Часть 5. Мир Сяо Чжаня

(Повествование от лица Сяо Чжаня) Кабинет был слишком просторным для одного человека. Чжань провел пальцами по краю дубового стола, ощущая холод полированного дерева. Здесь, в самом сердце Центрального банка, он чувствовал себя как в роскошной тюрьме. Шторы были полуприкрыты — ровно настолько, чтобы никто не увидел, как наследник почтенного семейства Сяо теряет достоинство, размахивая руками в театральных па. Он глубоко вдохнул. И запел. Голос поднялся, ударился о стены, вернулся эхом. В этом пустом кабинете не было зрителей, не было оркестра, только пыльный портрет императора на стене в качестве немого свидетеля. Чжань закрыл глаза. Перед ним возник не кабинет, а сцена театра "Ланьфан". Деревянные подмостки, скрипящие под ногами. Запах грима, густого, как маска. Горящие свечи, отбрасывающие танцующие тени на лица зрителей. Он вытянул руку в изящном жесте, представив, как шелковые рукава костюма Ду Линя развеваются в движении... Трррр-трррр! Телефонный звонок врезался в мечту, как нож в шелк. Чжань замер, рука все еще застыла в воздухе. Аппарат продолжал звонить, настойчиво, как судьба, которую невозможно избежать. Он медленно опустил руку. — Алло? — Сынок, ты опять забыл о нашем разговоре? — голос матери звенел в трубке, холодный и четкий, как удар цимбал. — Я жду ответа уже три дня. Чжань непроизвольно коснулся родинки под губой — детская привычка, которая всегда выдавала его волнение. — Мама, у меня сейчас много работы... — Работа? — ее смех прозвучал, как щелчок веера. — Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься в том кабинете вместо изучения банковских отчетов? Его ладонь стала влажной. Телефонная трубка скользила в пальцах. — Я выполняю свои обязанности... — Твоя обязанность — жениться на Ли Ло и продолжить род! — голос матери внезапно зазвучал резко, срываясь на высоких нотах. — Ей уже двадцать два года! Ее семья ждет! Ты позоришь нас всех! За стеной вдруг раздались голоса. Сначала приглушенные, потом все громче. Кто-то кричал. Незнакомый голос — молодой, горячий, с легким деревенским акцентом — выкрикивал что-то о "гнилых основах банковской системы". Чжань прижал трубку крепче. — Мама, здесь какой-то переполох. Мне нужно... — Не смей класть трубку! — ее крик заставил его вздрогнуть. — Воскресенье. Обед. Ли Ло будет в голубом платье. Ты придешь в темном костюме. Вы будете сидеть рядом. И если я еще раз услышу... — Простите, мама, дядя зовет! — он почти выкрикнул эти слова и бросил трубку, не дослушав. На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом Чжань резко развернулся и швырнул чернильницу в стену. Черные брызги растекались по обоям, как слезы. Кабинет дяди напоминал поле после битвы. Шэнь Ту Нань стоял у окна, его пальцы сжимали подоконник так сильно, что костяшки побелели. Перед ним, не сгибаясь, стоял тот самый юноша, которого Чжань мельком видел утром в приемной. Только теперь он был... другим. Его темные глаза горели. На скулах играл румянец. Губы были сжаты в тонкую линию, а руки — сжаты в кулаки, но не от страха. От ярости. — Вы предлагаете революцию! — шипел Шэнь Ту Нань, его обычно бесстрастное лицо исказила гримаса гнева. — Я предлагаю правду, — голос юноши дрожал, но не прерывался. — Банк — это клетка. А клетки созданы, чтобы их ломать. Чжань замер у двери, забыв дышать. Никто. Никто никогда не говорил с его дядей в таком тоне. Шэнь Ту Нань сделал шаг вперед: — Ты понимаешь, что Су Ши Янь раздавит тебя, как клопа? Что твой брат-коммунист уже в списках розыска? Что... — Пусть попробуют, — юноша перебил его, подняв подбородок. И в этот момент он повернулся — и увидел Чжаня. Время остановилось. Глаза. Вот что поразило Чжаня в первую очередь. Темные, почти черные, но с золотистыми искорками — как угли, в которых еще тлеет огонь. Глаза, которые смотрели прямо на него, не опускаясь, не отводя взгляда. — Мой племянник, Сяо Чжань, — пробурчал Шэнь Ту Нань, разрывая момент. — Будете работать вместе над... "разрушением клетки". Они продолжали смотреть друг на друга. Чжань вдруг осознал, что дышит слишком часто, что его сердце бьется где-то в горле, что он... Что этот юноша с горящими глазами — первое настоящее, что он видел за долгие годы. — Ван Ибо, — наконец сказал незнакомец и слегка кивнул. Чжань не смог ответить. Он только почувствовал, как уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку. Когда банк опустел и коридоры погрузились в тишину, в кабинет постучали. Три легких удара — их особый знак. — Входите. Дверь скрипнула, и появился Лао Цзюнь. Старый слуга их семьи, сгорбленный, как высохшее дерево, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем иероглифы на древних свитках. В его трясущихся руках был аккуратный сверток, завернутый в синюю ткань. — Молодой хозяин... — он кашлянул, оглядываясь на дверь. — Вы просили. Чжань развернул ткань. Там лежал театральный головной убор — синий, с жемчужинами, точно такой, какой носил Ду Линь в "Пионовой беседке". — Спасибо, — прошептал он, проводя пальцами по холодному жемчугу. Лао Цзюнь заколебался у двери: — Ваша мать... спрашивала о вас. Чжань замер. — О чем именно? — О ваших... увлечениях. Старик опустил глаза. — О том, чем вы занимаетесь в городе. Жемчужины впились в ладонь. Чжань сжал головной убор так сильно, что узор отпечатался на коже. — Что ты ей ответил? — Что молодой хозяин усердно изучает банковское дело. Лао Цзюнь поднял на него мудрые, печальные глаза. — Что вы почти не выходите из банка. Когда дверь закрылась, Чжань долго стоял неподвижно. Потом подошел к зеркалу и примерил убор. В отражении стоял не банковский клерк в строгом костюме. Стоял Ду Линь в полном облачении, готовый выйти на сцену. "Если бы я мог петь не для стен..." — подумал Чжань, и его голос сорвался на полуслове. За окном запели первые цикады. Где-то в этом городе был тот юноша — Ван Ибо — с его горящими глазами и бесстрашными словами. И впервые за долгие годы Чжань почувствовал странное, почти болезненное сжатие в груди. Возможно, он не один. Возможно, где-то есть тот, кто услышит его песню.