Алые блики

      С ними что-то не так.       Владыка Эрегиона понимает, что не зря боялся — того, что всё это время держало его сердце в тисках, похожее на неясное чувство беды...       Когда последний удар молота тает в стенах пустой мастерской, он пошатывается и почти оседает на пол. Он не знает точно, что случилось, но как только последнее из готовых Девяти легло на отведённое ему место — мир покачнулся перед глазами наследника Феанора. Звуки глухо пробиваются, будто бы сквозь пыльный мешок. На голову снова опадает тесный горячий обруч, нещадно сжимая кольцом, вонзаясь длинными, невидимыми шипами в виски, — и перед взглядом Келебримбора вспыхивают алые, жёлтые, серебряные искры, быстро переплавляясь в багряные круги… Проклиная внезапную, неизвестную доселе слабость, он пытается ухватиться за край стола — но не успевает: ноги подкашиваются — и он падает. Миг этого падения существует в его осознании — настоящий, но неподвластный более воле, и он длится, пока нолдо пытается ухватиться за что-то, способное дать опору, — но оно ускользает, его пальцы не находят ничего в окружающей пустоте, в его замедленном мгновении обрушения мира…       Что-то налетает на него, быстрое и сильное, и успевает подхватить — до того, как багровые всполохи гаснут, и на пространство вокруг него начинает наползать тёмная пелена… Пальцы резко дёргают за ворот рубашки, распутывая шнуровку, пуская воздух.       Он чувствует ладонь, держащую его под затылок — и вторую на своей груди. И, так же, как когда он глотнул забравшего частичку мощи Майя вина, по ослабевшему телу прокатывается волна — только обжигая крепче, останавливая вдох и разгоняя кровь. Она омывает сердце — и оно пропускает удар, а затем начинается биться сильнее, гулко, будто напуганное — внезапностью пришедшей силы, и отвратительная слабость, и завеса коснувшейся его разума тьмы мгновенно исчезают, смытые ею, как ночные тени сбегают от самых первых проблесков солнца. Только боль, в голове и теле, точно от всаженных в виски гвоздей, остаётся с ним, но начиная неумолимо истаивать.       Аннатар смотрит на свою руку у эльда на груди — тепло ладони, мягкое, но сильное, проникает под открытую кожу. Потом поднимает на Келебримбора глаза.       Его одежды сегодня иссиня-чёрные, но блеск волос они оттеняют ещё лучше привычного белого шёлка — можно разглядеть каждую тонкую прядку, упавшую на тёмную ткань, и ломаные красные отблески пылающего огня тонут в складках платья.       — А у тебя вошло в привычку ночевать в кузне, — заявляет слуга Стихий, не убирая руки, и, обернувшись, видит Девять на столе, тихо добавляя: — Но я вижу, что не зря… — он смотрит на них, почти завороженно.       — Аннатар… — тихо произносит Келебримбор.       Тот оборачивается. Медленно, что-то проступает в его глазах — что-то непотухшее и неведомое эльфу, появившееся после того, как он увидел Кольца.       — Да? — участливо спрашивает Майя. — Что случилось?       — Девять… — начинает Келебримбор. Он замечает, что крепко держит край чужой туники. Темнота, захлёстывающая сознание, рассеялась, но он до сих пор не разжал пальцы… — Что-то действительно происходит с ними. Это… случилось со мной сразу как только я закончил их.       Взгляд посланника Валар мягок, лёгкий блеск из-под ресниц не отличить от пляшущих красноватых бликов, вокруг них, подле них.       — Ты слишком устал, — говорит он. — Создание Колец — тяжёлый труд. И забирает много сил. Ты ведь сам видел, на что они способны.       “Всё хорошо. Я не отпущу тебя”       Эльфийский владыка слышит голос — и не сразу понимает, что звучит он внутри его головы. Только взгляд, глубокий, как-то по-новому темно и тихо мерцающий, в такт огню, направленный ему в глаза. Аннатар говорит с ним на осанвэ-кента — редкий, беззвучный язык для тех, кому доверяют.       — Нет, — качает головой лорд эльдар. — Дело в самих Кольцах. Возможно, в людях, которым они предназначены… — он выдыхает. — Люди — слабы, — теперь его руки сжимаются в кулаки. — Они корыстны и алчны. Они более других склонны забывать друзей и предавать тех, кому клялись в верности… Даже самые первые, пришедшие сюда, самые доблестные, не убоявшиеся оставить Тьму и отринувшие её — и те когда-то впустили её в свои сердца. Финрод говорил об этом — и слова его были полны горечи, — голос Келебримбора опустился, исполнившись той же неизмеримой скорби. — А их предательство! Во время войны с Врагом, в Нирнаэт Арноэдиад мы действительно могли победить, Аннатар!! — воскликнул он, с жаром и гневом, память о великой и скорбной для всех нолдор битве зажглась в глазах внука Феанора. — Если бы не вероломство атани!       Посланник Стихий вдруг прижал пальцы к его губам, обрывая.       Келебримбор прекратил не то что говорить — дышать, голос словно перерубило клинком. В мыслях тут же всплыло мягкое сияние ладоней — и обжигающее прикосновение к его рукам.       — Я знаю, — тихо говорит Аннатар. — Знаю…       Он давно отпустил нолдо, но тот не может пошевелиться. Воздух сгорает, ноет и просит вдоха, но грудь сковало незримыми цепями, из которых не вырваться.       — Ведь те же гномы, с которыми ты так дружен, также известны своей жадностью, — Майя легко усмехается, тонкая прядь волос падает, касаясь щеки, — но это не остановило тебя от создания Семи. И среди людей есть немало доблестных вождей и благородных сердец, поверь… — он не убирает пальцы — но ведёт их вниз, плавно касаясь линии подбородка и шеи, и опуская вслед за ними взгляд…       — Каждый из Детей Илуватара имеет право на надежду, — мягко улыбаясь, произносит Аннатар. — Каждый. Ты ведь не отнял её у тех, кого Эру даже не замыслил в первоначальном своём сотворении — но затем решил подарить им жизнь¹, — и Келебримбор понимает, что попался.       Так просто.       — Я понимаю, — говорит он, тихо. Кончики пальцев Майя касаются его ключицы, задерживаются там — они оба чувствуют, как он, Келебримбор, дышит. — Но вдруг мы совершаем ошибку? Наделяя их силой, которая способна изменить сам миропорядок? Пределы которой неведомы нам самим?..       — Возможно, — соглашается Аннатар, не поднимая на эльда глаз. Его пальцы осторожно отодвигают свободный край рубашки нолдо на распущенной шнуровке, легко скользят по коже. — Но мы этого не знаем. И мы точно совершим её — если будем бездействовать... Тьелпэ.       Владыка Эрегиона вздрагивает. Как давно он не слышал своего имени на квенья? Вероятно, со времён Исхода…       Без предупреждения прохладные руки касаются висков — и только теперь спадает пламенеющий обруч боли, и пронзительная ломота отпускает тело. Только бы это осталось так… Только бы он их больше не убирал…       — Ты позволишь мне?       “Не отталкивай меня больше”       Келебримбор даже не сразу понимает, что вопрос относится к его имени. Он просто не может поверить, что сам он правда находится здесь, стоя у края чего-то великого и сокрытого, предела которого он не может ни увидеть, ни познать, но сердце давно его тянет к этому пределу, как тянет птиц к тёплому югу — безотчётно и повелительно. Позволит ли он? Эльфы не могут запретить голосу сердца звучать — это оно будет рождать песнь. Как он может не?..       — Всё, — произносит он, едва слыша собственный голос.       Аннатар здесь. И несмотря на его руки, касающиеся волос и плеч владыки Эрегиона, он кажется бесконечно далёким, прекрасным и недостижимым — как далёкие звёзды, так же, как и он, сотворённые ещё до начала Арды. Или нет. Скорее — как золотой свет Лаулерина, давным-давно утраченный, когда они не знали ещё сияния её осквернённого плода над искажённым миром…       — Тебе удалось сотворить чудо, — шёпот оказывается неожиданно близко, возле самого уха, касается его, сухими губами спускается по коже… Пальцы осторожно гладят его шею, только дотрагиваясь, словно до чего-то крайне редкого и ценного, хрупкого, боясь разбить неосторожностью.       