Вернутся к фанфику

Часть 30

4 октября 2026, 15:32
- Представься, пожалуйста. Дин сделал три глубоких вдоха и произнёс чётко и громко: - Меня зовут Дин Винчестер, я переехал сюда из Сиэтла. Хочу заниматься литературой в будущем, но пока не решил, как именно. В его новом классе было всего шесть человек, не считая самого Дина. Тут было двое парней и четверо девчонок, и все они с любопытством рассматривали его, но, кажется, никто не собирался над ним подшучивать или глумиться. Мистер Финниган мягко коснулся его плеча, и Дин присел за свободное место рядом с девочкой индианкой. Она тут же повернулась к нему и сказала: - Я Сара. Вообще, полное имя Сарасвати, но для своих просто Сара. - А я свой? Девочка кивнула, тряхнув густой чёрной косой, и очаровательно улыбнулась. От неё пахло жасмином, и не было сомнений в том, что она омега. - Ты в гуманитарном классе, значит, свой. Читал Донну Тартт? - Как то не приходилось. - Жаль, там как раз про тайное общество, состоящее из нескольких студентов. Мы хотим с ребятами создать своё. Правда, без всяких убийств и наркотиков. Ты с нами? - Ну, если без наркотиков, тогда я не против. - Ты мне уже нравишься, Винчестер. Мистер Финниган посмотрел на них и призвал к тишине. Сара подмигнула Дину и уткнулась в учебник. Уже на перемене Дин познакомился с остальными участниками «общества». Долговязого и манерного парня с горящими глазами звали Нил, он мечтал стать актёром и возглавлял театральный кружок в школе. Веснушчатый застенчивый Тодд писал свои стихи, но пока никому их не показывал. Сара мечтала о журналистике, а вот её подруга Этьен - очаровательная блондиночка всего полтора метра ростом - собиралась идти в юридический. Хмурая задумчивая Нина планировала изучать фольклорную культуру Южной Америки, а Амели с фиолетовыми волосами и смелым пирсингом левой брови понятия не имела, кем хочет быть - ей просто не хотелось учиться в классе, где слишком много народу. Почти все девочки были омегами, кроме беты Этьен. Нил тоже был бетой, а вот Тодд альфой, хоть и очень тихим. Никто из новых одноклассников не обращал внимания на вторичный пол самого Дина, словно парень-омега был для них самым обычным явлением. Другие школьники конечно обращали на него внимание, но никто не заходил дальше любопытных взглядов. В Линкольне вообще было удивительно тихо и спокойно, несмотря на количество учеников, и Дин счёл это хорошим знаком. Уже к концу дня он стал неплохо ориентироваться и запомнил маршруты до основных аудиторий, пообедал вместе с одноклассниками и даже обещал подумать над тем, чтобы записаться в театральный кружок Нила. Тот был слишком вдохновлен и говорил так убедительно, что ему просто невозможно было отказать. Сам же Дин говорил мало - он просто не знал, что вообще может рассказать. Его жизнь была не самой интересной, и большинство вещей вообще нельзя было объяснить людям. И всё же, когда они с Сарой вышли из школы, и она спросила, заберёт ли его кто-нибудь, или её папа может их подвести, Дин сказал: - Нет, спасибо. Мой… Отец приедет за мной. Почему-то ему было слишком стыдно сказать, что Лэнс его опекун и что он вообще-то приёмный. - А кем он у тебя работает? Что-то связанное с литературой, да? - Вообще-то нет. Он агент ФБР. - У него есть пушка? Дин фыркнул, но кивнул. Сара уважительно присвистнула. - А ты загадочный, Дин. Половина альф этой школы точно будут за тобой бегать. Думаю, я бы даже могла написать про тебя статью в школьную газету. Как насчёт интервью? Проснёшься звездой Линкольна. - Никаких интервью. Я… Не люблю лишнее внимание. Тем более от альф. Сара слишком проницательно посмотрела на него и заключила: - У тебя уже есть кто-то, да? Дин кивнул. Ему было странно говорить