Вернутся к фанфику
«Per favore, sii il mio senso»
23 июня 2026, 00:22Альдо задержался в дверном проёме, в груди щекочуще разливалось привычное озорство. Зачем он лезет на рожон? Черт его знает. Наверное, просто хотелось с треском проломить эту хрупкую гладь тетиного благодушия. Проверить, насколько далеко можно зайти, прежде чем она треснет.
— Тёть? — позвал он, приоткрывая дверь чуть шире, чтобы видеть её лицо. — А вы, случаем, не помните, сколько лет вы уже знаете этих Кацманов?
Эффект был мгновенным. Тетя Мейбел, только что напоминавшая статую, ожила, будто через нее воткнули штепсель в розетку. Глаза загорелись лихорадочным блеском, руки принялись чертить в воздухе причудливые орбиты. Альдо знал эту ее манеру со школьных лет: достаточно лишь повода, и она выложит всю подноготную любимого семейства.
— Ой, Альдо, ты даже не представляешь! — затараторила она, подавшись корпусом вперед. — Мы познакомились, когда мой Натан еще в школу ходил. Такие славные люди! Ривка, мама Сары — моя подруга, мы вместе в синагогу ходим уже… ой, я и сбилась со счету! А Сара! С детства паинька, скромница, тише воды ниже травы. Никогда ни скандалов, ни проблем. И бабушка Бейла — это же кладезь мудрости, я к ней за советом бегаю, когда…
— Ага, — перебил ее Альдо, приоткрывая дверь до упора, чтобы видеть ее лицо целиком. — Значит, она у нас — просто бриллиант чистой воды. Жемчужина, прямо. Свет в окошке.
— Да! Именно так! — воскликнула тетя, сияя, как медный таз, и совершенно не слыша его стёбающей интонации.
В этот момент в голове Альдо что-то щелкнуло, как взведенный курок. Примерно тот же бес, что вчера подбил его назвать Донни любовником, проснулся и сладко потянулся. Альдо заговорил тем вкрадчивым, масляным тоном, который, как он подозревал, подхватил когда-то у Ланды.
— Чего ж ты тогда, теть, Натана на ней не женила? — спросил он с притворным недоумением. — Или она всё-таки не дотягивает до уровня твоего единственного сыночка?
Тетя Мейбел остолбенела. Ее лицо, еще секунду назад лучистое, как ясное утро, начало медленно, но верно наливаться багрянцем.
— Что? — выдохнула она.
— Ну а чё? — Альдо пожал плечами с наигранной небрежностью. — Ты же сама говоришь — идеал. И Натан у тебя — золотой мальчик. Почему не свести два таких чудесных семейства? Или ты считаешь, что Сара недостаточно хороша для твоего Натана?
Этого тетя Мейбел уже не вынесла. Она взвилась из-за стола, как коршун, налетевший на добычу.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула она. — Натан женат! У него Ханна! Прекрасная женщина! У него двое детей! Он счастлив!
— Ну так разведи его, — невозмутимо парировал Альдо, с наслаждением чувствуя, как внутри распускается восторг от чужого гнева. — Скажи, что присмотрела партию получше. Думаешь, Ханна будет против, если ты объяснишь ей, что Сара — куда более достойная кандидатура?
Тетя Мейбел, не найдя слов, уже судорожно шарила рукой. Её пальцы сомкнулись на старом, растоптанном тапке. Она размахнулась, словно метатель копья, и швырнула его в обидчика.
Но дверь перед носом взбешенной родственницы уже захлопнулась с сухим, отчетливым хлопком. Тапок глухо бумкнул о деревянную поверхность и бессильно сполз на пол.
— Альдо Рейн! — донеслось из-за двери. — Ты — невыносимый нахал!
— Я зна-а-ю! — гаркнул он в ответ, привалившись спиной к двери, и сбавил тон до доверительного полушепота. — Ты мне уже говорила!
Он сполз по двери вниз, сел на пол, обхватив колени руками. Сердце колотилось от выброса адреналина, но на душе было удивительно легко. Бастер подошёл, положил лобастую голову на передние лапы, вопросительно глядя темными, влажными глазами.
Альдо потрепал пса за ухом. В голове, сквозь эйфорию от только что устроенного скандала, проступила нехарактерно ему трезвая мысль.
«Ну что, — мрачно констатировал он про себя. — Кажется, я только что заработал еще один фингал под второй глаз. Но, если честно… оно того стоило. Не выйдет у тети меня пристроить. У меня, блин, совсем другие планы».
