Приди и возьми

      Он не помнит, когда последний раз тут был такой сильный ветер. Воет обезумевшей с тоски дикой собакой, не находя конуры, ласки и пристанища. Рвёт, треплет торчащие, изувеченные во время осады ветки тополей, гнёт обломанные стволы остролиста. Правитель уничтоженного города видит руины и разруху, ощетинившиеся обломками дома, поваленные, как гигантские подрубленные деревья, изящные башни, искалеченные стволы… И сверкающие красным в острых лучах осколки стёкол на улицах — так похоже на пролитую кровь. Отсюда видно так много… Отсюда видно так хорошо — всё, что доселе приходило в упорных, таких живых кошмарах…       — Ты сказал, что не хотел видеть меня на коленях, — совсем тихо произнёс Келебримбор, едва шевеля губами.       Майя ответил спустя минуту, глядя на лежащую среди руин площадь.       — Мы все ошибаемся. Разве не так? К тому же, Тьелпэ, напомнить тебе? — ты первый на них опустился.       …Чтобы весь Ост-ин-Эдиль был как на ладони: полностью разрушенный, в своей лучистой стеклянной крови, в саже и чёрном дыму. Смертельно израненный город, растоптанный цветок, которому уже не подняться.       На расколотые глубокими трещинами и провалами улицы медленно опускаются клубы мутной пыли — словно город ещё дышит. Отсюда видно так много. То, что раньше было для его правителя отрадой, — стало теперь жестоким глумлением.       Но куда хуже разбитых улиц и разваленных домов — то, что происходило внизу.       В середине площади находилась небольшая, стеснённая орками в кучу под их крики и ругательства толпа. Время от времени слуги тьмы подтаскивали и вталкивали в строй новых несчастных, подгоняя их плетью, — видимо, отыскивали тех, кто пытался скрываться в подвалах и зданиях. В основном там оказались мирные жители, но воинов, сражавшихся вместе с ним на городской стене, Келебримбор тоже узнал.       Он увидел Братство и друзей. Увидел тех, с кем проводил вечера, вспоминая минувшее и советуясь о грядущем; тех, с кем вместе смеялся, распробуя вино нового урожая; тех, кого приветствовал каждый день в торговых палатках на шумных улицах. Кажется, даже тех, с кем порой случайно сталкивался, проходя по залитым ранним светом мостам над сонными каналами… И тех, с кем проводил дни бок-о-бок в трудах, творя неповторимые, прекрасные вещи, и искусность которых известна далеко за пределами Эрегиона…       Не всем посчастливилось погибнуть при взятии Дома.       Келебримбор увидел Эрениля.       Что-то — твёрдое, холодное, глухое — засело внутри, становясь всё прочней и ощутимей. Оно начинает шевелиться, грозя провернуться и сломать грудь.       Крепче стиснув одной рукой прикреплённую к ошейнику цепь и удерживая эльда, Саурон поднял вторую.       Орочий визг и вопли мгновенно стихли. Остался только тихий плач. Иногда слышны были редкие крики и удары кнутов, которыми его прислужники пытались угомонить пленных. Но на площади оказались не только орки и эльфы.       Скромное скопление народу широким, почти правильным кольцом окружали серые лохматые тела — на белом камне разлеглись огромные волки, ростом почти с коня. Не сводящие с толпы внимательных глаз и поводя чуткими ушами, порой чудовищные звери зевали, от лени ли или для острастки, показывая клыки в половину локтя. На орков и жителей города они, казалось, почти не обращали внимания, но заметив своего господина, твари разом подобрали лапы и уселись, молча подняв острые морды вверх. Только заслышав звуки из толпы, бестии дёргали порой острым ухом, да в глубине жёлтых глаз вспыхивал тёмный огонь.       Конечно. Никто не собирался тратить стрелы на пленников. Даже если потом их можно извлечь — это ненужные траты времени, оружия и яда.       Да и зверей надо чем-то кормить.       — Как ты наверняка уже догадался, Тьелпэ, — начал Майя, снова обводя взглядом эльфов, орков и волков внизу, — это — потомство Тол-ин-Гаурхота. Хочешь, — пальцы чуть крепче сжимаются на цепи, и бряцает железо, — я расскажу тебе о нём?       