Тени пламени бьются, как безумные, на стенах, пойманные невидимыми силками.       Келебримбор чувствует, как гибкие, быстрые стебли лозы обнимают его руки, грудь, горло... И сам он невольно сводит пальцы на тёмном шёлке, сжимает чужие плечи, его ладони скользят по гладкой ткани, чувствуя ровный, спокойный, стихийный жар — но не касаясь тела. Прикосновения этих тонких побегов опутывают его, держат в объятьях, обманчиво лёгких — и невообразимо, жестоко сильных, — но не дают схватить себя самому.       Это приносит страдание.       Аннатар немного отодвигается, чуть улыбаясь. В глазах его, ставших немного темнее, подобно тому как лёгкие весенние сумерки ложатся на дол, принося ему отдых от дневной суматохи, мечутся перепуганные тени огня — и тонут.       — Ты боишься меня.       Он смотрит — и проницательный, острый и холодный, как лезвия валинорских клинков, взгляд обжигает. Он не спрашивает. Он знает.       Эльда выдыхает. Слова его ничего не изменят. Ничего не предотвратят, но он может хотя бы сделать чуть более настоящим то, что проклятым осколком сидит где-то слева в груди, и приносит ноющую, неуспокаивающуюся боль при вдохе и взгляде — и прикосновении. Если он скажет, может, тогда удастся вытянуть его. Или вогнать глубже. Нолдо поднимает на посланника взгляд.       — Боюсь, — его голос, такой тихий здесь, наконец накрывает, поглощая, необъятные пространства моря, и рушит непреодолимую высоту пиков Пелори, а после — становится только одним из сонма багровых всполохов, танцующих вокруг них, совсем близко, ложащихся на складки спутанной одежды. — Боюсь, что не смогу коснуться тебя больше, чем сейчас, когда ты снова пришёл, чтобы прогнать сомнения, — осколок не исчезает. Келебримбор старается не обращать на него внимания, вместо этого он кладёт пальцы на запястье Аннатара, чувствует кожу и шёлк — и колкое остриё проворачивается под ребром, вонзаясь куда-то в живое, горячее, бьющееся. — Боюсь, что и ты больше никогда меня не коснёшься. Ты здесь, потому что Средиземье нуждается в тебе. Ты ведь… — его голос падает, становясь ещё ниже и тише. — Был сотворён до того, как свет первых звёзд пронзил бесконечную черноту Ночи, — а надо мной остаётся висеть Проклятие, так долго, сколько и они будут сиять… И, возможно, Жребий ведёт меня только к краху и боли. Ведь так уже было! Боюсь, наконец, что сам я просто не смогу пройти этот путь до конца — Девять Колец уже лишили меня сил, лишь будучи созданными. Я не знаю, что стало бы со мной, если б не ты… А что будет дальше?       От посланника Валар нет ответа — но кажется, он смеётся, мягко, внутри его, Келебримбора, сознания.       “Ты всё определил за меня, Тьелпэ. Но себе так же не позволяешь узнать правду”.       Он высвобождает руку — ту, на которой сомкнулись пальцы повелителя Эрегиона, — и сам обхватывает запястье эльда. Удары сердца в жиле под этой хваткой становятся быстрее и сильнее. Келебримбору давно не ведомо это чувство, но это похоже на страх.       Видимо, он действительно боится.       Аннатар поднимает на него глаза, сверкающие тем же ясным, светлым, искристым огнём. Действительно — точно берилл в огранке.       — Я не позволю тебе умереть.       