Мост над бездной

      Лёгкое совсем прикосновение, щекотка на грани уловимого — может, просто поток свежего воздуха дохнул в затылок. Но он слишком хорошо знает это чувство — как и того, кто так играет.       — Нет. Самые низкие лестницы должны располагаться ближе всего к воротам, следующие по высоте — дальше… Но не слишком далеко друг от друга, нам нужно достраивать укрепление первых бастионов… Аннатар, перестань так делать! — смеясь, лорд Эрегиона трёт ладонью затылок.       — Я ничего не делаю.       Совсем крошечные вспышки, какие иногда появляются, но только когда свет звёздный — не солнечный — попадёт на грани камня, сверкают в глазах. Забавляется. Снова лжёт. И пусть он лжёт так ему и дальше, как и о том, зачем он вообще здесь, так близко…       — Я говорил с гонцами вчера. За последние две недели — почти десять орочьих нападений. Это больше, чем за несколько месяцев ранее. Ты мне этого не сказал… — упрёк настолько мягкий и неявный, что можно подумать — Келебримбору примерещилось. — Возможно, сердце угрозы находится где-то на севере. Если это так — думаю, я смогу его отыскать…       — ...И не слишком высокие. Мы будем располагать блоки на небольшом расстоянии друг от друга: важнее всего плотно перекрыть ворота на высоте удара, выше и ниже они не так необходимы. Трёх ярусов вполне достаточно… — лорд Ост-ин-Эдиля взмахивает рукой, показывая мастерам точки на стене, где должно располагаться укрепление, — и вдруг, прервавшись, оборачивается к посланнику: — Ты… уходишь?!       Майя переводит взгляд на арку ворот. Надпись только начала появляться, Келебримбор создаёт её одновременно с укреплением. Сейчас никто не может видеть сияющих рун — пока ночь не бросит свой покров на город, и на горделивые шпили Ост-ин-Эдиля не прольёт свой серебряный свет луна…       — Да. Орки, вероятно, множатся где-то на Пустошах — а я попробую обнаружить их логова…       — Но… — эльда действительно опешил, в посветлевших глазах отражается растерянность — и что-то ещё, сродни неверию — и нежеланию его. — Аннатар… Как? В одиночку? Ты же...       — Моя задача не только ковать Кольца, Тьелпэ, — обрывает его Айну, мягко, но так же и твёрдо — больше нечего сказать. — Ты сам говорил, что орки слишком часто тревожат мирные земли, — солнечный свет рассыпается в светлых глазах, увещевая. И да, он прав. И безусловно, говорил. Но всё равно… Это так внезапно, что повелитель Эрегиона не может сразу поверить.       — Конечно, — отзывается Келебримбор, поворачиваясь к возвышающимся над ними городским вратам — обновлённым, окружённым свежеукреплённой стеной, где сейчас работают мастеровые, готовя кладку для будущего укрепления — воплощая его замысел. В блеске Анора они с посланником Стихий не могут видеть сверкающие итильдиновые знаки их имён — но знают, что они есть. Достаточно подождать, пока звёздный и лунный свет во мраке воссияет над землёй… — Просто я… Я не знал, — его голос доносится сквозь неумолкаемый стук молотов. — Но тебе не обязательно это делать! — вдруг начинает убеждать Келебримбор, с жаром. — Нолдор вполне способны сдерживать атаки всех тварей, сколько бы их ни бродило по пустынным землям! Я сам могу…       — Тьелпэ… — и повелитель Эрегиона осёкся. Как обычно. Как и всякий раз, когда в нём начинал говорить пламенный феаноров дух, и он порывался спорить — Аннатар никогда не пытался перечить: просто останавливал его — одним точным словом, будто бы случайным касанием руки, ласковым шёпотом в висок… Убеждая, приводя доводы, прося вернуться к началу… И нолдо редко когда удавалось одержать верх. Вот и сейчас, голос посланника Валар стал совсем мягким: — Конечно можешь. Но одно дело — оборвать листы сорняка, и совсем другое — выкорчевать корень… — он продолжает, и лорд Ост-ин-Эдиля чувствует тёплое прикосновение пальцев на своём запястье.       — А что теперь с Кольцами?.. — спрашивает Келебримбор, опуская взгляд. — А наша работа? Мы же… — он поворачивается к величественной арке перед ними, сияющей под ярким светом солнца. Вместе — они создают защиту твердыни, вместе — они увековечивают над главным входом прекраснейшей эльфийской обители имена лучших мастеров Средиземья, трудящихся на его благо.       