Вернутся к фанфику
«Всё, что у меня было — осталось по ту сторону океана»
16 июля 2026, 17:04Марко докурил сигарету, придерживая окурок кончиками пальцев, несколько секунд смотрел на тлеющий огонёк, а затем потушил об урну.
Он постоял ещё немного, глядя на тускло освещённые окна третьего этажа.
«Надо понять, кто его в эту клетку упек, — думал Марко, засовывая руки в карманы куртки, которая не особо то грела. — И как можно быстрее».
Он начал перебирать в памяти всё, что рассказывал ему Ланда. Те долгие вечера в баре, когда вино лилось рекой, а слова — ещё быстрее. Ланда говорил о многих, вспоминал практически всегда незлым тихим словом о людях, которые его окружали, среди них выделялись двое, оба лейтенанты — Альдо Рейн и Сэмюэль Харрисон.
Рейн, о нём Ланда говорил с ненавистью, но с какой-то особенно болезненной интонацией, как о бывшем, но страстно любимом муже, коим не был. Он рассказывал, как этот американский лейтенант вырезал ему на лбу свастику, как бросил его в лесу умирать, как опустил. Марко слушал и искренне считал — этот Рейн — ещё тот зверь. Но при этом Ганс продолжал упоминать его вновь и вновь, как будто не мог забыть, искал в нём что-то, чего сам не понимал. Марко не любил американцев, но если уж выбирать между этими двоими, он считал Рейна более «достойным» противником. Да, он насильник, но хотя бы он не притворяется белым и пушистым.
А вот Харрисон… Ланда говорил о нём иначе — с глухой, всепоглощающей злобой. О том, как тот унижал его в плену, пользовался им, как вещью. Без предупреждений приезжал к нему в новую квартиру и снова требовал, угрожал, всегда силой брал желаемое. Ланда не просил мести — просто изливал душу.
«Этот Харрисон — просто блядь, — твердо решил Марко, слушая нытье эсэсовца. — насильник и псих, который прикрывается формой с орденами».
Рейн был другим, хуже или лучше — неважно. Он не притворялся праведником, знал ведь, что сам чудовище. Именно это делало его в глазах Марко понятным полуврагом.
У синьора Верди был условный срок, который он приобрел недавно. Бостонская полиция запомнила его после одного инцидента — драки с тремя местными, которые слишком громко смеялись над его акцентом. Он не хотел проблем, но они сами напросились. Итог — двое в больнице, один в бегах. Радовало одно — тот долго не побегает с открытым переломом. И имя «Марко Верди» засело в списке «нежелательных элементов» на ближайшие полгода. Если его сейчас засекут, если он привлечёт внимание, всё, аллес капут.
Стоило добраться до мотеля, не привлекая внимания и не нарываясь на приключения на свою больную душу. Он не мог позволить себе роскошь быть пойманным или депортированным раньше, чем вытянет Ланду из дурки.
Марко посмотрел на свои руки. На них были тонкие шрамы — следы войны и драк. Столько раз он собирался начать новую жизнь, и каждый раз она упиралась в стену. Сейчас у него была цель, защитить этого экс-эсэсовца, который был магнитом для многих мужчин с садистскими наклонностями.
«Если всё окажется совсем плохо, — подумал он, — я могу поискать этого Альдо Рейна. Ганс его описывал с большей любовью».
Марко даже знал, как это провернуть. У него были знакомые в армии — те, кто служил в той же части, что и Харрисон с Рейном, у одного генерала. Старые связи, старые обиды, старая память, все дела. Кто-то, возможно, помнит, куда ушёл Рейн после войны и возможно, даже знает, где его можно найти.
«Лучше бы мне не пришлось этого делать, — мысленно сказал Марко, свернув на тёмную, плохо освещённую улочку. — Лучше бы я смог сам вытащить Ганса. Но если нет… то я найду заставлю его помочь».
Он не знал, как Рейн отнесётся к его просьбе. Может, он вообще не захочет иметь дело с бывшим чернорубашечником. Может, он начнёт угрожать или даже попытается сдать его полиции. Но Марко был готов к любому повороту. Он уже терял всё и терять ему больше было нечего, кроме этого эфемерного чувства — что он нужен кому-то, кто понимает его прошлое и его боль.
Он вошёл в мотель, не удостоив дежурного даже взглядом — только слегка кивнул головой.
Дежурный, толстый мужчина с увлеченный чтением какого-то надуманного детектива, даже не поднял головы — только подвинул к краю стойки потёртый ключ с брелоком в виде замызганного пластикового квадрата. Марко взял его и зашагал по лестнице, стараясь не слушать, как противно поскрипывают под ногами американские доски.