Келебримбор продолжает смотреть на них: на свой народ, окружённый кольцом рычащих зверей и тёмных прислужников, на Братство, на Эрениля. С каждым шевелением руки Врага металл звенит, чуть отдаваясь в толстом кольце на его горле.       — Все они, — Саурон кивает на волков, и звери поднимают уши, вслушиваясь, вываливая огромные языки из розовых пастей, — наследники и потомки Драуглуина — отца волколаков. Он умер у моих ног от зубов этого проклятого пса, но в их жилах течёт его кровь — свирепая и всегда терзаемая голодом. Её невозможно насытить, и пока луна совершает круг по водам Эккайа, тела их жертв будут обагрять землю, и никогда им не будет достаточно крови… О, Тол-ин-Гаурхот... Сколько же было погребено под завалами в день его падения... Орки, волки, вампиры. И даже Тхури, — голос его на мгновение прервался, и ровные черты лица покривились. — Моя Тхурингветиль, моя правая рука… Которую вы прозвали Сокрытой в Тени, Лунным Ужасом и Кровопийцей. Когда пришла Лютиэнь со своим псом, она была на стене и оттуда следила за моим поединком с Хуаном, — ветер немного спал, и чуть треплет светлые волосы, взметая лёгкие пряди с литого металла доспеха. — Когда эльфийка вынудила меня отдать остров в обмен на жизнь тела, и я, с разорванной глоткой, поднимался в воздух из своей пролитой на мосту крови, я увидел, как на глазах начали крошиться и оседать стены моей твердыни. Тхури тогда тоже обратилась летучей мышью и попыталась взлететь вслед за мной, но в этот момент от крепости откололся камень, ударил её — и защемил ей крыло между стеной и огромным валуном… — цепь неприятно заскребла по металлу перчаток, когда Саурон пропустил ещё несколько толстых звеньев между пальцами. — Железные когти на её крыльях рассекали плоть, точно серп — траву, но тут могли только скрести стены, и она оказалась в ловушке… — Он поднял голову и замолчал, наблюдая за зрелищем у подножия башни: как орки, радостно скалясь и бранясь, не дают никому выйти за пределы сотворённого круга, пуская в ход кнуты, — в воздухе то и дело раздавались громкие хлещущие хлопки; как волки, не покидая своей стражи, провожают глазами взмахи плетей и следующие за ними резкие звуки удара и вскрики. — У Тхурингветиль хватило бы сил уложить десятки воинов, — голос Майя становится тише и — как-то неопределённо — темнее. Никто не знает, что происходило в омуте мрака — тайного и глубокого, обитавшего некогда в стенах древней обители, — благородный Финрод погиб, в темнице некогда его же замка, захваченного злом, лишь немного не дождавшись спасения из подземелья Острова Оборотней. — Она пила мою кровь. Иногда я позволял ей… — Саурон сощурился — и усмехнулся, едва заметно, может, и вовсе показалось. — Нечасто. Раны от её клыков были так глубоки, что их приходилось исцелять. Кроме того, нужно было всегда следить, чтобы она не добралась до горла… — Он опирается на парапет балкона, воскрешая воспоминания: обволакивающая темнота, и в ней — неумолкающий, веками неупокоенный голод в глазах вампирши — и горящая алой нитью, пляшущая тенями Искажения в них мольба. К прикосновению длинных, тонких, непресекаемо-острых — такие часто носит в складках платья королева — кинжалов невозможно привыкнуть, и он едва ощутимо вздрагивает, каждый раз, когда они вонзаются в плечи, грудь, спину… Раны он исцелит, потом, а сейчас между ними его чёрная кровь, насмешливо опрокинутое зеркало искажённого небосвода: яркие всполохи тёмных звёзд на белой коже, они обжигают Тхурингветиль, но её жажда выше боли, и клыки снова режут тело её господина — пока кричащая, неутихающая тоска в подёрнутых мутью зрачках не обращается багровеющей эйфорией; пока снова и снова приходящая, острорежущая боль его не отступает куда-то в мягкую, окутывающую тень, и у него не начинает слегка кружиться голова, и сквозь одурманивающую, смыкающуюся тёплой глубью дымку он чувствует лёгкую, дразнящую щекотку на ключице — и дальше, по шее. И его быстрая, молниеносная хватка на тонком, таком хрупком, почти светящемся во мраке, горле — расстаться с фаной пока не входит в его