То ли смех, то ли только улыбка — призрак смеха — дотрагивается до его слуха. И ещё — лёгкое, неузнаваемое, чуть уловимое касание тронуло волосы: наверное, просто ветер пошалил.       — Я же вернусь, Тьелпэ.       Келебримбор успел это услышать. А когда обернулся —       рядом уже никого не было.       Месяцы шли, нападения орков стали почти непрекращающимися. Число их так возросло, что украшение ворот перестало занимать мысли лорда Эрегиона: всё больше и больше странствующих и стремящихся укрыться в городе приходило в Ост-ин-Эдиль, за спасительные крепостные стены, способные их сохранить. Теперь эти стены должны стать выше, мощнее, их следовало укреплять, достраивать бастионы, сооружать насыпи... Кроме прочего, работать над их совместным с Аннатаром делом без него самого оказалось как-то… пусто.       И это было удивительно для Келебримбора. Поначалу, когда он приходил в кузницу — нет, ничего особого не происходило, он работал, как обычно, только некоторое время спустя начинал замечать, что рука его замедляется, и взгляд то и дело обращается к высоким, украшенным знаками феанорингов дверям… Словно бы некая часть его ждёт — и знает, что кто-то обязательно войдёт, и заговорит, голосом мягким и ясным, точно шёпот ветра в кронах золотых мэллорнов…       Потом он прекратил об этом думать.       Растут насыпи и башни, становятся мощнее стены. С утра и до вечера в кузницах и мастерских кипит работа — готовится укрепление главных ворот. Келебримбор понятия не имеет, где сейчас Аннатар и удаётся ли ему бороться с расползающиеся злом — но сам он должен спешить. Тьма ширится, и только Кольца Власти могут сохранить и защитить от неё всё Средиземье.       Эта сила уже ждёт два народа, и единственные, кто пока ею не обладает, — сами квенди. Только эльфы ещё лишены возможности сохранить быстро ускользающие величие и чудеса огромного мира. Гордость и желание спасти их — и защитить свой народ — заставляет внука Феанора взяться за новое дело. Он трудится денно и нощно. Знания, полученные от посланника Валар, помогают ему в этом непростом деле.       Иногда, когда ему кажется, что руки вот-вот опустятся от тяжести, а воспалённые, в красных кругах усталости, глаза сами начинают закрываться, — он вспоминает волшебные видения, посланные одним из Девяти: тонкие спирали лестниц, хитро скрывающиеся в сени раскидистых, полыхающих золотом и зеленью, крон; гордо шумящие вершины, переполненные заливистыми голосами… И узкий мост, горящий под солнцем, вознесённый над пропастью между скалами — такой глубокой, что там теряется даже его взгляд; распростёршийся над ней, как полоса застывшего сверкающего шёлка, связывающего протянутые навстречу руки…       Тогда он встаёт и снова принимается за работу — пока в один из дней, до того, как отгорело солнце и начало падать к благословенным землям Валинора, на каменную столешницу легли три уже холодных, сияющих в тихом свете заката ободка белого и золотого металла, с утонувшими в ярких самоцветах лучах светила. Огонь, Воздух, Вода — у них ещё нет имён, но мощь их превосходит силу всех предыдущих Колец. Три, призванные возродить и сохранить в первую очередь — красоту мира, — и дающие власть над ней. Их магия поначалу кажется неощутимой и неуловимой: она не предназначена, чтобы обладать и разрушать, но — умножать мудрость и процветание, и раз прикоснувшись, её невозможно отринуть. И Братство, чувствуя это, разом затихает, взирая на величайшее дело рук своих: Три Кольца для всего эльфийского народа… Это чудо выше и могущественней любого другого, что было сотворено в Амане и Средиземье, кроме разве что, может быть, самих ушедших Сильмарилей, и Келебримбор выдыхает — кажется, впервые за всё время.       Даже Аннатар был бы горд им.       Гвайт-ин-Мирдайн так же молча и с затаенным сиянием в глазах смотрит на них. Темнеет, кто-то зажигает свечи, и быстрое, беспрестанно трепещущее, как мотылёк, пламя отражается в сверкающем металле перстней.       