Правда и Иллюзии

      ...В пустой и беспризорной темноте, окружившей его, правитель нолдор не может видеть, но может чувствовать, и когда он вновь приходит в себя, то ощущает тепло нагретого камня под рукой и дыхание ветра, вскользь по нагой коже. И ещё что-то — чему не сразу может найти название… Ещё не открыв глаза, он осязает, как скользят по лицу тёплые лучи, и слышит птичий гомон да ласковый, убаюкивающий шум низвергающейся воды вдалеке. Почему-то горло сразу перехватывает судорогой — он не помнит почему, но ещё до того, как узреет явившуюся картину, он точно знает, что это за место: самое дивное и благодатное из всего, что он видел, лучшее из того, что он познал. Ему всё равно, существует ли оно хоть в каком-то из потаенных уголков Арды — или это всего лишь замысел Творца, непознанный и непредвидимый: сейчас он желает только слушать, чувствовать — вбирать всем телом всё то прекрасное, что наполняет мир вокруг него, пока в его сознание снова не ворвались кошмары. Что случилось с ним? Сколько ужасающих видений он познал за последнее время? Последнее из них было самым чудовищным и живым: ор, вой, грохот, неисчислимые трупы на истоптанной траве… Крушение его тщательно продуманной защиты, непрекращающиеся крики о помощи. Город, падающий, поверженный, и он сам — в дыму и огне, захлёбывающийся собственным криком…       Он хочет что-то произнести — сам себе, чтобы убедиться, что и он тоже есть, здесь, взаправду, но когда пытается разлепить губы — у него ничего не выходит: горло охрипло и не желает слушаться. Зато теперь правитель Ост-ин-Эдиля несколько лучше осознаёт себя и наконец понимает, благодаря чему же пробудился от тяжкого забытья.       Его привело в себя прикосновение.       Полумрак неосознанности выбрасывает его — мгновенно, как рыбу выдёргивают на удочке из родной стихии. И оно всё ещё здесь: неторопливо затухает на висках, едва уловимое, но такое сильное…       Память обрушивается на Тьелпэринквара, только не порождёнными воображением кошмарами, но истинными воспоминаниями — так внезапно и безжалостно, что он снова едва не проваливается в темноту: грохот, лязг, багровые вспышки перед глазами и режущая, нестерпимая вонь палёной плоти. Но магия чужого касания уже вернула его в явь — пусть и укрытую волшебной сенью так знакомого ему видения. Ведь он, помнится, уже лежал навзничь на тёплом камне хрупкого моста над глубокой бездной…       Он пробует подняться, на этой эфемерной, созданной только с целью его обмана и уничтожения, золотой арке, пусть нестерпимо болят вывернутые суставы и содранная на запястьях и голенях кожа. Сжав зубы и простонав, опирается ладонью на чуть шероховатую, согретую солнцем кладку, заваливаясь и едва не падая — в пустоту, в которую нельзя упасть. Взгляд поначалу туманится, всё расплывается перед взором владыки Эрегиона.       — Приветствую, Тьелпэ, — голос раздаётся рядом, спокойный, негромкий. — Я немного привёл тебя в чувство. Ты ведь не возражаешь?.. С последней нашей встречи я так и не обнял тебя.       Нолдо медленно прикрывает глаза. Это не имеет смысла. Все его слёзы и так давно выплаканы, и горло сорвано.       Называвшийся ранее посланником Валар тихо отходит на несколько шагов, становится у края и смотрит вниз, в бездонную глубину, в той же чёрной броне, в которой он разрушил его город. Может, это часть насмешки… Но даже если Келебримбор знает, всё равно невозможно смотреть. Почему всё-таки он продолжает носить этот облик? Неужели это — всё ещё важно?..       Ему жарко. Несмотря на милостивую иллюзию ветра, всё равно жарко: от жаровен, рядами стоящих вдоль стен подземелья, чтобы согревать подвал — и заодно раскалять железо. Он не может ничего видеть, здесь, за завесой обмана: ни тусклого света факелов на стенах, ни висящих на них тисков и острых крюков для растягивания связок, ни ножей для срезания кожи… И это даже не странно. Он действительно так долго принимал ложь за истину…       По коже пробегает свежий прохладный воздух — вместо постоянно перемежающихся жара и ледяной воды, которой его приводили в сознание. Скоро он не мог даже смеяться, когда становилось совсем нестерпимо. И всё равно жарко.       Саурон оборачивается, опускаясь на колено возле эльда, — и улыбается.       