об этом девчонке, которую он знал только первый день, но лучше было сразу обрубить любые слухи и поползновения чужих незнакомых альф, чем потом ходить и прятаться по углам школы. Сара хотела сказать ему что-то ещё, но только улыбнулась и пошла по направлению к парковке. Там её уже ждал симпатичный джип отца, а Дин стал ждать Лэнса. Тот почему-то решил, что обязан забрать Дина в его первый день. Как будто он был не в состоянии сесть на автобус и доехать до центра. Да, Дин с Сэмом всё ещё жили в центре, но Свитс пообещал забрать их к концу сентября. Это и обнадёживало, и пугало одновременно. Будто жизнь у Лэнса должна была поставить окончательную точку между его прошлым и будущим. Наконец Свитс приехал. Всю поездку до центра он расспрашивал Дина о школе и одноклассниках, требуя подробностей. Дин почти сразу понял, что так мужчина просто волнуется. Поэтому он поспешил его заверить: - Всё было нормально. Лучше, чем я ожидал. А Сара, ну, моя соседка по парте, нормальная девчонка. Думаю, мы подружимся. Правда, Нил слишком шумный, но… Он почти как Эрик, а Эрика я научился терпеть. Только после этих слов Лэнс успокоился и стал рассказывать про одно из их расследований. Он не вдавался в детали, но Дину была интересна сама логика следствия и смешные замечания Бута. В центре было необычайно тихо. Недолго думая, Дин вышел во внутренний двор и уселся в беседке. Ему нужно было выучить несколько дат по истории и начать читать «Джейн Эйр». Он так втянулся в процесс, что даже не заметил, как к нему подсел Эрик с двумя чашками чая. - Как школа? От неожиданности Дин слегка вздрогнул, но увидев, что перед ним сидит всего лишь его надоедливый друг, ответил: - Лучше, чем я ожидал. Спасибо за чай. - Это тебе последние крупицы моей безграничной доброты. Ты ведь скоро уезжаешь, я знаю. Тот мужик в секси костюме вас забирает. Сэм уже мне всё рассказал. - Во-первых, не говори мне о Лэнсе ничего со словом секси в начале, это стрёмно. А во-вторых, мой переезд никак не отменит того, что ты в любой момент можешь позвонить мне и нудеть над ухом, сколько влезет. А ещё ты говорил, что потащишь меня на концерт Селин Дион, а свои угрозы нужно исполнять, иначе какой тогда в них смысл. Эрик некоторое время молчал, сжимая в руках кружку так, что костяшки на пальцах побелели. И вообще весь он в последнее время казался блеклым, почти прозрачным. Дин не спрашивал о том, что происходит у Эрика, потому что слишком уважал личное пространство этого поломанного человека. Несмотря на то, что Эрик был старше и часто заботился о нём, именно Дин ощущал за своего друга ответственность. Он просто не мог халатно относится к той боли, что ему доверили на хранение. - Я правда могу звонить тебе? - Конечно. - И ты сходишь со мной на концерт? - Да. - Дин, я уже говорил, что люблю тебя? - Ой, лучше пей чай и молчи. Мне нужно дочитать главу. Некоторое время они действительно сидели в тишине. Это была не абсолютная гнетущая пустота, а приятная безмятежность вечера раннего сентября, когда солнце ещё пригревало своими лучами, желтеющие листья, готовые сорваться с деревьев, шелестели, переговариваясь между собой, а соседские коты бегали по забору, пытаясь откусить друг другу хвосты. И в этом благодушии Эрик внезапно произнёс: - Я всегда знал, что ты здесь ненадолго. - Что, прости? - Я говорю, что знал, что ты здесь ненадолго. С самого первого дня я видел, насколько ты упрямый. И что у тебя есть, ради чего стараться. Конечно, ради Сэма ты горы готов свернуть. Да и у тебя есть куча людей, которые желали, чтобы тебе стало лучше и ты выздоровел. Конечно, глупо меряться тем, у кого паршивее жизнь, но я немного тебе завидую. Меня… За воротами этого места никто не ждёт. И