Лорд эльдар остаётся, когда все уже уходят и заметно темнеет. Только свет свечей и мягкая тишина окутывают пустую мастерскую. За окнами пробуждается обычный вечерний гомон Ост-ин-Эдиля, готовящегося встретить ещё один тёплый, прекрасный вечер под боком у Мглистых гор.       Тени удлиняются, свет в комнате тускнеет, оставаясь лишь всё умаляющимися искорками в самоцветах Трёх. Келебримбор смотрит на них, а затем, повинуясь некоему внезапному желанию, берёт перстень с красным камнем — что-то, вероятно, напомнило ему о золотых долинах и крутых башенках на камнях, о тихом пении ручьёв и изящных мостах над ущельем…       И надевает его.       Поначалу ничего не происходит. Похоже, Три не обладают способностью показывать Незримый мир теней и фантомов. Только краски являются несколько ярче, и звуки — громче, даже те, далёкие, что не должны были долетать до слуха сквозь толстую кладку Башни, теперь достигают его. Мастер покрутил руку перед своими глазами — она осталась вполне видимой.       Спустя несколько мгновений мягкие блики полуосвещённой кузницы ещё больше гаснут, сменяясь окружившей его тьмой — плотной, только где-то впереди трепещет невысокое, тихое пламя — её сердце.       Гомон множества звучаний растворяется в темноте, глушащей их. Вместо них во мраке появляется другой голос. Чуткое эльфийское ухо быстро выхватывает его, отделяя от тишины: этот голос не просто летает на грани досягаемости восприятия, то приближаясь, то отдаляясь, — он зовёт.       Где-то в затылке появляется настойчивый, звенящий, неукротимый зуд — негромкий, но от него сложно отвратиться и отмахнуться…       Нет. Он требует.       Отозваться. Подчиниться. И он всё нарастает. Сначала — просто шорох осыпающегося со склона камня, он начинает укрепляться, он давит на виски, почти бьёт…       Келебримбор не узнаёт его. Он уверен, что не узнаёт его…       Тихий, будто наблюдающий, огонёк впереди, дрогнув, точно почуяв что-то, тянется выше, облизывает тьму перед собой — так, будто ищет что-то или кого-то во мраке, становясь переливчатым сиянием, притягивающим взгляд, и, поражённый, нолдо не может от него оторваться… Он задерживает подле мерно колотящегося, ласкового мерцания своё внимание и разум — и тогда голос становится молотом, ударяющим в рассудок, точно в закрытую дверь, шипящим грохотом, расплетающим слух… Быстро, как только может, Келебримбор выдвигает между собой и сердцевиной этой тьмы аванирэ — закрывающий сознание щит. Удары становятся слабее — чужая воля, чья бы она ни была, ощутила преграду.       Слишком поздно.       Возможно, почувствовав её, слепящий огонёк стихает — и в следующее мгновение разрывается пламенем, ударившим, растекающимся, тянущимся к нему, разом раздирая тьму в клочья — и делая её сильнее. Его невозможно не узнать. Келебримбор уже видел его, когда один из магических перстней провёл его незримыми путями к ревущему, накрывающему со всех сторон валу — прямиком к чужим желанию и воле. Только теперь в окружении длинных, вьющихся, как плети, хлещущих языков он видит силуэт. И тот тоже его видит, оборачивается к нему, склоняется ближе… Полыхающие провалы глаз пронзают и спутывают рассудок, но даже здесь, среди огня и неверных, меняющихся теней и видений, открытых Кольцом, он узнаёт его — узнаёт облик, черты, золото струящихся волос в потоке пламени… Узнаёт за одно мгновение до — и фигуру, и, наконец, голос, пусть теперь искажённый: сплавленное шипение разъярённой змеи и крик огня. А потом…       Бесконечно краткое мгновение тишины — и Келебримбор даже не ощутил сопротивления аванирэ.       Преграда, тёмный доспех, способный укрыть его чувства и помыслы от всего света, — в одно мгновение разлетелся на немыслимое число мелких осколков, брызнув, задевая рассудок. Так брызнуло бы хрупкое зеркало от удара кузнечного молота — даже не успев понять своей гибели.       Он пошатывается, но находит в себе силы не упасть. Он не может в подобное поверить…       В виски тут же впиваются две раскалённые спицы.       