Его пальцы касаются затылка эльфа — а потом он его целует, долго, ладони согревают тело, по которому словно пробегают мелкие колючие искры, будто он не успел вовремя убрать руку от горна, и пламя зовёт его, пытается тронуть ладонь… Келебримбор сам хватается за него, прижимается губами к скуле, гладит плечи, удерживающая его крепкая, нежная хватка зелёной поросли наконец размыкает оковы — и он вырывается из них как безумный, сжимает Аннатара в объятиях. Свободные пряди волос Майя сверкают на тёмной тунике, россыпью случайных лучей ранней весны, самих по себе равных дару… Быстрыми, рваными движениями он распутывает оставшуюся шнуровку рубашки эльда, распахивает её… Тот сам хватает края тёмных одежд, но губы Айну прижимаются к его ключице — и разум Келебримбора путается в смятении, точно как эти потерянные тени вокруг них, пальцы впиваются в чёрную, цвета глубокой тьмы, живущей в пустоте между звёздами, ткань. Шелест дыхания блуждает по его шее, вместе с поцелуями. Ладони Аннатара уже не гладят его осторожно — зарываются в волосы, путаясь, задевая края серебряного венца.       Огонь не гаснет здесь — продолжает гореть, и мечущиеся алые блики видны даже под закрытыми веками. Длинные, гибкие тени так же беснуются на стенах, тянутся к ним, и красные всполохи загораются на плитах, и повелителю Эрегиона кажется — он переступает некую черту, после которой он уже не вернётся — к себе самому, к тому себе, каким он был раньше.       Дрожащие отсветы пламени в глазах посланника Валар не затухают больше — но начинают разгораться, сильнее, — на бесконечно краткое мгновение в них мерещится жёлтый, неровный, пляшущий огонь… Но потом Айну закрывает глаза, и откидывает голову, позволяя Келебримбору ласкать бледное горло, и ладони у того чуть подрагивают, будто он боится обжечься, когда разводит края туники, стягивает её — отброшенная, она падает на пыльный пол, раскрываясь — огромным цветком с чёрными лепестками… Пламя и сгустившаяся темнота льются, перемешиваясь, скользят по их плечам, разливаются вокруг аспидно-алым озером. Аннатар толкает эльда в ключицу, несильно, заставляя откинуться, поцелуями вплавляясь в плечи, живот, бёдра… Их руки рисуют друг на друге узоры. В прикосновениях ладоней и призрачной лозы лорду Эрегиона на мгновение чудится что-то тонко, неуловимо острое — но когти тут же убраны. Его Владыка Даров просто не может причинить ему боль.       Майя крепче обнимает его за плечи, прижимает к себе, дотягивается до уха, ведёт языком до самого кончика… После каждого поцелуя умаляется, истаивает, как призрак ночного тумана, глубокое остриё в груди, пока наконец не выпадает, оставляя его раненым и свободным. Горькую боль пустоты затмевает светом подлинного счастья. И это действительно дар. Мельком Келебримбор думает, доставался ли такой кому-либо из Детей Эру? Во все века существования Арды разве что Тинголу, но он догадывается, что Мелиан — это что-то другое, не такое внезапно-раскалённое, твёрдость металла воли обращающее в податливый материал, послушный любой форме.       Поток касаний поначалу затягивает рассудок горячей пеленой, а после ярко вспыхивает перед глазами — и это не просто форма нежности. Если бы у Келебримбора вдруг оказалось Единое, тогда ещё не существовавшее, и он мог бы видеть сущность и феа Майя — он не смог бы смотреть. Ослеп бы и обезумел, раз узревший пламя духа без покрова тела. Но и сейчас, пусть он не видит глазами — но чем-то иным, прозревающим больше, чем просто преграда плоти. Находиться рядом с этой силой, чувствовать её — почти больно, и он понимает, что должен быть благодарен необходимости Айнур носить на Арде фану — глупая оболочка, для него — бумажный доспех, который можно выбросить за ненадобностью, швырнуть в огонь и взять себе новый. Но спасибо и за это. И дело даже не в возможности касаться изгиба шеи, гладкости спины, не в прикосновении губ — ему нужна защита между ним и этой властью, что-то, хоть сколько-нибудь удерживающее её в зримых пределах, иначе Тьелпэринквар просто исчез бы, оказался растворён, поглощён ею, как ревущее пламя поглощает порой оброненный ветром сухой лист. А другая феа даже бы не заметила…       Или заметила?       