Вернутся к фанфику
«Pas ton Dieu»
19 июня 2026, 13:07Утро началось с того, что Альдо ненадолго поверил в то, что Боженька на него сердится и наслал на него из-за обиды сердечную боль. Лейтенант открыл глаза, полежал несколько минут, глядя в потолок. Понял, что не уснёт больше. Тело ныло, в голове шумело, а в душе — привычная, серая пустота.
«Надо встать, не раскисать — сказал он себе. — Попить воды. Не хватало ещё своими болячками тётю в могилу загнать».
Он стараясь не шуметь, вышел из комнаты, прошёл по коридору на кухню и замер на пороге.
Тётя Мейбел сидела за столом. Перед ней были разложены старые, пожелтевшие фотографии — его детские снимки, которые она, наверное, привезла с собой из Бостона. На одной он, ещё совсем пацан, лет десяти, с синяком под глазом, но счастливо улыбается — тогда он только что победил в уличной драке. На другой — с матерью, в парке, они смеются, мама держит его за руку. На третьей — выпускной, он в костюме, неловкий, угловатый, уже понимающий, что детство закончилось.
Тётя Мейбел растрогалась. Слёзы текли по её морщинистым щекам, падали на пожелтевшую эмульсию, размывая черты тех, кого уже нет. Она не вытирала их, лишь сидела, смотрела на того мальчика, которого она когда-то знала.
Альдо хотел развернуться и уйти. Не потому что ему было жалко тётю — хотя, наверное, было. Он не знал, что сказать. Как утешить женщину, которая только что узнала, что её племянник — любит мужиков? А что будет если она узнает что он «пидор с террористическими повадками и фетишем на нацистов»?
Но тётя его заметила. Подняла мокрые глаза, всхлипнула.
— Альдо… — прошептала она. — Садись. Я… мне нужно тебе кое-что сказать.
Он сел, налив в гранёный стакан прохладной воды, отпил.
— Что, тёть?
— Я… — она вытерла слёзы рукавом халата, пытаясь взять себя в руки. — Я подумала… я долго думала… и поняла, что не могу тебя оставить. Не могу позволить тебе… быть одному. С твоими… твоими болезнями. С твоими…
Она запнулась, подбирая слово.
— …с твоими наклонностями.
Альдо открыл было рот, чтобы сказать что-то колкое, но передумал. Тётя смотрела на него с такой болью, с такой надеждой, что он просто не смог съязвить.
— Я не оставлю тебя, — твёрдо сказала она, будто бросая вызов. — И я считаю, что только Сарочка может тебе помочь. Она — она особенная. Я не просто так её тебе предлагаю.
— Тёть, — начал Альдо, но она перебила его, взмахнув рукой. Мейбел понесло.
— Дай мне договорить! Я всю ночь не спала. Я перебирала в голове всех, кого знаю. И поняла — Сара не такая, как все. Она не будет требовать от тебя того, чего ты не можешь дать, не будет лезть в твою больную душу. Понимаешь?
Она говорила до того убеждённая что Альдо аж опешил..
— Ты послушай только. Сара натуральная блондинка, фигура как у Мэрилин Монро. Глаза карие, большие, как у лани. Ростом — пониже тебя. Помнишь, как ты в школе влюбился в свою учительницу по литературе? Вот такая, похожа Сара. Она — твой тип, Альдо. Твой!
Альдо молчал. Внутри него происходила странная борьба — где-то в глубине души он чувствовал благодарность к тёте, к её отчаянной любви. Запомнила, спасибо. Но на поверхности — привычно, колючая злость.
Тётя, вдохновлённая его молчанием, перешла к новой теме.
— А её бабушка! — воскликнула она. — Ты бы знал, какая это женщина! Мудрая, добрая, вся в молитвах. Она и тебя полюбит, я уверена. И она тоже будет за тебя молиться.
Альдо слушал эту тираду и мысленно матерился. Вместо того чтобы крыть трехэтажным, он встал, подошёл к шкафчику, достал лейкопластырь. Отрезал кусок, затем второй и аккуратно наклеил себе на рот крест на крест. Вернулся на место, сел, сложив руки на столе.
Тётя смотрела на него с недоумением.
— Ты… зачем это?
Альдо только покачал головой. Он не мог говорить. Потому что если бы он заговорил, то сказал бы то, что уже крутилось у него в голове: «Тётя, ты мне Сарочку эту подсунуть хочешь или её бабку? Я тебе уже сказал — я натуральный пидорас с военной выправкой! Зачем мне Сарочка? Мне нужен мужик! Манерный! Или с битой тоже можно! В идеале мне нужен пидор номер один — Ланда!»
Но он молчал. Не хотелось причинять тёте ещё больше боли. Она уже плакала, уже страдала, уже пыталась спасти его от самого себя. Какой смысл добивать её словами, которые она всё равно не поймёт? Да и как ей объяснить кто такой Ганс Ланда мистер Ландер?
Тётя смотрела на него, на лейкопластырь, на его спокойное, отстранённое лицо. Потом вздохнула, и стала убирать фотографии в конверт.
— Ладно, — сказала она. — Я вижу, ты не готов говорить. Но я не отступлюсь, Альдо. Когда ты будешь готов — мы поговорим.
Альдо сидел с пластырем на рту и думал о том, что, возможно, он зря так с ней. Что, возможно, он должен был просто сказать «нет» и не объяснять причин. Что, возможно, он должен был позволить ей любить его так, как она умеет — даже если эта любовь душит его, как удавка.