Повелитель Эрегиона смотрит, как навстречу силуэту в сплетении огня и тёмного дыма поднимается рука — его собственная рука, на которой сияет Кольцо. Рубин в широкой оправе полыхает так, что смотреть невозможно, рассыпая вокруг себя алые круги, будто от упавшего в воду, но продолжающего гореть, камня. Связанные с ним, в его открытом, лишённом аванирэ разуме, есть и остальные: только созданные Три, их сила в этом мире свивает вокруг него разноцветное сияние, к красному свечению добавляются синее и белое.       Фигура, открывшаяся ему, дрогнула, и среди беснующихся всполохов он видит протянутую руку. А на ней — навряд ли это ошибка — горящий ободок, даже в смерче окруживших его вспышек сияющая выше багрового пламени и тьмы — искра неведомо какого огня, пламя которого плавит и тянет к себе любую другую силу… Свет Колец разгорается, ослепляя. Становится сильнее, откликаясь на призыв чужой воли…       Келебримбор сжимает зубы и закрывает глаза. В этом нет никакого смысла. Нет спасения. Видение, открытое ему, приходит не через зрение.       С невероятным трудом, он делает шаг назад, ставшая внезапно такой тяжёлой рука с Кольцом не пускает его.       Пламя перед ним на мгновение замирает, закручивается вихрями — а потом с рёвом взрывает небо, землю, сам воздух, охватывает его и обжигает разум… Теряя и зрение, и рассудок, почти захлебнувшись полыхающими языками, нолдо цепляется пальцами в собственную ладонь и сдирает эльфийский перстень.       …Вокруг него — тишина, разбавленная голосами из открытого окна, пока владыка Эрегиона начинает снова дышать полной грудью, пытаясь поверить, что и голос, и дыхание его не были уничтожены тёмным, рдеюще-пурпурным огнём.       Нет.       Под ладонями его — холодные плиты. Холод, холод, нет, не пламя… Мягкий, уютный полумрак мастерской: когда все уходили, было ещё достаточно светло, и мастера зажгли только свечи, факелы на стенах никто не трогал. Он привыкает к нему — полуослепший, пытающийся что-то разглядеть, — но перед взором его по-прежнему один лишь нахлынувший из тьмы, выжигающий не только взор, но и сознание, огненный вал.       О Элберет, нет.       В памяти его — шипящая, раскалённая боль от вонзившихся острых игл; огонь, разрывающий даже мысли в неровные клочья, и посреди него — нестерпимо вспыхнувшая сила, влекущая все другие, — и её ярость: куда более могущественная, чем они, созданная, чтобы властвовать над ними... Он уже знает, как. Как и того, кто воплотил её. Он так и не узнал бы, если бы не одно из Трёх. Вот он — отброшенный перстень с искрящимся красным камнем.       Келебримбор не поднимается — он не видит ни плит, ни Кольца, ни пламени.       Но слышит — шелест ветра в золотых вершинах, и видит череду тонких башенок, утопающих в зелени скал.       Вечер застал его уже по дороге домой, впрочем, как обычно. Кажется, он смог доступно пояснить, как следует воплотить его план по укреплению. Остальное может подождать. Келебримбор уже переходил площадь, когда его нагнал цокот копыт.       Эльф обернулся — догадался, видимо, что кто-то догоняет именно его. Не обманулся — почти сразу с ним поравнялся всадник в лёгком походном доспехе.       — Что ты тут делаешь? — удивляется правитель Эрегиона. — Ты же торопился. У ворот тебя что ветром сдуло, — лорд эльдар посмеивается, лёгкие лучики путаются в чёрных волосах, отражаются в венце. Но серебро взгляда сверкает крохотными, живыми искорками — ярче короны, сразу выдавая его — он рад.       — Я просто… — Аннатар отворачивается, крепче прихватывая поводья и глядя вперёд, так что закатное солнце вспыхивает в волосах — смотреть больно. — Раньше чем уеду, я… хотел бы тебе кое-что показать.       Теперь Келебримбор смеётся по-настоящему.       — Прощальный подарок? Ты слишком сжился со своим именем, Владыка Даров. Даже уехать не можешь, не оправдав его?       Цокот учащается, конь обгоняет нолдо, преграждая дорогу.       — Да… Позволь мне.       Властитель эльдар вздыхает. Почему-то сейчас он не хочет смотреть в лицо посланнику Валар — и видеть просьбу в его глазах.       — Как пожелаешь, — соглашается он. — Чего ты хочешь?       