Вернутся к фанфику
«Мой любовник»
14 июня 2026, 05:35***
Тётя Мейбел сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела в окно на чёрное, беззвёздное небо. Святая книга не новой печати — с закладками из газетных вырезок — лежала перед ней раскрытой на середине, но взгляд скользил сквозь строки. Её непутёвый племянник, возможно, скоро женится. Сара Кацман — хорошая девушка. Скромная, образованная, из приличной семьи. Мать Сары — её давняя знакомая, они вместе ходят в синагогу уже лет десять. Девочка не будет требовать от Альдо невозможного. Она тихая, покладистая, с нею легко. И она не будет лезть в его прошлое — у неё своё. Тётя Мейбел даже улыбнулась краешком губ, представляяя, как Альдо в хорошем костюме стоит под хупой, а рядом — Сара в белом платье с цветочками. Красиво и правильно, а главное по-человечески. Но тут из коридора донеслись шаги, и улыбка улетучилась с её лица. Альдо вошёл на кухню, держась за стену. Синяк под глазом распух ещё больше, приобретя мрачный фиолетово-синий оттенок. Он выглядел как боксёр, проигравший десять раундов, но не желавший падать. — Слушай, тёть, — сказал он, усаживаясь напротив неё. — А ты ж это… в синагогу ходишь не первый год? Тётя Мейбел подняла на него настороженный взгляд — знала, что когда Альдо начинает с таких вопросов, жди подвоха. — Да, — ответила она осторожно. — Не первый. — Ты много кого там знаешь? — Достаточно. — тётя сложила руки на груди, принимая оборонительную позу. — Тебе зачем? Альдо помолчал, потирая свежий фингал. Потом сказал, глядя куда-то в стену: — Не знаешь мистера Доновитца? Любого. Не слышала ничего? Тётя Мейбел прокрутила малознакомую фамилию в голове, перебрала знакомых, соседей, прихожан. Доновитц… Доновитц… Нет. Не было такого. Или был, но она не запомнила. — Может, есть, может, нет, — честно ответила она. — Не припомню. Альдо вздохнул уже подумывая о том что бы идти спать, но напоследок мелкий бес, который вечно сидел у него на плече и дёргал за язык, — подкинул очередную порцию яда. — Ну ты главное не расстраивайся, — сказал он, криво усмехнувшись. — Склероз дело такое. С годами приходит. Тётя Мейбел встала, взяла со стола сложенную газету и с размаху ударила племянника по голове. Не сильно — так, для острастки. Но попала аккурат в уголок глаза, и Альдо, охнув, схватился за лицо. — Ай! Тёть! Ты чего?! — Это тебе за «склероз»! — рявкнула она, тяжело дыша. — Будешь знать, как старших не уважать! Альдо сидел, потирая второй фингал, и чувствовал, как все вокруг становится расплывчатым. Тётя бросила газету обратно и снова села на своё место. Её лицо было красным, но глаза уже не горели гневом — скорее, недоумением. — И кто такой этот мистер Доновитц? — спросила она, стараясь говорить спокойно. — Зачем он тебе? Альдо до которого, видимо, плохо доходило даже со второго раза, поднял на неё невинно голубые глаза. — Отец моего хахаля, — сказал он, чётко выговаривая каждое слово. — А то знаешь, мне же в кайф, когда меня мужики потрахивают. Тёте Мейбел вначале показалось что ей почудилось. — Ты… ты что сказал? — переспросила она шёпотом. — Я сказал, что Донни Доновитц — сыночек мистера Доновитца старшего… сори имени его не знаю — мой любовник, — Альдо говорил до того буднично, как будто сообщал, что на завтрак он предпочитает яичницу с беконом. — Мы с ним встретились на войне. Он был моим сержантом. А потом… ну, сама понимаешь, война, стресс, адреналин. Одни мужчины вокруг. Дам нет. Вот и… согревали друг друга. Он сделал паузу, наблюдая за реакцией тёти. — Донни — он хороший. Сильный. Умеет обращаться с битой. И со мной тоже… умел. Ласковый был, когда хотел. А когда не хотел — всё равно был ласковый. Так что, тёть, если ты хотела меня женить на Сарочке — извини. Не получится. Я по другой части. Тётя Мейбел так и села. Точнее, осела на стул, как будто у неё подкосились ноги. Её лицо, только что красное от гнева, стало серым, почти землистым. Глаза немного расширились, а в них застыл ужас космического масштаба. — Ты… — прошептала она, запинаясь. — Ты… ты врёшь. Ты не можешь… не такой… — А какой я, тёть? — Альдо наклонился вперёд, заглядывая ей в глаза. — Ты думаешь, ты меня знаешь? Ты думаешь, я всю жизнь мечтал о доме с белым забором, о жене и о детях? Нет. Я мечтал убивать нацистов. А после войны — мечтал, чтобы меня оставили в покое. И единственный человек, который меня понимал — это Донни. Ну и ещё кое-кто, но о нём я тебе рассказывать не буду. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Так что насчёт мистера Доновитца? Ну, папы его? Поможешь найти? Или я сам пойду, через стриптиз-клубам буду искать? Там, знаешь, тоже много всяких… интересных людей. Тётя Мейбел не знала что и сказать. Она смотрела на племянника — на его синяки, на наглое, вызывающее лицо, на больные, безумные глаза — и не узнавала его. Где тот маленький мальчик, который боялся темноты и просил почитать ему на ночь? Где тот подросток, который краснел, когда она заставала его за разглядыванием голых девок в журналах? Где тот бравый солдат, который вернулся с войны и сказал: «Я всё делал правильно, тёть. Я защищал нашу страну»? Он похоже умер на войне. Напротив неё сидел чужой, циничный человек, который спокойно рассказывал о своих любовниках-мужчинах и требовал помочь найти их отцов. — Ты… ты псих, — выдохнула она, с болью в груди. — Ты ненормальный. Ты… тебя лечить надо. Электричеством. — Возможно, — согласился Альдо. — Но сначала Бостон. И мистер Доновитц. А потом — лечиться. Обещаю. Он неспешно встал, подошёл к холодильнику, достал бутылку воды в стекле, отпил прямо из горла. — Тёть, не переживай так, — сказал он, вытирая рот. — Я не женюсь на Сарочке. И на Донни тоже не женюсь — он, скорее всего, мёртв. Просто хочу… хочу кое-что узнать. А потом… посмотрим. Он вышел из кухни, оставив тётю Мейбел одну, переваривать услышанное. Женщина сидела, смотрела на святую книгу, на пустое место напротив, где только что сидел её непонятный племянник — и чувствовала, как планы, который она считала прочными, понятным, и и очень надёжными рассыпались на мелкие, острые осколки, что только что вспороли немолодое иудейское сердце. Альдо вышел на крыльцо, вдохнул холодный, влажный воздух и прислонился спиной к стене. «Какой на хрен Донни Доновитц в роли любовника?» Он прислонился к перилам, закрывая глаза рукой. В голове крутились обрывки тёплых воспоминаний, совсем не похожие на ту ложь, которую он только что выплюнул в лицо женщине. Донни всегда любил девушек. В каждом городе, где они останавливались, он находил какую-нибудь официантку, медсестру, или просто девушку из бара. Улыбался, говорил что-то смешное, и они таяли, как пломбир под июльским солнцем. Сам он был симпатичным, но не до такой же степени! Доновитц конечно уважал Альдо. Как вояка — вояку. Как псих — психа. Как сержант уважает своего лейтенанта, который водил их в самое пекло и выводил обратно, пусть не всегда и не всех. Уважение к слову было заслужено кровью. Правда, этот же лейтенант позже утомил «Ублюдков» желанием поймать Ганса Ланду и учинить возмездие. Не подумайте, «Ублюдки» хотели это сделать. Все до единого. Ланда был их одержимостью и конечной целью после нацистской верхушки. Но когда-то, в самом начале их охоты, когда ещё никто не знал, как выглядит этот знаменитый штандартенфюрер, случилось то, о чём Альдо старался не вспоминать. Флешбек… Смитсон Ютивич, шустрый рядовой с вечно горящими глазами, зашёл к лейтенанту в палатку без