никто не верит в то, что я обязательно отсюда выйду. Ну, кроме Марты, конечно. Грустно улыбнувшись, Эрик неловко дотронулся пальцами до своего шрама на шее. Наверное, эта привычка останется с ним на долгие годы, а может быть и навсегда. Он был славным парнем, просто жизнь была несправедливой и непредсказуемой. Никому нельзя было узнать, что она преподнесёт на следующем судьбоносном повороте, и оставалось лишь подстраиваться под её бурное течение. - Вообще-то я тоже верю, что ты отсюда выйдешь. Не в этом году, но в следующем… Может, ты сам не замечаешь, каких успехов достиг? Лично я уже две недели наблюдаю за тем, как ты смотришь в зеркало и не морщишься при виде себя. Это уже неплохо. Просто продолжай в том же духе и не смей киснуть. Иначе я приеду к тебе и дам крепкого подзатыльника. - Ты домашний тиран. - Нет, просто так я выражаю свою заботу. Эрик как то странно посмотрел на него, а потом неожиданно рассмеялся. - Нет, Дин, ты правда самый лучший парень, которого я знаю. И почему мы не познакомились раньше? - Очевидно, потому что находились в совершенно разных штатах. Иногда ты такой глупый. - Нет, я думаю, что судьба специально свела нас именно сейчас. Думаю Эрик, который шёл в тот дерьмовый подвал, тебе бы не понравился. - Дин, глотающий пилюли, как наркоман, тебе бы тоже не зашёл. - Вот видишь, судьба. Дин пожал плечами. Возможно, что-то в этом и было, в этой дурацкой теории о предопределённости бытия. К сожалению, ему никогда особо не нравилась философия и излишняя мистика, поэтому он предпочёл продолжить чтение, только уже вслух, чтобы Эрик слушал и не слишком скучал. Они просидели так почти два часа и разошлись только тогда, когда ветер заставил поёжиться и вспомнить о том, что в Вашингтоне уже вовсю хозяйничала Леди Осень. В комнате Дин обнаружил Сэма, что-то увлечённо собирающего из множества мелких винтиков и железяк. У его брата было слишком много увлечений, и Дин всегда понимал, что кочевая жизнь охотников мешает Сэму полностью проявлять себя. Да и разве мог Дин сам полноценно воспитать целого ребёнка в одиночку, если ещё сам был мелким? Конечно, кто-то скажет, что он уже воспитал его, вырастил этого очаровательного умного мальчика, но правда была в том, что цена такого воспитания была непомерной, и Дин не был родителем. Он был братом, даже если его тело и мозг считали иначе, привыкнув к тому, что Сэмми - неразумный слепой детёныш, нуждающийся в защите и еде. Конечно, сейчас брат уже не был таким маленьким и вполне справлялся со многими вещами сам, но Дин видел, что Сэм отличается от своих сверстников. Он недоверчиво относится с посторонним, но тут же тянется к любому, кто проявит доброту. Любит вкусно и много поесть, но всегда делает это с оглядкой, словно боится, что украдут. Ссорится и ругается, но тут же приходит мириться, потому что считает себя виноватым и не выносит напряжение между собой и другими людьми. Безумно умный, но всегда смущающийся от похвалы, словно он сам не верит в то, что его способности может кто-то заметить и оценить. Всё-таки переехать к Лэнсу - правильное решение. У Сэма наконец появится пространство для всех его безумных проектов, учёбы и отдыха. Он точно будет знать, что никто не будет называть его излишне заумным за то, что тот читает книги, он сможет ходить на футбол и быть уверенным, что на его матч придут и будут за него болеть. Он сможет есть столько, сколько захочет и перестанет таскать печенья и яблоки себе под подушку. Отучится спать вместе со слоном и не будет растягивать футболки, пытаясь скрыть свои страхи и переживания. У Сэма наконец-то будет дом. Не временный, не съёмный, не холодный и не убогий. Это будет хороший район с камерами и ровным