Аннатар спешивается.       — Девять с тобой?       Эльда кивает.       — Тогда пойдём.       Он всё ещё немало удивлён, но молча следует к высокому строению дворца. Аннатар не сказал ему, куда именно они должны пойти — значит, это не так уж важно.       Тёплая полутень его комнаты приглушает краски и голоса, они словно обесцвечиваются, и кажется, всю суету огромного мира можно отрезать, просто прикрыв дверь.       — Вот, — лорд Ост-ин-Эдиля достаёт кисет с Девятью, оборачиваясь. — Ты ведь их хотел?       И так и остаётся держать Кольца в вытянутой руке.       Айну стоит, прислонившись спиной к дверному откосу и сложив на груди руки. Ровные пряди падают на нахмуренный высокий лоб. Что-то нелёгкое и важное тревожит мысли посланника богов, и Келебримбор понятия не имеет, что же это может быть.       — Аннатар… — осторожно начинает он. — Что стряслось? Что ты хотел мне показать?       Тот продолжает молчать, и незримая тень беспокойства тут же накрывает чуткое сердце эльфа.       — В прошлый раз, — Майя запрокидывает голову, прикрывает глаза — волосы ниспадают назад, открывая горло, и какое-то странное чувство, щемящее и царапающее, заползает лорду эльдар под рёбра, — я испугался, что Незримый мир, который являют Кольца, может слишком увлечь тебя… Что он может поглотить тебя, пленить разум — и твой дух затеряется в его недрах. Поэтому я… я должен был тебя пробудить — и вытащить оттуда.       Келебримбор опускает взгляд, отворачиваясь. Аннатару не нужно ничего объяснять. Он не держит на него зла. Да и как он может?       — Я помню, — говорит он. — Я ведь уже сказал тебе, что ты поступил как должно. Разве ты этого не понял?       Майя кивает.       — Угу. Дело не в этом, — он чуть склоняет голову — и смотрит. Взмах — острые шипы молодого побега оставляют где-то в груди длинные полосы. — Но тогда я не пустил тебя — посмотреть на то, что ты так хотел видеть. Я знаю, насколько спасение этой земли так важно для тебя. И для меня… — тихо добавляет слуга Валар, и эльда глазам своим не верит: посланника из-за моря до сей поры никогда не терзали напрасные тревоги и колебания, он ни разу не сомневался в верности своих деяний — и не должен сомневаться и теперь, в том, как он тогда поступил. Тем более — спасая его от неразумного шага… — Но пока с помощью Колец мы не воплотим наши грёзы в действительность, я… не хочу, чтобы ты был лишён даже этих грёз, — ясный, пронзительный взгляд направлен эльфу в глаза. — Это ты создавал Кольца Власти, ты более других имеешь право знать, что они могут сотворить, и прежде чем я уйду — я хочу тебе это показать. Всё, — добавляет он, совсем тихо, — на что они способны.       Он стоит, опираясь лопатками о стену — словно бы чудесный, не имеющий цены дар небрежно подбрасывает в ладони… Сейчас он просто уйдёт и бросит его под ноги, разбив до мельчайшей крошки, — если никто не подхватит, и где-то в груди, в плечах, в кончиках пальцев повелителя Ост-ин-Эдиля начинает зарождаться неизвестная, зудящая дрожь, когда он вспоминает шелест крон в золотистом вечернем сиянии, и ласковый шёпот изумрудной травы под ногами, там, где — он уверен — сейчас витает лишь дух разорения да сухой песок…       — Ты не должен, — произносит нолдо, и голос его глух, точно говорит он из-под толщи воды. — Ты достаточно сделал. Для нас для всех. Это мы должны благодарить тебя. Ты…       — Я знаю, — Аннатар перебивает его, не дав закончить, и Келебримбор не помнит, когда он так поступал, и слова его — негромки, но так тверды, что кажется, сейчас треснет дерево настила под ногами... — Я просто х о ч у. Ты правильно сказал — это только подарок. От меня.       Дрожь становится покалыванием, касанием иголок — настойчивым и пронизывающим. И если он откажет, то наверное, будет вспоминать этот миг до скончания времени — и не простит себе.       — А теперь поглощение мне не грозит? — улыбается владыка эльфийского края.       — Нет, — в потемневших глазах Майя нет ни тени весёлости — только что-то неизвестно глубокое, что не получится разгадать. — Не тебе. Не со мной.       