***
Ланда лежал на узкой больничной койке, гипнотизируя взглядом стерильно-белый потолок. «Хорошо бы, — думал Ланда с праведной злобой, — чтобы на Сэма напали несколько очень агрессивных мужчин. И не абы какие, а из тех, что пониже ростом, но с мощными плечами. Чтобы они взяли его в кольцо, повалили на землю, втоптали его свежевыбритое лицо в асфальт…» Он мысленно дорисовал картину. Голландский штурвал. Сэм, который так любит власть, так любит унижать других, сам оказался бы в положении жертвы. Представление было почти физически приятным. Ланда даже улыбнулся краешком губ, но тут же поймал себя на этом и нахмурился. «Жаль он ни разу не был в чужом районе ночью, где живут беженцы из Африки. Ему бы там быстро объяснили как ориентироваться по карте и не портить вечер хорошим людям своей рожей». В холле тем временем разворачивалась другая драма. Ганс услышав знакомый мужской голос с итальянским акцентом который с кем-то очень горячо ссорился, мысленно пожелал ему удачи.***
Марко Верди (о нем чуть позже) стоял у стойки регистрации и пытался пробить броню местной Медузы Горгоны — так он мысленно окрестил санитарку. Сухая, костлявая, с глазами навыкате и такой же безжизненной улыбкой, как у восковых фигур в музее. Она смотрела на него, как на залетевшую муху, и с каждой секундой его надежды на успех таяли, как утренний туман над По. — Простите, — в который раз повторил Марко, стараясь говорить с мягкой, вкрадчивой вежливостью, открывавшей ему многие двери в прошлом, — я хочу навестить мистера Ландера. Он мой старый друг. Дама хмуро глянула на него. — Цель визита? Сеньор Верди наивно решил что ему пошли навстречу. — Хочу увидеть его, убедиться, что с ним всё в порядке. Могу заплатить такой прекрасной женщине за помощь. Он протянул ей аккуратно сложенную купюру — так, чтобы не привлекать внимания. Но санитарка даже не взглянула на деньги. — Нет, — отрезала она. — Посещения в неурочное время запрещены. Приходите в приёмные часы. И я не беру взяток. Здесь вам не Италия. Последняя фраза была сказана с едва заметной усмешкой, и Марко почувствовал, как внутри закипает раздражение. «Не Италия, — мысленно передразнил он. — Да ты, судя по всему, вообще не знаешь, что такое настоящее гостеприимство!» — А когда приёмные часы? — спросил он, видимая из себя максимально миролюбиво. — В воскресенье, с восьми утра до четырёх дня. И чтоб вы знали и не лазили сюда, как к себе домой — у доктора выходные дни — пятница и суббота . — Она ткнула пальцем в расписание на стене. — Если хотите, можете прийти завтра. Ваш друг никуда не денется. — А лечащий врач? — не сдавался Марко. — Можно с ним связаться? — Я же уже сказала — него выходной. — Санитарка поджала губы. — Вы знаете, что такое выходной? — В Италии тоже есть выходные, я в курсе, — сухо ответил Марко. Санитарка фыркнула, но Марко уже не слушал. В его голове щёлкнуло, после взгляда на строчку с именем «Dr. David Levy»: «Врач не работает в пятницу и в субботу. А кто у нас не работает в пятницу и субботу? Иудеи. А с его фамилией и именем — точно. Соблюдает свой Шаббат. А санитарка, которая сидит здесь и охраняет покой пациентов, тоже, скорее всего, из его общины или любит его, раз защищает». Марко, как впрочем и Ганс, имел наметанный глаз фашиста, поэтому знал, как выглядят люди, которые носят ставят свою веру на первое место. И прекрасно понимал, что с такими людьми нужно вести себя особенно осторожно. — Скажите, — он наклонился ближе, понизив голос до доверительного шёпота, — а доктор Леви… он ведь в синагоге сейчас, да? Санитарка вздрогнула, её глаза чуть расширились, но она быстро взяла себя в руки. — Это не ваше дело, — отрезала она. — Я просто интересуюсь, — мягко продолжал Марко. Он нежно улыбнулся и склонил голову. — Вы не знаете где его можно найти в нерабочее время? Санитарка смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела взгляд на купюру, которую он всё ещё держал в руке. Взяла её, даже не глядя. — Приходите в воскресенье, — твердо сказала она. — И не морочте мне голову. Я не знаю где он сейчас. Марко кивнул, сдерживая улыбку. «Не Италия, — подумал он, выходя на улицу. — Но деньги почему-то везде ценятся одинаково». Он вышел на свежий воздух, закурил, глядя на тусклые Бостонские огни. А теперь о нашем герое. На вид ему было сорок семь лет, но чувствовал он себя на все сто. Высокий, жилистый, с резкими, выточенными чертами лица, которые