нераздолбанным тротуаром. Не будет никаких наркоманов и уличных хулиганов, граффити и закладок, бомжей и блохастых котов. У него будет своя комната и личное пространство, будут тёплые полы, красивый вид на город и потолок без трещин. Дом - это всё, о чём мог желать Дин для себя и Сэма. Он всегда терялся, когда его спрашивали «Откуда ты?» или «Где твой дом?». У них никогда не было никакого дома. Лоуренс был стёрт и забыт, мотели и хостелы даже не стоили упоминания, а все их бесконечные съёмные лачуги было просто кощунственно называть домом. Он не знал, где их дом. Не было ни одного такого места, которое он бы смело мог назвать домом. Не было места, где было бы спокойно, тепло и правильно. Не было места, где бы их всегда ждали и готовы были приютить. Не было места, куда можно было убежать и точно быть уверенным, что ни один монстр или Джон Винчестер их не найдёт. Дин вспомнил слова какого-то психолога из книги Шарлоты: «Дом и семья являются неотъемлемой частью нашей первичной социализации. Дом это безопасное пространство, где альфа или омега начинает познавать мир. В первую очередь, дом ассоциируется с определёнными запахами родителей, с комфортной психологической обстановкой и общей атмосферой в нём. Если запахи кажутся враждебными, настроение родителей слишком непостоянное, а поступки непредсказуемы, ребёнок растёт в состоянии хронического стресса и неопределённости. Это сильно влияет на его самоидентификацию и своевременное гормональное развитие…» Любой ребёнок нуждался в доме. Так чем они были хуже? - Дин, ты так и будешь смотреть на меня? - Прости, Сэмми, я просто задумался. - Что-то в школе? - Нет, с ней всё нормально. По крайней мере пока. - Тогда ладно. Сэм продолжил ковыряться в деталях, словно какой-нибудь Тони Старк из комиксов Марвел, которые Дин стал читать не так давно. Всё же, он был убеждённым фанатом DC, но Патрик упросил его прочесть Железного Человека. Кстати, о Патрике. Дин же обещал ему позвонить после уроков, но забыл. Он взял телефон и обнаружил, что Патрик уже сам звонит ему. - Выйдешь погулять? - Прямо сейчас? - Почему нет? Обещаю, я потом провожу тебя в целости и сохранности до начала комендантского часа. - Он через полчаса. - Ты зануда. - Я просто устал. Будто спохватившись, Патрик вмиг посерьёзнел и спросил: - Тяжёлый день? Мне надо пойти и набить кому-нибудь морду? - Из нас двоих я дерусь лучше, так что твоя помощь будет бесполезной. Всё нормально, просто… Просто всё пока очень странно и непонятно. Мне кажется, что всё вокруг слишком ненастоящее. - Глупости. Просто тебе нужно привыкнуть. У меня вот в школе скукота. Мне не нравится, что я сижу за партой с каким-то потным альфой, а не с тобой. - Ничего, потерпишь как-нибудь. - Не будь со мной таким жестоким, ты разбиваешь моё хрупкое сердце. - Сам выбрал себе такого, получай теперь по заслугам. - А разве я говорил, что против? Они ещё долго пререкались и шутили, и Дину становилось всё легче и легче. Куда-то ушло всё нервное напряжение, накопленное за этот день, а все грустные мысли отошли на второй план. Патрик всегда дарил это чувство лёгкости и беззаботности, и в такие моменты Дин действительно начинал верить, что он лишь обычный подросток, у которого впереди вся молодость и её нескончаемые сюрпризы. В нём просыпался какой то глупый мечтательный парень с абсолютно дебильной улыбкой, который был уверен, что ему всё по плечу, что все его задумки обязательно реализуются и он станет успешным и счастливым. Они говорили почти до полуночи, и Дин сожалел только о том что не может сейчас увидеть лицо Патрика и заглянуть в эти по доброму насмешливые голубые глаза. Очень красивые, надо сказать глаза. Самые красивые среди тех, что видел Дин.