планы… — Если бы я знал, что будет после, — медленно произносит Саурон, глядя куда-то в резной камень парапета, — то позволял бы ей чаще. Но в тот раз провиденье не посетило меня… Позволил и тогда, в ночь перед приходом Лютиэнь, — продолжает Умайя, голос Его ровный и бесстрастный, пока Он рассказывает, как забавлялся, когда кормил свою подданную — литерально — собственным телом. Может быть, под разрывающие душу крики из подвалов темницы, пока огромный волк терзал пленных. Может быть, это доставляло им особую, преломленную радость…       Айну отступил, подойдя к стоящему на коленях пленнику. С маленького балкончика над площадью, где готовится жестокое и отвратительное действо, некуда бежать, но он не выпускает цепь из рук, и шаги его откликаются тихим, предупредительным будто, звоном.       — Если бы ты видел, — говорит Саурон, на мгновение опуская взгляд на лицо эльда в полосах ссадин, на растрескавшиеся губы, — сколько крови осталось там, на камнях моста Тол-ин-Гаурхота — из моего растерзанного горла, ты бы удивился, почему я сам не остался в ней лежать, как мне и обещала Лютиэнь. Мне не хватило бы сил заставить даже камень подняться в воздух, не говоря уж о том, чтобы сдвинуть здоровенную глыбу, — продолжает Он, негромко. — Я, наверное, был единственным, кто видел — когда стены начали дрожать и падать, и все бросились в разные стороны, куда глаза глядят, — как Тхури пыталась высвободиться, рвала крылья, хлопая единственным уцелевшим — будто огромная бабочка, которую шутки ради человеческий ребёнок придавил булыжником... И как потом на неё, оседая медленно — точно чтобы она успела понять, что происходит, — рухнула одна из северных башен, погребая под завалом обломков... Я не видел её тела, — задумчиво произнёс Майя. — Как и многих других. Но я почуял её смерть — пыль, которая взметнулась над руинами. И кровь. Много крови под камнями крепости — запах её тотчас взвился в небо, и я пил его уже в воздухе, над моей павшей цитаделью… — Саурон чуть прикрыл глаза, ноздри дрогнули, будто вызванные в вечной памяти Айну образы вернули ему этот запах.       Он опустился рядом с эльда на пол, оказавшись вровень с ним. Когти чёрной перчатки цепляют ошейник, пробираясь между толстым железом и кожей. Майя сжимает пальцы, притягивая нолдо ближе к себе. Острые стыки холодного металла, прижатые к горлу, царапают шею.       — У меня не было возможности спасти свой народ, Тьелпэ, — говорит Он, негромко. Ветер продолжает играть с волосами, и лёгкие пряди порой мягко задевают лицо Келебримбора, пока под широким ошейником, невидимые, расползаются новые ссадины. — Но я назвался Владыкой Даров — и сейчас предлагаю тебе свой. Если ты скажешь мне, где находятся Кольца, — я прикажу никого не трогать и отпущу всех. Я спрошу тебя один раз. Но ты всегда можешь прекратить.       Повелитель поверженного Ост-ин-Эдиля не смотрит на Врага — только вниз. Встречается взглядом с Эренилем. Если бы он мог что-то сказать, если бы тот мог что-то услышать…       Его друг поднял голову. Забавляющийся ветерок бросает в покрытое синяками и запекшейся кровью лицо растрепавшиеся волосы. Но взгляд одного из лучших мастеров Братства оставался ясным и чистым. Келебримбор прочитал по движениям губ одно лишь короткое слово.       Нет.       Что-то — то самое холодное и глубокое — режет, медленно опускаясь вниз посередине груди. Но никто не трогал Тьелпэринквара, никто не дотрагивался до него остриём. Саурон придерживает его за железо ошейника, не прикасаясь к телу.       Тишина ужасна: когда стихла толпа, и орки заткнули глотки и прекратили щёлкать хлыстами — она так тяжела, и давит, так что трудно даже продолжать держать высоко голову. Смертельно хочется просто закрыть глаза и уронить её, позволив руке Врага удерживать себя за одно сомкнутое вокруг горла кольцо холодного металла.       Спустя короткое тяжкое мгновение Майя отпускает его, ничего не сказав. Только чуть хмыкает, дёрнув краешком рта, поднимаясь и снова подходя к ограждению балкона.       