Он не знает, но когда она захватывает его, пядь за пядью, облекает, вплавляется в него, Келебримбору кажется, будто бы медленно, как на заре край небосклона, начинает рдеть, нагреваясь и теряя твёрдость, предел, разделяющий грани тела и духа. Даже тела более не так важны, но в нём начинает зарождаться Песнь, чистая и властительная, — та, что была ещё до начала Арды; та, в которой воплотился Замысел всего сущего; та, которую и поныне можно услышать в тихом журчании ручьёв, в шёпоте моря, и все живущие будут слушать её голос и дивиться; та, от которой невозможно оторвать слух — и которую в полноте своей познали только те, кто был сотворён до начинания, — но она никогда не достигала никого из Детей Илуватара. Вначале совсем негромкая, она с каждым вдохом становится пронзительнее — и пронизывает душу и тело. Он не смог бы заставить её звучать громче, если бы захотел. Он не смог бы сделать её слабее, если бы захотел. Она была до него и будет после него, и сейчас он оказался на гребне, замершем между мгновением абсолютной власти — и полнейшего бессилия, бесконечно кратким — и оглушающим, а потом она обрушилась, захлёстывая, подобно огромной волне, всё его существо, лишённое сомнения и страха.       Её последние ноты ещё не растаяли, и неровный, мерцающий багряный свет продолжает дрожать на тёмном полу. Келебримбор осторожно дотрагивается до гладких лопаток, и это всё ещё кажется таким ненастоящим, неисполнимым, чтобы в действительности происходить. Хотя не он ли сам недавно цеплялся за эти плечи, прижимался лбом, чувствовал щекотку тонких прядей и горячее, чуть хрипловатое дыхание на своей покрытой тонкой испариной шее?       Он ложится щекой на гладкую ткань брошенных и смятых одежд. Чёрный шёлк тоже кажется оброненной на полу огромной призрачной тенью, скользит, не издавая ни единого шороха.       — Когда ты впервые пришёл, — шёпот в высоких стенах, пусть тих, но наполнен силой, взвивается под самые растворяющиеся во мраке своды, — я стал перед тобой на колени.       В неверной, разорванной отблесками огня темноте случайное, редкое мерцание серебра — особо ценно. В глазах Аннатара появляется лёгкая улыбка.       — Зачем?.. — кончики пальцев касаются щеки, едва ощутимо, настолько, что если закрыть глаза — можно спутать с дыханием ветра, и в улыбке — и тихом голосе — чуть заметна тень укора. — Я никогда не хотел, чтобы ты это делал.       — Разве ты и так не знаешь? Думаю, ты знаешь — только обманываешь меня, — владыка Эрегиона посмеивается. — Я ведь совсем не то что ты… Я видел свет Валинора века назад. Во времена Войны с Врагом я уже поверил, и смирился, что не увижу его больше никогда… Но даже тогда — всегда, оставалась надежда — бессмысленная и глупая, которую нельзя было пускать в сердца, но многие из нас не могли иначе. Мы знали, что можем только грезить об этом свете, но никогда больше — его увидеть. Изгнанники, проклятые… И я тоже грезил — всё, что мне оставалось. А потом… потом пришёл ты, — он прикрывает глаза, отворачиваясь, будто собственные слова ранят его, и яркое мерцание исчезает. — И принёс его с собой, снова. И я, конечно, решил, что никогда не смогу приблизиться к тебе. Оказаться рядом, даже заглянуть в глаза… После же…       Айну его не перебивает — просто слушает. Ни искорки света не отражается в непроницаемых глазах — ничего не увидеть.       — После я понял, что дело даже не в свете — но в тебе.       Слуга Стихий ничего не говорит.       Так же улыбаясь, только тянется и едва дотрагивается губами до виска — на эльда тут же накатывает утомление, в котором волной прибоя мягко шумит спокойствие и отдых.       Погружаясь в сон, он чувствует, что Аннатар всё так же обнимает его. Но теперь чужая феа не кажется устрашающей — сквозь накатывающую истому, за которой расплывается взор, Келебримбор будто смотрит на ровно горящий перед ним огонь.       Уже почти упустив сознание, он почему-то думает, что забыл прикрыть дверцу.