***

Интерлюдия. Марта Хилл. Что люди представляли себе, когда Марта говорила о том, что руководит кризисным центром для омег, попавших в трудную жизненную ситуацию? Чаще всего они представляли казённое холодное серое здание, больше похожее на тюрьму или убежище, чем на обычный дом. Они представляли голый неуютный пустырь, выжженный солнцем газон, покосившуюся калитку. Облезлые стены, посыпавшуюся штукатурку, синеватый свет ламп. Жёсткие железные кровати, безвкусную еду и запах тихого отчаяния. Запах болезни и медленного увядания. Многие подобные учреждения, особенно государственные, выглядят именно так. Марта в свои студенческие годы не раз бывала и в детских домах, и в приютах, и в психиатрических клиниках. Зачастую она возвращалась из них измотанной и поникшей, словно кто-то хорошенько приложил её молотком по голове. Поэтому Марта пообещала себе, что непременно создаст место, где всё будет по-другому. Где вместо отчаяния она сможет предложить людям надежду. Она гордилась тем, что сделала. Центр был её самым удачным проектом, её ребёнком, которого она вырастила с огромным трудом. Она и относилась к нему, как к живому. Ведь центр дышал. Впускал в себя порывы ветра, заставлял занавески на окнах вздыматься, а двери хлопать при слишком сильном сквозняке. Он говорил шипением плит на кухне, звоном посуды, скрипением половиц под ногами, топотом детских быстрых ног. Пел колыбельными, магнитофонами и неизменным телешоу по пятницам. Двигался креслами, постоянно качующими из комнаты в комнату, кружками с кофе, накапливающимися в раковине, а потом исчезающими за одну ночь обратно в шкафчик, и цветами в горшках, медленно заполонившими всё свободное пространство на подоконниках. Центр жил своей непостижимой жизнью. На его дверных косяках появлялись отметки с ростом, пятнами от сока покрывались ковры, стены завешивались плакатами, фотографиями, объявлениями и рисунками. С каждым годом в нём становилось всё больше вязанных пледов, расшитых подушек, сплетённых абажуров, сваренных свечей, ватных игрушек и пахучих мешочков с успокаивающими травами, выращенными на заднем дворе. В каждой комнате стены выкрашивались в свои цвета, появлялось неповторимое освещение гирляндами и разноцветными ночниками. Каждый уголок был пропитан чьим-то запахом, каждая новая чёрточка несла в себе тепло живущих здесь людей. Здесь всегда было уютно, даже в самые холодные зимние ночи. Чайники заваривались, варенье варилось, настаивался глинтвейн, а пироги и печенье постоянно вылетали из духовок. Но больше Марта любила людей, которые жили здесь. Они были сильными, храбрыми и бесконечно добрыми. По правде сказать, Марта не знала никого сильнее, чем её подопечные. Эти хрупкие, как любит навязывать всем культура, омеги были сделаны по меньшей мере из стали. Ведь объяснить то, как они умудрялись выживать, несмотря на мир вокруг них, было попросту невозможно. Марта помнила каждого. И тех, кто уходил спустя месяц, и тех, кто задерживался на несколько лет. Она помнила каждое знакомство, каждое преступление, что было совершенно против омег, каждое лицо, омытое слезами отчаяния, но желающее во что бы то ни стало жить. И если в начале своего пути она