Догадавшись, что что-то переменилось и чуя предстоящее, волки в кругу навострили уши, не сводя с хозяина пытких жёлтых глаз.       Саурон оглянулся на Келебримбора, спрашивая — взглядом, как и обещал, не произнося ни слова. И, выждав повисшее над каменным балконом отпущенное им мгновение, снова повернулся к скоплению на площади.       Короткий приказ на рвано, гортанно звучащем наречии. Потом он усмехнулся — и добавил несколько слов. Возможно, команду не вгрызаться сразу в горло.       Серые тени сорвались с места, врезаясь в небольшую толпу, сразу разбив её целостность, расшвыривая в стороны, сбивая даже сторожащих орков с ног. Хищники не целились в шею — старались перехватить огромными челюстями живот или грудь, вбить клыки, вырвать, выпотрошить, иногда — хватали за конечности, валили жертв на плиты, разом отрывая ноги и руки мощными челюстями, раздрабливая кости. Длины и силы зубов хватало, чтобы вырывать куски плоти вместе с внутренностями. Глухая, давящая тишина раскололась, мгновенно наполненная — не воплями, но дребезжащим, оглущающим воем… Тех, кто успевал отбежать, не угодив сразу на волчьи зубы, орки догоняли, швыряя обратно зверям, — или просто рубили на куски, стараясь попадать кривыми, неровно заточенными зазубренными серпами в живот: Келебримбор видел, как край клинка выдернул кишки из тела, пока пленник продолжил бежать, округляя глаза, останавливая крик — и только потом упав на землю, хватая ртом воздух…       К несчастью, площадь выложена камнем. Белым камнем с розовыми, перламутровыми, лазурными вкраплениями, его добывали и привозили со склонов Мглистых гор — ценный материал, который Келебримбор решил использовать именно для плаца под Башней, он ещё договаривался об этом с гномами, которые уже обнаружили залежи и открыли каменоломню. И почти вся площадь уцелела от осады. Поэтому и кровь не уходит в землю — но мгновенно заливает белые плиты, мешаясь с грязью разорванных внутренностей и орочьих сапог, так хорошо видна ни них... Вместо светлого, разноцветьем переливающегося камня за несколько минут площадь оказалась покрыта неопределимым месивом — багряным, алым, серо-бурым, постоянно орошающимся новой кровью, на котором падают, оскальзываясь, жители погибшего города, терзаемые настигающими их волками. У зверей разъезжаются лапы на гладких, мокрых плитах, и они, стремясь достать беглецов, хватают их, как попало, наступая, раздирая тела тупыми когтями, когда те вырываются, пока зубы не сомкнутся на глотке или животе.       Келебримбор бросился вперёд, крича. Он сделал это, себя не помня. Не зная, что творит. Круг ошейника тут же передавил горло. Ему больше нечего было делать — и он просто кричал. Кажется, он не кричал так, когда сдираемая кожа сходила с запястий лоскутами, будто бы на мясницком столе, обнажая мясо и жилы. Когда алое железо раз за разом находило на его теле нецелованные места и, шипя, прижималось к ним, с радостью — и там, где только что отпечаталось. Но так он хотя бы слышал только свои крики — не их, своих друзей и соратников, раздираемых зверями на части, не чавканье, похожее на звук провала в трясину, когда серп поднимается и опускается снова, вонзаясь, липко выволакивая внутренности.       Его мотнуло — от рывка за шею. Эльда не двинулся с места, устремившись вперёд, к краю разбитого балкона. Резко, сердито звякнув, цепь рванула куда сильнее, предусмотрительно намотанная на руку Врага, оттаскивая его назад и запрокидывая голову. Ошейник вреза́лся, стирая на ключицах кожу, тянул, перекрывая кровоток и воздух, пока крик не перешёл в надсадный хрип и запертый, застревающий в груди кашель. Келебримбор боролся, ощущая, как текут по лицу слёзы, давясь ими и горящим воздухом. Он не хотел — бестолково хвататься за шею, но руки цеплялись за удушающее железо сами, и эльда чувствовал, как пальцы бессильно срываются с вдавившегося в горло металла, до синих полос.       — Я ведь сказал, Тьелпэ, — ты можешь их спасти. И ты всё ещё можешь… — намотав и стянув звенья так, что Келебримбор чувствует, как перчатка царапает затылок. Он кричал, желая прекратить слышать, но он больше не может кричать, и даже сквозь рычание бестий и обезумевшие вопли, вой и плач, колотящие в темя, он слышит этот голос — близко, негромкий и шершавый, и не может прекратить слышать его, голос проходит по раненой спине тёплым бархатом, куда заползла ядовитая змея. Вот-вот — и ткань раскроется, открывая шипение и готовый вонзить ядовитые иглы смертельный бросок. — Ну же!       Не отпуская цепи, Майя цепляет полосу стали спереди на горле нолдо, дёрнув её и заставив того чуть наклонить голову — чтобы видеть лучше.       Волк на площади догнал в длинном прыжке и повалил на землю мужчину — вроде бы Келебримбор видел его несколько раз, улыбчивого и жизнерадостного торговца горшками и поделками из глины. Могучий зверь придавил лапами грудь убегающего, пока тот, крича, выворачивался, стремясь отползти… Огромные челюсти сомкнулись на плече, и, мотая головой, волк рванул, прижимая к голове уши, крутя шеей, ломая и наконец выворачивая из сустава и полностью отрывая руку. Отшвырнув её и наступив на извивающееся тело, вцепился зубами в бедро наразрыв кричащего пленника. Рядом с ними орк подтащил за волосы упирающуюся женщину и швырнул к лапам второй бестии. Зверь тут же молча вцепился — только в голову. Она билась — челюсти сорвались, освежевав лицо до неузнаваемой, неопределяемой красной маски. Хищник атаковал снова.       Саурон крикнул что-то — эльда не понял. Ему казалось — он уже оглушён: криками, кровью, зрелищем вывернутых наружу кишок и торчащих костей. Да если бы и мог понимать — всё равно ничего не разобрал бы в этом безумии.       Прямо перед ними к краю площади неспешно подошёл большой тёмно-серый, гривастый волк — неся в зубах тело эльфа. Блеснул яркими, золотыми глазами, задрав морду вверх, и в звериной пасти Тьелпэринквар узнал Эрениля.       Рука, удерживающая цепь ошейника, приотпустила её, оставив намотанной на кисть, — чтобы пальцы в кованом железе сжались в кулак у лорда эльдар на затылке, обдирая когтями, и, пока он не успел опомниться, — вторая, облачённая в металл, обхватила его поперёк груди, сжав плечо. Какой-то странный, мгновенный жар объял его — но проникая в местах прикосновения сквозным, утробным холодом.       Чудовище бросило Эрениля к своим лапам. Орки тут же кинулись, удерживая пленника за руки и ноги.       У Келебримбора резко, остро заныло в висках — из-за стиснутых челюстей.       Зверь опустил гигантскую морду, мгновение выждал, будто обнюхивая эльфа и выбирая место получше, — а затем огромные клыки вошли в грудь справа. Наступил лапой и резко дёрнул головой, выламывая рёбра, вырывая кусок плоти вместе с ними. Тело в руках мордорских слуг дёрнулось, пусть его и крепко держали, — и обмякло. Волк вышвырнул часть бывшего ещё только что полным изящества и красоты тела — и сомкнул зубы снова, рядом. На губы Эрениля выплеснулась кровь — он дышит.       Майя снова что-то выкрикнул, хищник постепенно рвёт и ломает грудную клетку с одной стороны, не трогая другой, не позволяя умереть тут же.       Тьелпэринквар не может, конечно, слышать хруста рёбер. Он только видит — прекрасно-белое, точно снег, лицо, и снег этот перемешан с грязью и кровью из растерзанного волчьей пастью лёгкого, и такая же река медленно ползёт, растекаясь, под телом, под звериными лапами…       Он вырывался — неважно зачем, неважно куда, не зная, кричит ли он сам, рычит или плачет, не помня ни о терзающей его слабости, ни о врезавшейся в горло, забирающей дыхание, стали, — пока тёмные пятна не обволокли зрение, по какой-то странной прихоти рока не лишая его стоящей перед глазами картины. С запозданием, жгучей волной приходит боль на содранных кистях под сковавшим железом — но руки, обхватившие его, держат крепче цепей, душат ошейником, прижав спиной к чёрному холодному нагруднику. Почему-то именно эта прохлада не даёт уплыть и поверить хоть краем осознания в невероятность происходящего — пусть оно и невообразимо, в его иллюзорность, подобно