В этот момент Келебримбор думает, что, возможно, жаль, что орки его не ослепили. Не выжгли тем самым калёным железом глаза. Тогда бы он не видел этой улыбки — такой же, как и всегда, когда Он был рядом: когда слушал увлечённые рассказы мастера об очередной задумке; когда узнал на стене, поражённый, о решении начертать их имена рядом на городских воротах; когда, забавляясь, перебирал длинные чёрные волосы пальцами — и шептал что-то ему в шею, сухо и жарко. Трепетно — но всё равно ненароком укалывая прикосновением.       Впрочем, даже если бы эльда остался без зрения — он всё равно бы видел, он уверен.       — Недурно, Келебримбор, владыка мёртвого края… — провозглашает бывший слуга Моргота, облокотив руку в латной перчатке на колено. — Найти тайник оказалось непросто — ты отлично постарался, чтобы скрыть его. Но всё завершилось успехом. Даже Башню твою не пришлось ровнять с землёй… — задумчиво заявляет Он — и глаза вспыхивают, а края губ приподнимаются в едва заметной усмешке победителя. — Оказывается, Единое весьма хорошо чувствует и связывает остальные Кольца — немалая удача.       Его взгляд опускается куда-то — и только теперь Келебримбор замечает на своём пальце тяжёлый, багровый блеск красного самоцвета, что вновь привёл его сюда, в эту несуществующую, сокровенную землю. Он сам так неуместен здесь — в этой наполненной яркими, ликующими красками картине художника: тем прекрасней, чем страшнее сокрытая за замыслом жестокость создателя, — и тем ужаснее будет его возвращение; и она, как и эти бесценные воспоминания о ней, всё больше становится изуродованной и осквернённой... Мастер эльдар закрывает глаза, но иллюзия всё равно остаётся с ним, переливами воды и птичьими трелями — и смехом Врага, заметившего, что тот делает. Остаётся, обещая пытку изощрённей уже случившейся, как бы ни горела разорванная кожа, ни резали надорванные жилы при каждом движении.       — Видишь? — продолжает Саурон. — Ничего не изменилось бы — даже если бы ты и сказал. Хотя для тебя, пожалуй, многое… — Он — вскользь, бесстрастно — оглядывает изувеченное тело: ободранные лоскуты кожи на руках, глубокие рваные раны от кнута — орки, не получив сразу желаемого, просто пустились сводить злобу; распустившиеся ожоги на груди… Это так невообразимо тут, посреди сияющей синевы и золота… Майя быстро ловит пальцами падающий на кладку рядом с истерзанной рукой сверкающий лист, не успевший её коснуться. — Я уже подумал было отозвать своих слуг — но затем решил, что не нужно. Девять найдены, но есть же ещё Семь — и Три. Ты создал их — без меня. Ты правда думал, что сможешь воплотить силу, превосходящую меня?! Думал, что я не узнаю об этом? — Враг посмеялся, покрутив в пальцах листок — и роняя его в пропасть.       — Зачем? — тихо вопрошает Келебримбор, охрипшим, содранным горлом — но он, оказывается, всё-таки может говорить. Или это — снова — Его магия помогла?       Саурон быстро взглянул на него, безошибочно догадавшись, что тот имеет в виду. Он всегда был слишком проницателен. — Это? — переспрашивает Майя, кивая на простирающийся вокруг благодатный край, и чуть пожимает плечами, будто действительно удивлён: — Я думал, тебе нравилось здесь.       Эльда полагал, что слёз не осталось, но чувствует, как по скуле медленно сползает тёплая полоска. Всё, что сейчас расстилается вокруг них, оставалось для него драгоценным сокровищем памяти: исполненным гордости за них, олицетворением надежды на чудо, явленному ему, будто бы случайно. Там он впервые узрел силу этого чуда — которое сам смог воплотить, там он мог верить в то, что дорогой для него земле не суждено просто истаять и исчезнуть во тьме лет — но исполниться древней благодати. Там он радостно смеялся — вместе с тем, кто был к этому причастен. Там до сей поры звучала Его песнь. И она продолжила бы звучать — даже если бы Он не вернулся. Даже если бы Он никогда не вернулся. Пусть бы Он никогда не вернулся… И повелитель эльдар хранил это, бережно, как лучшее из того, чем когда-либо владел, — а теперь оно безвозвратно обезображено и отравлено, и мелодия струящихся вод стала для него горьким, жалящим ядом…       Искалеченная рука сжимается в кулак — но он не успевает: Майя вдруг бросается вперёд, хватая его кисти, опрокидывая его и вжимая в иллюзорный камень, но он не мягче, чем обхватившее руки эльфа железо брони — той самой, в которой Он убил его народ. Металл кованой перчатки цепляет ободранную кожу, вонзается в свежие раны, и Келебримбор кричит, оглушая пение каскадов и лесной гомон, которому нет никакого дела — ни до страданий повелителя Эрегиона, ни целого мира.       — Я знаю, как тебе больно! — кричит Айну ему в лицо. Края железа впиваются в обнажённую плоть, и если нолдо сейчас попытается вывернуться — его кожа лентами останется у Врага на руках. Но даже если не двигаться — металл продавливает свежие раны. Эльда хрипло стонет, на лбу выступает пот. Саурон хватает его за челюсть, поворачивая голову — туда, где сияют, как хрустальная россыпь, под ярким светом гордые вершины: — Так оглянись! Посмотри же, ради чего это всё!!       Тьелпэринквар вздрагивает, безотчётно желая вырваться. Не выходит, и он просто замирает, чувствуя, как когти перчатки впиваются в кожу. Ветер, обдувающий раздетое тело, становится холодней.       — Это ложь, — тихо выдавливает лорд эльдар. — И всегда было ложью… Ты… хочешь вовсе не этого. И мне не нужны… твои иллюзии, — его кисть разрывается горящей мукой, и восхитительный пейзаж перед взором грозит подёрнуться мутным туманом.       — Действительно так?! — удивляется Саурон — но хватка ослабевает, становясь только внимательным, предупреждающим объятием железа. Затем Он ухмыляется: — Потому ли эти, как ты выразился — иллюзии, — ты так не хотел покидать? Настолько, что мне пришлось тебя ударить, чтобы вытащить из них! Вспомни, как ты желал этого! Сколько раз ты хотел быть обманутым, Келебримбор?!       У владыки Эрегиона нет сил спорить, и он просто прикрывает глаза, и прекрасная, искристая даль затягивается мглистой дымкой. Враг отпускает его, поднимаясь:       — И раз так, — Он огляделся вокруг — а затем снова склонился над нолдо. Тихая, ясная улыбка — отражение сияния фантомной благодати вокруг — снова заиграла на губах. — Я знаю, как ты любишь это. Как ты хотел этого. Я могу даже сохранить это для тебя… — продолжает Саурон, мягко, по-прежнему улыбаясь — но глаза у Него сверкают, затаенным, мерцающе-беспросветным, блеском: — Навряд ли кто-либо мог быть удостоен подобного — но для тебя, Тьелпэ, я бы сделал исключение… — металлические когти хватают правителя за шею, приподнимая и притягивая ближе. Эти руки уже держали его, так же, на этом узком, сверкающем зо́лотом мосту над необъятной пустотой — и не отпустили бы, даже если бы небо опрокинулось им на головы. Только теперь они впиваются ему в горло, оставляя вместо ласки содранные железом ссадины. Голос становится низким, вкрадчивым — почти шёпотом: — Я сохраню это для тебя — а потом ты расскажешь мне, где находятся Семь и Три, mellon. Как ты смотришь на это?       Может быть, теперь-то эльда содрогнулся — когда осознания коснулся ужас и его замутило: казалось бы, разрушить и втоптать в грязь больше его заветную ценность уже нельзя — но знает ли он пределы, за которыми отвратительный, порочный яд просочит всё, проникнув в каждую трещинку в его костях, в последнюю нить дорогих ему воспоминаний, — всё, что он любил? И как это может быть? Он жил во лжи — долгое время, и пусть окружающая его удивительная, одетая неземным сиянием земля — также ложь, но истязания здесь, под сенью золотого света, когда знакомая ему песнь ещё не отзвучала, способны обрушить в нём что-то не менее важное, чем то, что рухнуло вместе с Ост-ин-Эдилем. Он не может вообразить подобное, и только смотрит на Врага — взглядом, неспособным поверить, в котором не смогли укрыться вся его ярость, боль и ужас.       Ещё один хрупкий золотисто мерцающий листок падает сверху, почти касаясь щеки, и Саурон смеётся, глядя на эльфа.       — Прекрати, Тьелпэ. Клянусь — я так хочу это сделать, когда ты так смотришь на меня… Как же ты хорош! Ты даже представить себе не можешь. Прекраснее ты был только на коленях в собственной Башне! Но я не могу оставить тебя здесь. Я должен тебе кое-что показать.       Он разжимает пальцы на горле эльда, и тот падает вперёд, опираясь на изувеченную руку, на мягко нагретый камень, и всё плывёт перед глазами. Майя отходит, ненадолго, а когда возвращается — в руках Его грубый, широкий железный круг, похожий на ошейник, с длинной цепью, и оковы, тоже соединённые тяжёлыми звеньями.       — Ты не любишь правду, внук Феанора. Но вот мне она нужна, — Он кладёт руку на плечо Келебримбора и чуть толкает назад, запрокидывая тому голову. Солнечные блики танцуют под веками у правителя Ост-ин-Эдиля, яркие, яркие, золотые. Он знает, что над ним гладь призрачного неба, но не видит его. Умайя отбрасывает тяжёлые, спутанные чёрные волосы с его плеч. Оглядев эльда, хмыкает:       — Я вижу, орки хорошо постарались. Но, видимо, недостаточно.       Ошейник толстый и тяжёлый, с саднящими краями, давящий на ключицы. Такие обычно используют для волков. Лучи — весёлые, чистые, ликующие, пробиваются сквозь листья над головой и всё пляшут перед закрытыми глазами, будто бы приглашают с собой, пока он слышит, как с громким щелчком застёгивается стальное кольцо и позвякивает цепь. Когда оковы обхватывают кисти и железо ложится на освежеванное мясо, он старается не стонать — но вздрагивает от вспыхивающей боли. Только когда цепь начала обматывать руки, врезаясь в раны, дёрнулся прочь, не думая о том, что делает, — отчего металл только сильнее стянул ободранные предплечья, затягиваясь глубже, срывая с губ вскрик. Майя придержал звенья, не позволив ему отшатнуться. Закрепив последнее, бросил на Келебримбора быстрый взгляд.       — Ты можешь идти. Что ж, это хорошо.       Он покрепче наматывает толстую цепь ошейника на своё запястье и одновременно срывает с пальца нолдо Кольцо, удерживающее того в незримом мире видений. И, тут же — рывком поднимает его на ноги, вровень с собой. Вокруг быстро темнеет, блеск сияющего миража навсегда тускнеет перед глазами повелителя Эрегиона, и его тут же накрывает, оглушая, глухой мрак подземелья его Дома — тяжёлый, угрюмый блеск факелов не может спугнуть темноту, и запах гари снова яростно ударяет в нос. Он стоит, удерживаемый сталью за шею, и рука в чёрных латах, что уничтожила многовековое дело владыки эльдар, притягивает его, ближе, уничтожая и расстояние между ним и Врагом.       — Те, кто утверждают, что не боятся боли и смерти, — тихо произносит Саурон ему в лицо. Глаза Его мерцают — точно как и жаровни у стен, и длинные, жадные языки тянутся к чёрному железу, облизывая его, — понятия не имеют, о чём говорят.       А затем Он потащил правителя нолдор к выходу. И дальше — по знакомым, таким знакомым коридорам… Келебримбор помнил ночи, проведенные за чертежами Дома Мирдайн. Какого воодушевления он был преисполнен, сколько сил он отдал, чтобы создать его — сосредоточение таланта и искусства, каким обладали поколения эльдар, и которые он стремился сохранить и приумножить.       Он многое успел. Отрада есть хотя бы в этом.       Лестница казалась бесконечной, когда волочивший его Враг наконец дёрнул за цепь, вытолкнув эльда на балкон.       Стоять оказалось невозможно — до того хотя бы привязь относительно держала и тащила его по ступеням, словно насмехаясь, но давая опору. Келебримор безвольно упал на колени, но всё равно городская площадь за разбитым снарядами парапетом была открыта как на ладони. Он так хорошо знает это место. Это тут они стояли — когда нолдо впервые спросил посланника Валар про удивительный итильдин. А Майя недоверчиво наблюдал, как тот суетится, не зная, что его друг замыслил. И глаза у эльда горели, предвкушая, ярче клонящегося к закату Анора…       В тот день он предложил, чтобы “mellon” стал паролем морийских врат.       Когда Тьелпэринквар задумывал этот балкон самой большой мастерской Башни, он размышлял о том, как будет тёплыми вечерами отдыхать тут после работы — и смотреть на чудесный, утопающий в зелени и заходящем солнце город. Долгое время так оно и было.       — ...Я знаю, что повелитель Эрегиона готов к собственным мукам, — стоя рядом, Саурон оглядел распростёртую перед ними площадь — и прищурился. Светило уже склонялось к западу, ясные лучи — как и много, много раз до этого — пронизывали воздух и ложились длинными, косыми столбами, брызгая расплавленным золотом на остатки зданий, на узорчатый камень балкончика под их ногами — и на белые плиты главной площади города.       — А как насчёт мук Ост-ин-Эдиля?