думала, что просто утонет в чужом горе, то теперь понимала, она просто должна делать то, что у неё получается лучше всего - быть спасательным кругом посреди этого бушующего моря. Задумавшись над этим, Марта даже не заметила, как перестала следить за временем. Она решила сегодня, что подумает над темой нового группового занятия с несколькими жертвами изнасилований, но так и не написала ни строчки. Наверное, она была столь задумчива, потому что предчувствовала, что центр скоро распрощается с двумя своими жильцами. Братья Винчестеры уезжали уже в конце сентября. Конечно, Марта всегда старалась, чтобы её пациенты уходили как можно быстрее - центр был лишь уютным коконом, где можно было на время забыть обо всём, взять передышку и восполнить силы. И всё же ей всегда были нелегко прощаться с подопечными. Конечно, Дин всё ещё будет приезжать на их сессии и наблюдаться у доктора Пирса, но наверняка уже через пару месяцев он станет делать это всё реже и реже. Это было правильно. Это было хорошо. Это будет означать, что Марта качественно сделала свою работу. Но всё же что-то внутри неё медленно обрывалось, словно она прощалась с чем-то ценным и важным. Наверное, она была не самым профессиональным психологом, раз позволяла себе привязываться к тем, кому она помогала. Дин был одним из немногих людей в её жизни, кто знал правду об Иви. Даже Шарлота и Лэнс, её самые лучшие друзья, не знали и не должны были знать. Это была одна из тех тайн, что никогда не должна была выйти наружу. Марте казалось, что они с Дином похожи на двух заговорщиков, связанных одной нерушимой клятвой, и эта тайна накрепко связала их между собой. Дин больше не скрывал от неё ничего из своей охотничьей жизни, и Марта видела, какой огромный груз сваливается с его плеч после каждой сессии. Всё, что копилось в этом ребёнке одиннадцать лет, выходило наружу и заставляло её ужасаться и вместе с тем, обращаться с этим настолько бережно, насколько это было возможно. Пожалуй, если бы они сейчас находились в первобытном обществе, Марта считала бы Дина частью своей стаи. Ещё одним щенком, что нуждается в её защите и покровительстве. Но они жили в двадцать первом веке и учились свободе выбора, а не только подчинению собственным инстинктам. В дверь постучали, и в кабинет просунулась кудрявая голова Элис, наконец-то вернувшейся с закупки нескольких килограммов детской пелёнки. - Извини, если отвлекаю, но у меня хорошая новость. Мне только что позвонили из НКПДН. Они одобрили операцию для Мойры. - Это замечательно. Мне будет чем её порадовать сегодня. В последнее время она слишком апатична. - Поэтому я к тебе и заглянула. А, и кстати, ты уже видела сообщение из банка? Кто-то перевёл сегодня шестьсот долларов, думаю, есть смысл заказать новые матрасы в восьмую комнату - ребята уже третий месяц жалуются на выпирающие пружины. Марта кивнула, давая понять, что больше её отвлекать не стоит. Элис побежала дальше по делам, а доктор Хилл всё же заглянула в сообщения от банка, чтобы увидеть имя благотворителя. Почему-то она была абсолютно не удивлена увидев фамилию Свитс. Усмехнувшись, она отложила телефон и вновь взялась за ручку и бумагу. Впереди было ещё слишком много работы.