тем же прекрасным видениям о тенистых тропах, журчащих водопадах и медленно опадающих золотых листьях на изящном мосту — только их оборотная сторона… Но сталь прижимается к спине, задевая — и успокаивая раны, намеренно стискивает, легонько оцарапывая, плечо — и возможность обмана рассыпается под таким простым ощущением. И его силы тоже рассыпаются — пускай он и бьётся, так, что кости чуть ли не трещат — и треснули бы, но им не позволяет мёртвая, душу и тело обездвижившая хватка. Остаётся только страшная, источившая нутро слабость и вгрызающаяся в заново изодранные запястья боль под оковами, щедро облитыми, как петли маслом, свежей кровью. Он бы согласился — остаться в Его плену, в ловушке фантомов до конца дней истлевающей Арды, лишь бы всё это правда оказалось только мастерскими иллюзиями.       Серая морда, перепачканная в крови, смыкает обагрённые клыки с другой стороны неподвижного тела, скалится, выпуская из пасти розовую пену, — и выдирает из груди Эрениля ещё один неразличимый на вид шмат.       — Это правда, Тьелпэ, — шепчет Саурон у него над ухом.       И Келебримбор закрывает глаза.       И больше не открывает их. Ни после первого удара, ни после второго. Когда тяжёлая кованая перчатка с размаху врезалась в скулу, взорвав болью висок, почти оглушая его. И снова — разбивая, рассекая бровь, обдирая кожу.       “Ты можешь это остановить!”       Не открывал — когда тёплая кровь начала лить по лбу, слипая ресницы, по разбитым губам. Когда когти брони срывались, скользя, грозя случайно выдрать глаза, — не открывал.       Саурон впервые показал злобу, почувствовав, что цель ускользает. Звук более всего подобен на шипение. Под сомкнутыми веками, тяжёлыми от вязкой крови, нельзя видеть его лица — но так зашипело бы раскалённое железо, попав в холодную воду. Отпустил цепь, отойдя немного для размаха, отвёл руку и ударил — краем сжатой в кулак руки. Железный выступающий коготь на костяшке перчатки проехал, рассекая эльфу щёку — глубоко, оставляя рваный след, похожий на рану тупым гвоздём.       Не открывал. Боялся, что не сможет сжимать больше челюсти до боли — и тогда что-то скажет. Забыв обо всём. Забыв, зачем это. О решении дать шанс Средиземью, о Гиль-Галаде. О себе. И потому не открывал.       Его рванули за ошейник, и яростное шипение в лицо: “Смотри! Смотри же!!” И снова удар — на этот раз уже четыре острых выступа стали, накрывающего тыл кисти, вонзаются, скользят вниз, обдирают, поверх уже нанесённого пореза. “Ты, желавший спасти всё Средиземье — и не уберёгший даже малую часть его, свой собственный край!! — теперь наотмашь, когти доспеха проезжают по свежим ранам — и вспыхивает так, что ноют зубы. И поэтому — смотри на него! Смотри!!” — он не знает, не может видеть, когда и откуда прилетит следующий удар, углубляя и раздирая полученные увечья.       Всё равно не открывал.       Пока внизу не наступила тишина.       Келебримбор, повелитель только что уничтоженного, растерзанного Ост-ин-Эдиля, наконец не слышит ничего — кроме собственного дыхания. Он разлепляет веки — тяжёлые, залитые кровью, их получается открыть не сразу, и мир вокруг — мутный, заплывший багровой поволокой. Позже сквозь мокрые ресницы проступают силуэты более чёткие, и иные цвета, кроме алого, наполняют взор.       По площади, лишь недавно сверкающей белым камнем, старательно добытом в Мглистых горах, будто неприкаянно, бродят волки, встряхивая головами, фыркая и облизывая кровавую пену на мордах, — среди оторванных конечностей и тел, утонувших в буро-багровом месиве, застывших в последнем мгновении ужасающей смерти, с раскинутыми руками и вытаращенными глазами. Много где вообще не угадать, кем был несчастный лишь полчаса назад: мужчина или женщина, взрослый или ребёнок, — увечья не дают разобрать.       Даже стоя на коленях, повелитель нолдор пошатывается, склоняясь вперёд. Оковы на руках тянут вниз, и боль в освежеванных запястьях возжигается снова, но Келебримбору всё равно. Он силится произнести — хотя бы одними губами, лишённый голоса — последнюю песнь павшим, прося Валар позаботиться о душах тех, о ком он не смог, даровав им лёгкий путь к Чертогам за морем.       