предупреждения. Альдо сидел на раскладушке, расстегнув ширинку. В руке он держал фотографию, которую удалось раздобыть через агентурную сеть. Ганс Ланда в полной форме, при всех регалиях, смотрел с неё свысока. Как жестокий бог, надменно взирающий на простых смертных. Альдо и не заметил, как вошёл Ютивич. Он был уж больно увлечён процессом. Слишком глубоко ушёл в свои важные фантазии — о том, как поймает этого наглого ублюдка, как поставит его на колени, как вырежет свастику на лбу. И как потом… потом что-то ещё. Обязательно что-то, о чём он боялся думать днём, но что приходило по ночам, в жаркой темноте. — Лейтенант, — тихо подал голос Ютивич. Рейн резко обернулся, скидывая фотографию куда подальше, но было поздно. Смитсон уже всё видел. Его обычно румяное худое лицо, стало бледным, и без того больше глаза расширились до размера блюдечек, рот нервно подрагивал. — Это… это тот самый? — спросил он, кивая на фотографию. — Ланда? Альдо слова не мог вымолвить, в горле застрял липкий ком. — Лейтенант, — повторил Ютивич без было осуждения, но со странным любопытством. — Вы… вы что, хотите его трахнуть? Или просто… ну… стресс сгоняете? Альдо одновременно хотел заорать и вышвырнуть наглого рядового из палатки. Но вместо этого он просто отвернулся, застегнул ширинку дрожащими руками и сказал: — Выйди, Смитсон. И забудь, что видел. Ютивич послушно вышел и так же покорно забыл. С тех пор они никогда не возвращались к этому разговору. Донни не знал, никто не знал. Только Ютивич, который вскоре уехал к маме, и Альдо, который остался один на один со своим стыдом. «А теперь я сказал тёте, что Донни был моим любовником, — подумал Альдо, открывая глаза. — Я превратил человека, которого уважал, в грязную тайну. Я опозорил его память. Я опозорил себя. Возникает вопрос, а нахера я вообще это сказал?» Ответ же был прост и ужасен: чтобы отбить у тёти желание сватать его к Сарочке. Дабы она оставила его в покое. Чтобы он мог уехать в Бостон и заниматься тем, что действительно важно для него — поисками Ланды. «Но какой ценой? — спросил он себя. — Ценой правды о Донни? Ценой его имени?» Он достал пачку сигарет — тайком, от тёти, сунутую в карман куртки на всякий случай. Закурил, жадно затягиваясь, чувствуя, как дым обжигает лёгкие. Бастер, сидевший у его ног, поднял голову, вновь глядя с укором. — Знаю, — сказал Альдо, выпуская дым в холодное небо. — Знаю, что ты меня осуждаешь. Но ты пёс. Ты не понимаешь. Бастер фыркнул и отвернулся. Он понимал больше, чем Альдо думал. Он знал, что хозяин опять не в себе. Натворил что-то, чего не исправить. И что завтра, когда похмелье пройдёт, будет ещё больнее. Альдо докурил, затушил окурок о перила, спрятал его в карман — чтобы тётя не нашла. Потом погладил Бастера по голове. — Пойдём, — сказал он, открывая дверь. — Спать. Завтра рано вставать. Он вошёл в дом, стараясь не смотреть в сторону кухни, где всё ещё сидела тётя Мейбел. Прошёл в свою комнату, лёг на кровать, не удосужившись даже снять ботинки. Бастер устроился рядом, положил голову ему на грудь. — Знаешь, — прошептал Альдо в темноту, — я ведь не хотел. Ничего из этого. Ни войны, ни Ланды, ни этих… чувств. Они сами пришли, а я не знаю, как от них избавиться. Где-то в Бостоне, в неизвестной психиатрической лечебнице, Ганс Ланда лежал на казённой койке, смотрел в потолок и тоже не мог уснуть. Он думал об своем первом пленителе. Тот, наверное, уже забыл его, это возможно и к лучшему. Такие, как они, в особенности — Ганс Ланда, не заслуживают счастья. Утром они проснутся оба. Один — в Теннесси, другой — в Бостоне. Каждый пойдёт своим путём. Дороги эти, если верить карте судьбы, должны были пересечься снова.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!