***

Интерлюдия. Шарлота Кёртис. - Дорогая, ты меня вообще слушаешь? Или как всегда витаешь в облаках? - Прости, мам. Я просто задумалась. Смущённо улыбнувшись, Шарлота покаянно опустила голову и постаралась сделать как можно более виноватое выражение лица. Её мать, Джина, только закатила глаза и продолжила говорить о новой театральной школе в их районе, в которой она планировала преподавать сценарное мастерство. Шарлота смотрела на мать и не могла ей налюбоваться. В свои шестьдесят два Джина Кёртис была необычайно подвижной и жизнерадостной омегой. Она будто не замечала своего возраста и всё так же эпатажно одевалась в кричащие цветом наряды, скупала украшения, которые ей приглянулись, красила губы в глубокий винный оттенок, но при этом не закрашивала свою седину и не пыталась скрыть морщины. Она была полна энергии и энтузиазма, писала порой по двенадцать часов в день, пила слишком много кофе из огромной кружки с Мумми Тролями и уезжала каждую зиму на горнолыжный курорт, где целых две недели безостановочно каталась, чем приводила отца в жуткое беспокойство - он с настороженностью относился ко всему, что могло привести к травмам или обморожению. Мама, на её памяти, никогда не злилась по настоящему, со снисходительностью относилась к чужим слабостям, не признавала ни одной религии и не любила излишнюю философию. Иногда Шарлота просто не понимала, как Вилсон Кёртис, всегда глубоко задумчивый и склонный к меланхолии, мог жениться на такой женщине, как Джина. Но с возрастом всё становилось на свои места - мама просто привносила в скучную размеренную жизнь отца ту нотку спонтанности и волшебства, которой так иногда ему не хватало. Шарлота не была копией своей матери, но всегда отчаянно желала быть на неё похожей. Ей хотелось иметь ту же лёгкость и непринуждённость, такой же исключительный талант, такую же мудрость при принятии важных решений, но Шарлота была не такой. И, возможно, именно поэтому ей было так сложно иногда смотреть маме в глаза. Она боялась увидеть там разочарование. - Мама, как считаешь, я очень глупая? Джина перестала щебетать и удивлённо посмотрела на дочь. - С чего бы мне так считать? - Я потеряла столько времени своей жизни. Бегала, как идиотка из одного штата в другой, постоянно злилась на свою жизнь, перестала общаться со всеми важными для меня людьми и чуть не спилась. Я расстраивала вас с отцом и обидела Лэнса и Марту. И даже когда мне подвернулся шанс всё исправить, я опять сбежала, потому что решила, что меня здесь не ждут. Одна сплошная нелепица. Отпив немного кофе, мама неожиданно улыбнулась и возразила: - Это не нелепица, Шарли, это была часть взросления. Ты всегда была слегка избалованной и эгоистичной - один единственный ребёнок в семье, которого все ждали, здесь нечему удивляться. И как бы папа и я не пытались отгородить тебя от всего плохого, глупо было ожидать, что так будет вечно. Ты всегда была излишне упрямой и радикальной, прямо как твой отец, и я совсем не удивилась, когда ты решила уехать из Вашингтона. Для папы это был удар, но для меня… Знаешь, когда я только впервые взяла тебя на руки, я уже начала прощаться с тобой. Я уже тогда горевала о том, что ты уйдёшь от меня и будешь строить свою жизнь. Такова участь всех матерей. Шарлота не была матерью, и не знала, станет ли ей вообще, но что-то в голосе мамы, в её печальном взгляде заставило её лишь на миг почувствовать щемящую, всепоглощающую тоску по несуществующему ребёнку. - Конечно, я переживала за тебя, конечно мне было больно читать все твои короткие письма и слышать твой голос по телефону, который становился всё тише и тише. Я боялась, что моя девочка, мой ребёнок, который был для меня целым миром, совсем исчезнет. Мне часто хотелось сорваться и приехать к тебе, утешить, забрать тебя обратно домой, но я держалась. Ты стала взрослой, и я уважала это. И теперь… Мама аккуратно обхватила ладони Шарлоты и хитро прищурилась. - Теперь ты превратилась в настоящую женщину. Ты стала независимой, ты научилась выживать, ты перестала бояться неудач и готова писать свою пьесу. Тебе больше не нужна помощь всемогущих родителей, только поддержка, и ты готова принимать тумаки