Самым удивительным было, что Враг не стал вздёргивать его сразу. Подождал, пока эльф сможет поднять голову — и только тогда рывком за ошейник поставил на ноги. Кровь стекала по лбу, горячая, заливала глаза, попадала в рот. Встать было трудно. Лишённые кожи руки и щиколотки отзывались мучительным, пылающим страданием на каждую попытку двинуться и перенести тело. Келебримбор застонал, не выдержав.       Крепко удерживая железное кольцо на горле эльда, Саурон прижал его лбом к груди, невзирая на липкую кровь — будто её вовсе не было. Но навряд ли без этого нолдо смог бы стоять. Если Майя и был разъярён его молчанием, то не подал виду. Или же просто надеялся на грядущий успех. Удержаться на ногах практически невозможно, и эльф хватается, за что угодно, лишь бы не рухнуть, сломав о проклятый ошейник шею. Под его искалеченными руками — литая поверхность глухого доспеха, и он цепляется за неё, отчаянно, будто повисший над бездонной пропастью за острый, ранящий камень... Снова поднимается ветер, обдувая мокрое от ран тело, и здесь так пронизывающе, так бесприютно холодно, что тёмный металл кажется Тьелпэринквару тёплым, и, прижатый к нему, он больше не дрожит… На чёрном железе, которое наносило ему удары, не видно крови, и она становится заметна, только когда Саурон проводит тыльной стороной перчатки по его лицу, стирая слёзы. Келебримбор ощущает, как острые углы царапают кожу, впрочем, едва — будь ладонь обнажена, этот жест можно было бы посчитать лаской.       — Что может быть прекраснее Ост-ин-Эдиля?.. — даже шептать разбитыми губами непросто. Но он говорит, тихо и хрипло, как может — не потому, что его слова способны что-то изменить, здесь, над покрытой кровавой кашей и ошмётками внутренностей площади его города, — но чтобы не сказать ничего иного, и движение стали на его щеке на мгновение замирает. — Неужели он не нравился тебе?.. Я видел, как ты смотрел… вместе со мной. Когда солнце… так сияло в вечерних окнах, и свет стекал со шпилей. Словно река… — эльда повернул голову, обратив взгляд на падающее золото, несравненно яркие огни на иглах уцелевших башен, и их пики пронзают что-то под рёбрами — неисправимо. — Как сейчас… Я не верю. Не могу поверить, что тебе не нравилось то, что ты видел. Что ты не любил это.       Правитель Эрегиона смотрит, как над заваленной истерзанными телами площадью, над уцелевшими каменными перилами медленно вьются, оседая на широкий парапет, тонкие, дрожащие пылинки, и они, невесомы, удивительно серебрятся, сверкая в закатных лучах. Эхо ли молчания после падения в бездну, застывшей в долгом безвременьи тишины после последнего часа? Истёртый до почти пустоты, неуловимый отзвук чего-то только что исчезнувшего — пусть взор ещё помнит, пришедший откуда-то, где теряется сам след времени, а этого чего-то больше не существует в пределах мира, Зримого и Незримого?       Саурон ответил, но не сразу, проследив за взглядом эльда — к зданиям, облитым прощальным сиянием, к их легкокрылым мостам, на бо́льшую свою часть разрушенным и разбитым.       — Нравился, — сказал Он, негромко. — Но моим он мне нравится больше.       И только потом, дёрнув за цепь, потащил пленника обратно, в темноту коридоров подземелья. С пустого балкона в спину долетели утробное чавканье, хруст и рычание: звери, получив добро, принялись за свою жуткую трапезу.       Тяжёлая дверь распахнулась с отвратительным, режущим ухо скрипом. Майя остановился на пороге, вталкивая Тьелпэринквара обратно в тёмную пасть проёма.       — Продолжайте, — бросил Он оркам. — Я вернусь, когда он скажет. Или когда нет.       …На стенах горят рядами факелы, и их огонь оставляет длинные, пурпурные, расползающиеся по плитам пятна. Смешанные с чавкающей серой грязью, пляшущие под веками — если закрыть глаза. Рдеющие, алые, багровеющие пятна. На чёрных камнях темницы. На белых камнях Ост-ин-Эдиля.