Он нашёл свою дверь и вставил ключ. Замок щёлкнул с противным, пластмассовым звуком. Дверь за спиной закрылась с глухим щелчком.
Синьор Верди не стал зажигать свет. Зачем? В этой комнате не было ничего такого, что стоило бы увидеть, более того на некоторые вещи он не мог смотреть без упоминания «Санты Марии» или «Мадонны». Он сел на край койки — пружины жалобно взвыли под его весом. Ссутулившись, упёршись локтями в колени, он уставился в тёмное окно.
За стеклом — его взгляд с печалью не обнаружил ни уютных огней тратторий, ни силуэтов кипарисов.
Марко лежал на жёстком матрасе мотеля, глядя в потолок, где расползлась трещина, и думал о своей не веселой судьбе. Вопрос, который он настойчиво задавал себе уже много лет, снова всплылывал в сознании: «Может, меня проклял кто-то?»
Родители умерли, когда он был ещё молод, оставив его с братом в большом доме. Потом — Анна покинула его, не дождавшись мужа с войны, оставив после себя только фотографию, попшиканую её сладкими духами. Потом — дуче, затем идеальная родина — его Италия, которую он любил так сильно, что готов был за неё умереть. Она рухнула, превратившись в серый пепел, который то и дело пинали американцы.
Теперь и Ланда, ещё один человек, к которому он привязался, ещё одна ниточка, которая может оборваться в любой момент. И если она оборвётся, что останется у Марко? Ни черта и эта проклятая, чужая Америка.
Ну не любил он родину ковбоев и индейцев. Не любил этих койотов Рузвельта, которые куда бы ни прибыли, чувствовали себя хозяевами везде. Они врывались в чужие страны с противными улыбками во весь белозубый рот, раздавали обещания направо и налево, а потом уходили, оставляя после себя только разруху. На их фоне даже эсэсовцы с их безумной верой в расовое превосходство, желанием расковырять Везувий в поисках чаш Святого Грааля и колким знанием того, что итальянцы все поголовно «дегенераты, которых свет не видывал» казались мило безобидными. У них хотя бы была идея, пусть безумно чудовищная, но своя.
А эти… эти просто хотели жрать, трахать и командовать все тем что способно шевелиться.
Марко был слишком хорошо воспитан. Он вырос в доме, где слово «честь» значило не меньше, чем слово «жизнь». Его отец, старый офицер, учил его, что подло нападать на слабых, женщину нельзя бить, даже если она бьёт тебя, пленный имеет право на достоинство, а война — это не оправдание для зверства.
Именно поэтому Марко так остро воспринимал то, что видел на фронте. Чего уж говорить о том что творилось в оккупированных зонах. Он слышал разговоры солдат о том, как они «развлекаются» с местными женщинами и подростками. Он видел их пьяные, наглые лица, когда они возвращались в казармы, обсуждая, какая из «этих шлюх» была более покладистой. Он знал, что эти разговоры не всегда были просто хвастовством. Иногда за ними стояли реальные преступления, о которых молчали, потому что война списывала всё.
Марко не смог с этим смириться. Однажды, в тысяча девятьсот сорок третьем году, в небольшом городке на юге Италии, он увидел её. Девушку в чёрном траурном платке. Она сидела на ступеньках церкви, сжавшись в комок, и плакала со весь голос, захлёбываясь в рыданиях. Рядом с ней стояли трое пьяных американских солдат, которые чхать хотели на траур и ещё больше на то, что синьора напугана. Они смеялись, говорили что-то грязное, пытались схватить её за руки. Девушка отбивалась, кричала, но они все никак не унимались.
Марко в тот момент не особо то думал. Он просто подошёл, встал между ними и девушкой. Сказал спокойно, но твёрдо: «Оставьте её». Солдаты, удивлённые, что какой-то недобитый фашист смеет им перечить, начали угрожать, а один из них вытащил нож.
Драка была короткой, но к счастью для дамы Марко был яростнее. Он бил без пощады и когда всё закончилось, двое солдат лежали на земле, а третий, с перепуганным лицом, убегал, спотыкаясь о камни. Марко помог девушке подняться, дал ей часть от своих денег и сказал, чтобы она побыстрее уходила.
Она ушла, а синьор Верди остался стоять, тяжело дыша, поглядывая на сторону в которую убежал третий.
Теперь, спустя годы, он лежал в дешёвом мотеле в чужой стране и думал о том, что он делает в своей жизни не так.