Короткая, резкая расплавленная волна мчится вниз по позвоночнику, и пока она не успела достигнуть пальцев, эльда быстро протягивает посланнику Кольца, стараясь на него не смотреть.       — Закрой глаза, — шепчет Аннатар.       Лорд Эрегиона прикрывает веки, и тяжесть перстня тихо ложится на палец.       А затем он чувствует свет солнца на своём лице, и знакомая тишина его покоев растворяется в шорохе трав, пении птиц и журчании воды. И когда он снова открывает глаза — перед взором его уже раскинулись необъятные шумящие рощи, шёлковые зелёные долины, сейчас — всего лишь мёртвая опустошенная земля, и среди них затаились узкие ступени и горделивые башенки, возносящиеся к распростёртому над прекрасным краем, как укрывающая длань, небу. И тонкий мост между крутыми скалами — стремительный, кажущийся хрупким перед обликом бездны росчерк, казалось бы, подвешенный прямо в небесах, — Келебримбор уже видел его, но издалека. Теперь он куда ближе, как и вся земля — её ещё нет, это просто вероятность, сродни замыслу, и он думает: не так ли Валар видели будущую Арду — лишь как видение в необъятных просторах Ночи. А после — она явилась.       Нолдо оглядывается, опасаясь сделать шаг.       — Иди же, — улыбается посланник богов.       Правитель Ост-ин-Эдиля ступает на тропу под шумящей зеленью листвы. Здесь властвует тишина и прохлада, сверху медленно, плавно опадают золотые листья удивительных древ, тихим светом осеняя тропу и их лица, — даже Лориэн и его цветущие мэллорны не смогут соперничать с их сиянием…       Тропа внезапно обрывается — тем самым мостом, взметнувшейся в небеса насмешкой над бездной — такой, что взгляд теряется, если посмотреть в неё.       Келебримбор ступает на гладкий, усыпанный золотистой пыльцой камень. Ущелье глубоко, но нешироко, и раскидистые ветви протянуты над самым мостом, укрывая его края тенью. Эльда проходит дальше — отсюда открывается невероятный вид на эту восхитительную, вновь возрождённую, юную землю — равной по великолепию которой не видели глаза Детей Эру. Возможно, Средиземье когда-то и было таким, в руках Владычицы Кементари, во времена Весны, пока милость богов не оставила его… Но того, что суждено этой земле, никто не видел. Пока не видел.       Кроме него.       На скалах, низвергаясь разноцветными каскадами, шумят водопады. Здесь, на узкой полоске над далёкой низиной только тёплое солнце лучами касается лица. Если это в самом деле правда — то, о чём они столько времени грезили, земля, равная по величию осиянному благодатью краю за морем, в которую хочется войти — и не покидать никогда… Эльда прикрывает глаза, стоя вместе с посланником Стихий на головокружительной высоте. Лёгкий, ласковый ветер трогает волосы. И если он действительно смог сделать что-то, что поможет этому видению стать истиной, — он счастлив, как никто на свете…       Его плеча тихо касается ладонь.       — Прости, что я покидаю тебя здесь.       Что-то обрывается и падает в бездонную пропасть под их ногами.       Когда правитель Эрегиона поворачивается и хватает Майя за затылок, целует, не в силах остановиться, и тянет за собой, к самой высокой точке вознёсшейся над бездной арки, — и там они оба падают, на тёплый камень узкого моста, — видение не исчезает, но становится только ещё более настоящим. Край, огромный и чудесный, обнимает его, шепчет напевы для него, ласкает его лучами солнца. Под ладонями Келебримбора лёгкий, неуместный холодок аннатаровой брони, и когда тот стаскивает и отбрасывает её — куда-то назад, и руки эльда торопливо забираются под тонкую ткань рубашки, тепло тела легко можно спутать с касанием льющихся на них лучей. Он обхватывает шею Айну, прижимается к нему щекой, и в его ощущениях только солнечный свет, дыхание ветра и взгляд Аннатара — даже под закрытыми веками он чувствует его, и в нём — точно как в янтарном, медовом тепле светила — умаляется его тоска, о несбывшемся, об утерянном, она тает, безгласно, пока и следа не остаётся.       