когда-то называли «аристократическими», а теперь — просто «измождёнными». Тёмные волосы с обильной сединой на висках, глубоко посаженные карие глаза, которые умели смотреть тепло и преданно, но в моменты гнева становились холодными, как сталь, которую Италия обещала Рейху ранее. Он носил простую, но дорогую одежду — знак того, что у него ещё остались деньги, но привычка к роскоши уже ушла. Марко считался тем, кого в Италии называли uomo di mondo — человек мира, но не светского, а скорее тёмного военного. У него была семья — супруга Анна, маленькая, хрупкая женщина. Она умерла от туберкулёза в тысяча девятьсот сорок третьем году году, когда Марко был на фронте. Он не успел попрощаться. Не успел даже приехать на похороны — письмо пришло слишком поздно, когда он уже был в плену у союзников. Её похоронили соседи. На могиле поставили простой камень с именем и датами. Больше ни-че-го. Детей у них не было, Анна была больна, врачи говорили, что беременность может её убить. Они решили не рисковать. И теперь Марко остался совсем один. Сын его старшего брата, племянник, погиб под Монте-Кассино в сорок четвертом, сам брат — там же, тремя годами ранее. Родители Марко умерли ещё до войны, в тридцать восьмом, от испанки, которая тогда гуляла по Европе. Все, кого он любил, все, кто был ему дорог, исчезли один за другим, оставив его одного с его памятью и его виной. Сеньор Верди являлся экс-чернорубашечником. Не из убеждённых, не из идеалистов — просто был военным, и присягал тому режиму, который у власти. Он искренне любил Италию, свою страну, и так же свято верил, что Муссолини сможет её возродить. Он закрывал глаза на репрессии, на убийства, на походы против евреев — считал, что это неизбежная плата за порядок. Особо его удивляла странная позиция хозяина насчёт женщин. Оргии это нормально, а вот сеньоры вообще такое себе существо, если верить покойному Дуче. Даже Фюрер (которого Марко не особо любил) при всей своей асексуальности, имел лучшее отношение к прекрасному полу. А потом всё рухнуло. Муссолини — его Duce — был повешен вместе с любовницей, его тело выставили на всеобщее поругание. Марко не мог на это смотреть. Он не смотрел — пил, чтобы забыть. Но забыть не смог. Он не оправдывал себя — знал, что ошибался, ибо его вера была слепой и глупой. Но в душе сеньора Верди всё ещё жила тоска по той Италии, которую он любил. Его страны больше не существовало. Флешбек Ганса он встретил в баре, в Нью-Йорке, весной, ровно по прошествии двух лет после казни Муссолини и сеньоры Петаччи. Марко приехал в Америку в надежде начать новую жизнь, но скопленные деньги быстро таяли, а привычка к пьянству только крепла. Он сидел в одиночестве, перебирая в памяти обрывки прошлого, и вдруг — этот человек. Элегантный, как актёр старого кино, с улыбкой, которая одновременно и притягивала, и отталкивала. Ланда подсел к нему, заказал красное сухое вино, заговорил о чем-то нейтральном. Их встреча была случайной, но Марко показалось — или ему просто хотелось так думать, — что она была предопределена кем-то свыше. Ланда был похож на него. То же чувство утраты, та же пустота внутри. И Ланда — он знал, что Марко был фашистом. Он тоже был им. Моряк моряка видит издалека… (только вот оба они не солдаты морфлота, а вполне себе сухопутные фашисты). Марко чувствовал к Ланде что-то, что не мог объяснить. Не сколько любовь — она сгинула вместе с Анной. Явно не дружбу — в их отношениях было слишком много молчания и уж больно много недосказанного, другая культура все-таки. Как будто он увидел в этом человеке своё искажённое отражение не точное, но подозрительно родное. Он знал, что Ланда был штандартенфюрером СС. Слышал какие тот делал страшные вещи. А что поделать, сам он не лучше. Пройдя через войну, оккупацию, плен со всеми вытекающими — он увидел немало, в том числе лицо Смерти, крушение всех своих идеалов. Все это оставило на нем незаживающий шрам. Марко нужен был смысл в жизни, просто необходимо было во что-то верить. И Ланда, этот странный, элегантный то ли «француз» то ли «швейцарец» по документам, вдруг стал для него этим смыслом. Если Ланда на учёте в психиатрической лечебнице, в палате для особо буйных, где его возможно, пытаются сделать «нормальным» или просто запирают подальше от цивилизации, — Марко решил, что не может его бросить. Он должен найти способ проникнуть внутрь.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!