от судьбы. Я рада, что ты вернулась, рада, что помирилась с Лэнсом - поверь, он будет тебе замечательным мужем, я всегда любила его, и папа тоже. И теперь у тебя есть свои дети, о которых уже ты будешь переживать и заботиться. - Дин и Сэм не мои дети… - Формально нет, но по своей сути… Шарли, пойми, чужих детей не бывает. Хотим мы этого или нет, но какой-то неизведанный закон природы заставляет нас защищать и заботиться о детях, принимать их в свою стаю. Конечно, в мире полно бездушных людей, но мы растили тебя по-другому. Ты всегда была излишне справедлива и не могла сидеть на месте, когда в тебе нуждались. Я до сих пор помню, как ты подралась с мальчиком вдвое больше тебя только потому, что он задирал твою одноклассницу. Шарлота хихикнула. Действительно, когда она была ребёнком, то часто ввязывалась в драки, из-за чего отец приходил в ужас, а мама только посмеивалась. - Эти мальчики, то как ты о них говоришь, это и есть настоящее материнство. Не обязательно быть биологической матерью, не обязательно даже, что бы они называли тебя мамой, главное это твои собственные чувства и ощущения. А мне кажется, что для тебя они важны. В какой-то степени важнее Лэнса, потому что он всего лишь мужчина, которого выбрало твоё сердце. Мальчики это то, что выбрала твоя душа. В глазах защипало, и чтобы как-то избавиться от этого ощущения, Шарлота буркнула: - Мам, ты начинаешь говорить словами из твоих пьес. У меня такое ощущение, что я опять играю Офелию в школьном театре. Джина хохотнул и заметила: - Надо признать, играла ты старательно плохо. - Я ненавидела театр. - И хорошо, что я поняла это вовремя и больше не стала тебя мучать. У меня не получалось быть идеальной матерью и я постоянно совершала ошибки. Шарлота удивлённо приподняла брови. Она никогда не слышала, чтобы мама считала себя в чём-то плохой. - Разве? - Ну, конечно, дорогая. Как и любой человек, я не идеальна. Твои бабушка с дедушкой постоянно напоминали об этом, спасибо им за это. В какой-то момент я поняла, что могу требовать от тебя только одного - быть собой. И когда я перестала словно цербер, следить за каждым твоим шагом, была поражена тобой. Словно кто-то наконец любезно предоставил мне очки, и я смогла увидеть - ты уже и так безумно талантливый и интересный человек со своими собственными принципами и убеждениями. Ты сама по себе уникальна, и мне не нужно пытаться что-то добавлять от себя. Шарли, ты лучшее моё творение, лучше любой книги и пьесы, что я могла написать, и я тобой безумно горжусь. Просто нечасто тебе об этом говорю. И я не хочу, чтобы ты считала себя глупой. Ты какая угодно, но точно не глупая. Мама улыбалась, её руки согревали привычным мягким теплом, пахло её запахом - сладкой малиной, и Шарлоте казалось, что она вновь стала маленькой девочкой, быстроногой и юркой, способной протиснуться в любую щель и залезть под любой стул. Девочкой, что рисовала цветы и звёздочки в книгах отца, постоянно падала с велосипеда и любила слушать сказки на ночь. Девочкой, которая не боялась уличных хулиганов, и любила играть в школу вместе с друзьями. Девочкой, которую папа постоянно носил на плечах, а мама целовала в лоб перед сном. Может быть, Шарлота и была взрослой, но она всё ещё была просто ребёнком своих родителей. Она всё ещё нуждалась в их советах и объятиях, нуждалась в их одобрении и мягких улыбках. Они ещё долго сидели с мамой и говорили о пустяках. Обсуждали новый бестселлер Ричарда Касла, открытие нового театрального сезона в Вашингтоне и успехи Беатрис Бронкс. Мама жаловалась на отца, который не хотел ложиться на обследование сердца, а Шарлота делилась своими надеждами насчёт писательского конкурса Дина. За окном шумели каштаны, медленно бронзовеющие. Ездили дети на велосипедах, пожилая дама прогуливалась с собачкой, а у киоска читал газету банкир. Вашингтон был милостив на тёплую осень, словно пытался понравиться своим жителям. Он был необычайно гостеприимен и обещал каждому свою собственную сказку. Незаметно для всех, он покрывался золотистой пылью Песочного Человека и собирался стать местом, где всем сняться только хорошие сны.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!