на себя в зеркало. Синяк под глазом уже расцвёл пышным букетом — фиолетовый, синий, с зеленоватым отливом. Красота, ни дать, ни взять. — Ладно, — произнес он в сторону единственного своего друга. Возможно эти слова были адресованы зеркалу, возможно Бастеру. — Завтра в Бостон. Если тетин Бог разрешит. Сегодня надо подготовиться. Он стал тихо, стараясь не привлекать внимая тети-чмоти, собирать вещи. Не много — смену белья, пару рубашек. Деньги — часть тех, что оставил Ланда — аккуратно сложил в потайной карман. Тётя Мейбел, за дверью, вздыхала и, кажется, плакала. Альдо не обращал внимания. Он обдумывал план. Не мести конечно, тетя не со зла. Как связаться с Ландой, не привлекая внимания этого фюрера в юбке? Позвонить — нельзя, тётя услышит. Написать — нет адреса. Приехать к нему домой? Можно попробовать но, Ланды там возможно и нет, либо Сэм не подпускает его к телефону. Мысль о Сэме заставила его поморщиться. Он вспомнил тот разговор, вспомнил самодовольный и подумал: «Этот хмырь что-то знает. Может, знает, где Ланда. Может, сам его прячет. Или… или хуже». Альдо достал визитку, посмотрел на номер. Потом убрал обратно. «Завтра, — сказал он себе. — Завтра я уеду. И тогда… тогда я найду тебя, Ланда. Живого или мёртвого. Но я найду». Бастер, словно поняв, что хозяин задумал что-то важное, подошёл и лизнул его в руку. Альдо потрепал пса по голове. Рейн сидел на краю кровати, прижимая к синяку уже почти растаявший лёд, и смотрел в одну точку на стене. Бастер, устроившись у его ног, время от времени вздыхал — то ли от сочувствия, то ли от скуки. Что ему вообще стоит делать? В голове выстроился план. Пока не очень чёткий, скорее, набор мыслей, как пазл, у которого половина деталей потерялась. Но основа легка вполне четко. Он едет с тётей в Бостон. Тётя Мейбел, конечно ещё тот фюрер в юбке, но она же и проводник в этот мир, где живут Кацманы, где есть синагоги и где, возможно, сохранились следы тех, кого он ищет. Собаку он берёт с собой. Соседу-алкашу Бастера не оставишь — тот ещё сожрёт пса, или пёс сожрёт его. Бастер — боец, но против «розочки» и людской жестокости не попрёшь. Да и тётя, хоть и ругается на шерсть, в глубине души к собаке привыкла. В Бостоне он знакомится с тётиными Кацманами. Сара, мама, бабушка. Ангелочек с карими глазами, который, возможно, ждёт принца, а получит его — старого, битого, с синяком под глазом и с кучей тараканов в голове. Но это потом. Сначала дело. А заодно он спросит — не знают ли они какой-нибудь барбер-шоп. Старый, наверное семейный, может, с вывеской «Donowitz» или просто «Barber Shop», где хозяин — грузный еврей с усталыми глазами и золотыми руками. Тётя говорила, что её сын (двоюродный брат Альдо, которого он видел всего пару раз в детстве) сейчас живёт в штате Массачусетс. Значит, Кацманы — тоже оттуда. А Донни… Донни был из Бостона. Рос там, учился, работал у отца. И его отец, чьё имя Альдо, как ни старался, не мог вспомнить (всегда был просто «мой старик» или «папа»), наверное, до сих пор там. Альдо почему-то был уверен — отец Донни ходит в синагогу. Молится за сына. За покойную жену. За то, чтобы война когда-нибудь закончилась не только на полях сражений, но и в душах людей. «Если он жив, — думал Альдо, — если старик ещё держится… я найду его. Аккуратно спрошу что сына. Если Донни не вернулся — скажу, что Донни был героем. Что он спас многих. Нацистов резал профессионально. Что он…» Что он сгорел заживо наверно, если не задохнулся в дыму. Или его разорвало на куски? Хотя одно другому не мешает. Альдо не знал правды и не хотел знать. Правда — боль, которую не выговорить. Слёзы старика, который потерял единственного сына, а ещё раньше свою жену. Пустота, которую ничем и никем не заполнить. «Может, не надо врать, — подумал он. — Может, лучше промолчать. Просто прийти, постричься, заплатить и уйти. И оставить старика в его надежде. Пусть думает, что Донни жив. Что он скоро вернётся. Просто нужно время». Мысли путались, переплетались, уходили в сторону, некоторые обрывались. И тут он услышал шаги. Тётя Мейбел вошла в комнату без стука. Её лицо было заплаканным, но спокойным — буря улеглась, оставив после себя тихую, печальную гладь. Она молча положила перед ним на тумбочку маленькое фарфоровое блюдечко. На блюдечке красовался тёмный изюм с сизым налётом, чем-то похожий на маленькие сморщенные драгоценности. — Ешь, — сказала тётя. — Ты ничего не ел весь день. Альдо посмотрел на изюм. Потом на тётю. Она почему-то считала, что он любит изюм так же, как его мать. Джейн Рейн любила изюм. Клала его в тесто, в кашу, просто так, горстями. Альдо помнил, как она сидела за кухонным столом, перебирала сухофрукты, напевала какую-то веселую мелодию. Он подходил, тянул руку, и она давала ему несколько ягодок. Он их терпеть не мог. Сладкие, приторные, с неприятной, липкой текстурой. Но мама улыбалась, и он ел. Потому что не мог сказать: «Мама, я вообще не люблю изюм. Я ем его только потому, что ты радуешься, что я люблю то же, что и ты». Мама умирала мучительно долго, в больнице, куда Альдо не пускали, ему было четырнадцать. Она просила принести ей что-нибудь «сладенькое», но врачи запретили — вредно. Альдо взял одну ягодку, положил в рот. Разжевал, слишком, приторно, если не тошнотворно, но все же проглотил. — Спасибо, тёть, — тихо поблагодарил он. Тётя Мейбел кивнула, промокнула глаза фартуком и вышла. Бастер проводил её взглядом, потом посмотрел на Альдо, потом — на блюдечко с изюмом. — Не вздумай, — сказал Альдо. — Тебе нельзя. Бастер демонстративно отвернулся и уткнулся носом в лапы. Альдо сидел, смотрел на изюм и думал о матери. Он был мал, чтобы её защитить. О том, как он вырос, но до сих пор не научился говорить «нет» тем, кто считает, что знает, что для него лучше. Он взял ещё одну ягодку, положил в рот. Потом ещё и ещё, пока блюдечко не опустело. Бастер смотрел на него с укоризной, но молчал. Он уже знал — когда хозяин вот так, молча, ест, лучше не лезть. Так было и в этот раз. Альдо доел изюм, вытер руки о джинсы, посмотрел на телефон, затем на визитку, всё ещё лежащую на тумбочке. Он лёг, натягивая на себя одеяло. Лёгким жестом притянул Бастера к себе. Пёс, счастливый тем, что его не выгнали, прижался к хозяину и засопел. Альдо закрыл глаза, попытаясь уснуть. Но сон не шёл…

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!