Келебримбор ловит и протягивает в своих пальцах длинную, сверкающую в ярком сиянии, прядку, дотрагиваясь до плеча Майя. Тот тут же улыбается, вспомнив, возможно, как делал так сам, только теперь ни прядка, ни сам Келебримбор не ускользают из его рук. Его ладони быстро оказываются под поясом туники эльфа, полоска ткани легко распускается, не удерживая более одежд, и эльда чуть поёживается, почувствовав свежий воздух на горячей коже, но руки Айну сразу прогоняют холодок, гладят его плечи, спину, и кажется, что, как и призрак печали, в окружившем лорда Эрегиона тепле истаивает его тело.       Ладонь Аннатара скользит по его ладони, накрывает её, кончики пальцев гладят его пальцы — осторожно, одними подушками. Это немного щекотно, и нолдо чуть морщится, щурясь, от чувства, тепла и сияния, улыбаясь легко — как давно не улыбался. Он смотрит, как лёгкий порыв ветра взметнул и смешал пряди их волос — чёрное и золотое, а затем встречается с Айну глазами…       Его пальцы не просто хватают — впиваются посланнику Валар в затылок. Когда он обнимает его, прижимая к себе, исступлённо, — его руки срываются, оставляя на плечах и груди Майя длинные следы, и как давно он стал так неосторожен?.. Но Аннатар молчит, не отпускает его, сам держит крепче, словно бы в отместку; целует, задевая случайно сбитым дыханием — слишком горячим, и Келебримбор иногда вздрагивает, от непривычного жара, но в этом нет ничего — кроме тепла солнца, ничего — кроме касания ветра, ничего — кроме бездны, раскрывшей объятья под изогнувшейся тонкой аркой, такой хрупкой в своём бесстрашии, — на краю благоденствия, пока ещё не явившегося…       Рука эльда скользит по своим одеждам, брошенным где-то за ним на мосту. Меч Аннатара, отцепленный с пояса, валится вниз, в недосягаемую глубину, — но даже звук падения не достигает слуха, вместо ожидаемого удара о пол его комнаты. Тёплая каменная кладка царапает спину, совсем чуть-чуть, и солнечные блики пляшут под веками — словно бы звенят, когда Келебримбор запрокидывает голову… Прохладный ветер — совсем настоящий — обдувает, гладит ладонями разгоряченное тело, и пусть это — всего лишь видение, иллюзия Кольца, но оно более явное и сильное, чем многое иное, наяву случившееся в его жизни.       Всё, что он доселе знал, — куда менее настоящее, куда более блеклое, чем эта иллюзия. В ней есть жар чужой феа, окутавшей его, растекающейся в нём, оставляющей в нём свой узор — как благородное тиснение на рукояти. И в ней так хорошо, так благостно, так чисто — сгорать. Неужели он когда-то мог бояться этого жара рядом?       …Рядом с ними на мост падают, медленно, кружась в каком-то своём вековом танце, золотые листья.       Он стискивает свои пальцы у Аннатара на затылке, впутывается в мягкость рассыпанных волос, оплетается ими, сам, как недавно — фантомной лозой, а затем — внезапно сжимает руку в кулак и притягивает Айну к себе за шею, так, что от неожиданности ладонь того проезжает рядом с ним, скользя по камню — совсем близко к краю… Теперь его волосы щекочут шею, и нолдо вдыхает, полной грудью, запах — сухой, горячий, искрящийся. Тепло пронзает, дрожа в нём, жарко, нестерпимо, и он не понимает — поёт оно или плачет… Под веками больше не играют ясные блики — остро взрываются вспышки, багряные, пурпурные, медовые — яркие и страшные... Аннатар ничего не сказал в ответ на резкое движение, даже дыхание ни на мгновение не пресеклось — и только губы его, смертельно крепко прижатого к чужому телу, быстро касаются уха, и тихий, забавляющийся полусмешок — “Смотри не сорвись” — выбитыми искрами по жилам… И эльда хватает его, ещё сильнее, прижимает к себе, выгибаясь, дыхание Майя выводит знаки на его коже, и сейчас сила их объятий нерушима, подобно древней клятве. «Мне всё равно, как далеко ты уйдёшь, — голос эльда, лишённый звучания, сможет уловить только один на свете — тот, кому он предназначен. — Я слышал твою Песнь».       