Но он не мог. Внутри него сидел тот самый бес, который шептал: «Скажи правду. Имей смелость. Или ты так и будешь всю жизнь притворяться, что ты — нормальный?»
Альдо содрал пластырь, бросил его на стол.
— Тёть, — буркнул он, срывая липкую ленту. — Я поеду в Бостон. К Кацманам. Познакомлюсь с твоей Сарочкой. Но не жди, что я на ней женюсь. Я просто… посмотрю. И если она окажется такой, как ты говоришь — я сделаю всё, чтобы она сама от меня отказалась.
Тётя обернулась. Её лицо было бледным, но в глазах зажглись искорки надежды.
— Хорошо, — сказала она. — Посмотри. А там… там посмотрим.
Она налила холодный чай с медом, поставила перед ним чашку. Альдо взял её, сделал глоток.
— И, тёть, — сказал он, ставя чашку на стол. — Надеюсь, в Бостоне есть хороший барбер-шоп. Мне нужно будет привести себя в порядок. А то твоя Сарочка сама будет от меня нос воротить.
Он криво улыбнулся, но тётя, кажется, и этому обрадовалась.
— Есть, — кивнула она. — Есть, конечно. Ты только скажи, я найду.
Альдо кивнул и отвёл взгляд. Он знал, что найдёт барбер-шоп сам. Правда не для Сарочки ему нужно будет приводить себя в порядок.
Альдо сидел за кухонным столом, сжимая в ладонях кружку с да-а-а-авно остывшим чаем. Он смотрел на застывшую маслянистую плёнку на поверхности, затем перевел взгляд на отражение собственного лица в чёрной глубине. Синяк под глазом расцвёл буйным фиолетово-жёлтым букетом, второй наливался синевой. Красота, ничего не скажешь.
Тётя Мейбел сидела напротив, разбирала уже свои фотографии из молодости, где она была завидной красоткой (по собственному мнению). Она не прикасалась к еде, не пила, только изредка поглядывала на него с тревогой, как на больного пса, который может в любой момент укусить.
Он знал, этот фюрер в юбке свято верит: в пятницу вечером и в субботу нельзя ничего делать. Нельзя зажигать огонь, нельзя пользоваться деньгами, нельзя даже чайник поставить. Поэтому они пили заваренный заранее, безжизненный чай.
«Чихать я хотел на твои традиции, с высокой башни — подумал Альдо, глядя на пузырьки воздуха, застывшие у стенок кружки. — И на твоего Бога тоже».
Звучало дико, наверное. Для того, кто рвал нацистов за свой народ, воевал за свою страну, убивал за чужие идеалы. Но всерьёз… Альдо не знал, что можно, что нельзя. Религия была для него чужой, далёкой, как язык страны, в которой он никогда не был и не будет.
Отец, когда ещё был жив, ходил в синагогу. Но нечасто, с каким-то странным, виноватым видом, как будто делал что-то недозволенное. Мать была христианкой, но тоже не особенно ревностной. Они никогда не спорили о вере, никогда не пытались обратить друг друга. Просто жили, как кто умел.
Вскоре Альдо вырос, попал в армию. И там не было места ни синагоге, ни церкви. Все дурные мысли отбивали не менее дурные приказы, отданные офицерами, что вообще не особо блистали умом (даже если такой у них имелся). Любое свободное время отбирали товарищи, которых нужно было защищать, враги которые не знали покоя. Позже война, в которой каждый день мог стать последним. Ему было не до молитв.
«Первый мой бог был отец, — подумал Альдо, проводя пальцем по краю кружки. — Потом — генерал. Потом — Рузвельт. Потом… потом я сам».
Он много раз смотрел в глаза смерти. Убивал не меньше. Никогда не просил прощения — ни у людей, ни у богов. Не было в нём этой потребности — верить, что кто-то наверху лучше знает, как ему жить.
Тётя Мейбел подняла на него глаза. Заметила его напряжённый взгляд, тяжёлую линию плеч.
— Альдо, — позвала она. — Ты чего?
— Ничего, — он отставил кружку. — Думаю.
— О чём? — женщина озабоченно посмотрела прямо, положив фотокарточки.
— О жизни. — Он усмехнулся, одними губами. — я наверное, был плохим евреем и еще худшим христианином.
Тётя нахмурилась. Собралась было возразить, но Альдо перебил её:
— Не надо, тёть. Не надо меня утешать. Я не хочу ничьей жалости.
Он встал, взял кружку, вылил остывший чай в раковину. Ополоснул её водой, затем повернулся к тёте.
— Я поеду в Бостон, как и говорил. Увижу твоих Кацманов. Поговорю с твоей Сарочкой.
Он вышел из кухни, оставив тётю одну с её верой и её надеждой.
В коридоре его ждал Бастер. Пёс сидел, прижавшись к двери, и смотрел на хозяина с тем же выражением — «куда ты, я с тобой».
Альдо присел, глядя в эти темные, преданные глаза.
— Ниче, лохматый, — сказал он. — Мы уедем. Найдём нашего Донни. И всё будет… ну, как-то будет.
Но Бастер слушал, радостно виляя хвостом.
«Если Бог есть, — подумал Альдо, глядя на пса, — он, наверное, такой же, как Бастер. Просто слушает и ничего не требует. Любит тоже — просто так».
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!