«Я фашист, — подумал он, задумчиво глядя на трещину в потолке. — Я служил Муссолини. Я верил в величие Италии. Я… знаю, что мы делали плохие вещи. Но я разве был зверем? Я никогда не насиловал женщин. Никогда не убивал детей. И я хочу, чтобы, когда я умру, меня помнили не как нацистское чудовище, а как того, кто пытался быть лучше».
Он перевернулся на бок и прикрыл глаза. В голове вертелся план по обольщению доктора Леви, завтра он попробует ещё раз попасть к Ланде. Если не получится — он будет искать Рейна, тот по словам Ланды обладал мульим упрямством.
Марко провалился в сон, надеясь на отдых. Вместо этого его разум подкинул ему сюрреалистичный кошмар, от которого он проснулся с криком, но звук застрял где-то в горле.
Ему снился Генрих Гиммлер, собственной персоной. Вместо своего привычного эсэсовского кителя, рейхсфюрер был облачён в грязный балахон, больше похожий на одеяние средневекового монаха. Сгорбленный, с покрасневшими от напряжения глазами, он стоял на склоне Везувия и… ковырялся в кратере. Не лопатой, не киркой, что было бы вполне логично, а обычной садовой тяпкой, какими окучивают грядки.
— Святой Грааль, — бормотал Гиммлер, вгрызаясь в каменистую почву. — Я знаю, он здесь. Я чувствую его. Ближе, ближе…
Он копал с маниакальным упорством, разбрасывая в стороны пепел и мелкие камни. Пот лился с его бритой головы, руки дрожали. А рядом стоял другой мужчина в чёрной сутане, с смутно знакомым лицом, как Марко показалось. Мужчина держал в руках книгу, пыльную, в кожаном переплёте, и монотонно читал что-то на латыни, не поднимая глаз.
— Der Schlüssel zur Macht liegt im Feuer… — бормотал он, не отрывая взора от старой книги.
Марко хотел закричать, что это безумие и нельзя просто взять и докопаться до Грааля в действующем вулкане, что всё это — абсурд. Но слова как-то не шли. Он безучастно стоял и смотрел, как Гиммлер копает, копает, копает, а вокруг него плывёт раскалённая оранжевая лава, готовая в любой момент хлынуть из кратера.
И тут тяпка наткнулась на что-то твёрдое. Раздался звонкий металлический звук. Гиммлер замер, а его глаза загорелись безумным восторгом. Он начал спешно разгребать землю руками, царапая пальцы об острые камни. И когда он вытащил находку на поверхность…
Марко к несказанному счастью проснулся.
Он сел на кровати, тяжело дыша, и понял, что его лицо покрыто холодным потом. Сердце бешено колотилось в груди, а в ушах ещё звучал тот голос, латинские слова, от которых становилось не по себе.
Он провёл рукой по лицу, вытирая пот. В голове царил полнейший хаос.
«Гиммлер, тяпка, Везувий, Святой Грааль. — Он зажмурился, пытаясь прогнать образ. — Это был просто сон. Просто дурацкий, пьяный бред, я же вчера перебрал виски. Или мне подсыпали что-то в вино?»
Но сон был слишком ярким. Слишком живым. Слишком… смешным и одновременно жутким. Марко не знал, что делать — смеяться или плакать. Он так и сидел, глядя на в окно и чувствовал, как внутри него борется две противоположные силы: желание рассмеяться над абсурдностью этого видения и жуткое осознание того, что Гиммлер и правда был безумцем. И единственное что спасло гору от такой участи — смерть рейхсфюрера.
— Santa Maria, — прошептал он. — Что за чертовщина мне снится?
Он встал, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной водой. В зеркале отразилось бледное, осунувшееся лицо, с тёмными кругами под глазами и сединой, которая за последние дни стала заметнее. Марко провёл пальцами по вискам, разглядывая себя.
«Ты стареешь, Верди, — сказал он своему отражению. — И к тому же сходишь с ума. Гиммлер ковыряется как землеройка в Везувии. Прекрасно… Просто великолепно. Завтра тебе, наверное, привидится, как Муссолини танцует чечётку на фоне Пизанской башни».
Внутри всё ещё было неспокойно, бредовый сон надолго застрял в голове. Нечто в нём казалось Марко почти откровением. Какое-то смутное ощущение, что даже самые страшные люди в конце концов становятся смешными.
«Всё, — мысленно приказал он себе. — Хватит. Утро вечера мудренее. Сегодня у меня есть дела.»
Он снова лёг, закрыл глаза, надеясь уснуть без сновидений. И через несколько минут провалился в глубокий сон, где не было ни сумасшедших рейхсфюреров, ни вулканов, ни загадочных голосов.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!