Под ними нет больше тёплого камня, Келебримбор не чувствует его — более ничего, кроме пронизывающего света, будто бы узкий мостик растворился в воздухе, и они просто зависли — там, где опрокидывается небо. Сейчас, наверное, они и рухнут, благодатная земля окажется куда ближе, чем он представлял, — и куда страшнее. И разве это так уж важно? Никакая сила, никакая власть, никакой демон или иная тварь не смогут отобрать у него этого. Даже вся его долгая, равная времени мира жизнь короче этого мига прощания, потому что если прервётся она — он продолжится, став частью света далёких звёзд, и будет блуждать, бесконечно, среди беспредельной черноты Эа, где нет ничего — кроме этого света.       Он прижимается лбом ко лбу Майя, наконец замирая, загнанно дыша и не в силах открыть глаза. Замечает, что пальцы его всё ещё вцепились Аннатару в затылок, — и наконец отпускает его, а после — приваливается спиной к прохладному дереву, так же не открывая глаз.       Просто выбирает не смотреть, как тот уходит.       «Я же вернусь, Тьелпэ».       “Нет”, — шепчет повелитель Эрегиона, в тёмной, покинутой мастерской, почти неслышно для себя самого, будто на грудь его легло что-то, и давит — невообразимо тяжкое и холодное, подобно ледяной глыбе, каких не счесть на торосах Хэлкараксэ. Медленно он садится, прижимает ладони к узкой, твёрдой полосе серебра короны.       Проклятый Жребий! Проклятый рок, что настиг-таки и не пощадил последнего из потомков Феанора.       “И всё, что сотворили они во благо, обратится злом, и страх перед предательством овладеет всеми сердцами…”       …Кровь в водах Алквалондэ никогда не была смыта морем, и он уверен: и по сей день, когда плод Лаурелина медленно погружается в бескрайние воды Эккайя, в глади залива можно различить багрянец, которого вовек не затмить ни закатным краскам, ни отражениям белоснежных легкокрылых лодий…       Вкус осквернённого моря солонеет на губах, и Келебримбор с удивлением ощущает его горячую, горчащую предательством воду на своих мокрых ладонях, обхвативших лицо. Сколько крови приняла она, и теперь она приходит, снова — и разъедает глаза, но даже бесчисленные слёзы тех, кто обагрил её, не изольют всего зла, и наверное поэтому даже дышать не становится легче. Холодный камень на груди насмешкой обращается в испепеляющий жгут, и стягивает только сильнее… Бушующий огонь, уйдя, оставил лишь пустоту, кажется — Келебримбор не находит даже пепла на пожарище, который можно пересыпа́ть в ладонях, — куда в сравнении с этим даже ледяная обитель самой Ночи.       На её просторах нет боли.       Он не знает, как подняться и идти. Но он должен. Поэтому он аккуратно возвращает на место упавшее алое Кольцо — всё, что может отныне с ним сделать, а затем покидает Башню.       Он нужен городу и не может ехать сам, поэтому приказывает послать за Гиль-Галадом и Галадриэль. Учитывая положение, они должны явиться.       — Пусть возьмут усиленную охрану, местность кишит орками, — наставляет он, сворачивая перед гонцом послание. Печать тихо скрипит, скрепляя лист. — И будьте осмотрительны, особенно ночью, — добавляет правитель, протягивая оба письма. — Если заметите что-то подозрительное — сворачивайте сразу. Доставить донесения крайне важно, но сохранить жизни ещё важнее.       — Конечно, мой лорд, — воин склоняет голову. — Северные тракты крайне опасны, тогда мы лучше поедем по юго-западным дорогам, они не такие хоженые, но там куда уверенней. Не беспокойтесь — я возьму тех из нас, кто хорошо знает эти пути…       Гонец говорит, но его владыка, кажется, едва слушает — он словно находится сам не с собой.       Перед взором лорда эльдар на изящную кладку медленно продолжают падать золотые листья. Кружатся, затем касаются усыпанного сверкающей цветенью, нагретого неземным теплом камня…       — Я должен передать Верховному королю что-то ещё? — терпеливо спрашивает эльф, но Келебримбор и вовсе не отвечает, глядя неподвижно на танцующий огонёк свечи перед собой, и гонец просто тихо выходит, прикрыв дверь.       Его повелитель опирается локтями на стол и прижимает ко лбу ладони. Его обжигает.       Не прикасаясь более к Кольцу, владыка Эрегиона продолжает смотреть, как навстречу ему по золотому мосту, сметая хрупкие сияющие листки, прокатывается волна ослепительно-багрового пламени.