Часть 3. Мисс Брауни

Приют был на очень хорошем счету. Хотя был частным. Любая проверка, хоть муниципальных органов, хоть благотворительных организаций, обнаруживала, что спальни теплые, еда вкусная и обильная, свои врач и медсестра, комната для наказаний – в полном порядке со всем необходимым, учителя имеются для всех обязательных предметов и даже больше (плюс к стандартным – музыка, танцы и верховая езда), трудовое воспитание поставлено на отлично: дети сами следят за чистотой, сами делают мелкий ремонт, сами работают в саду и огороде, в то же время выделены места и часы для отдыха и игр, дети здоровые, подвижные, не зашуганные, добротно одетые, наряды и прически разнообразные – очевидно учитывающие вкусы детей... В общем, никаких нареканий. Приют принадлежал мисс Брауни. Она его содержала на свои личные средства, даже не прося ни у кого помощи. Собственно и располагался он в небольшом поместье, принадлежавшем лично мисс Брауни. Она же была и директором. И, собственно говоря, единственным пугалом для питомцев. *** В "порочную" ребята загреметь не боялись. Во-первых, попадали туда редко, за действительно серьезные нарушения, а значит, сами виноваты. Во-вторых, наказывали их там не так чтобы сильно. Мисс Брауни очень не одобряла, если учителя или служители "шли по легкому пути", не умея иначе добиться от детей желаемого. Можно подумать, что мисс Брауни не одобряла сами телесные наказания как таковые. А вот и нет! Мисс Брауни считала, что это ее личная прерогатива! А главное – она не считала, что для того, чтобы кого-то выпороть, необходимо дожидаться, чтобы этот кто-то провинился. Поэтому, стоило мисс Брауни появиться в поле зрения, как все замолкали и замирали. Не потому что мисс Брауни имела что-то против шумных и подвижных игр, а просто от банального страха привлечь к себе ее внимание. Хотя это и никогда не помогало. Мисс Брауни могла проигнорировать озорника, врезавшегося в нее по инерции, и выудить из-за угла тихого "ботаника", сидевшего себе на скамеечке с книжкой. "Пойдем, дитя мое!" – ласково говорила она, уводя выбранную жертву. Остальные облегченно вздыхали и возвращались к прерванным занятиям. А иногда она и вовсе не утруждала себя выходом в люди, и громкоговоритель, приглашающий кого-то в кабинет директора, мог в любую минуту выдернуть несчастного хоть из игры, хоть с работы, хоть с урока. *** "Старая дева!" – с язвительным негодованием шипели, выходя из кабинета, юноши и девушки. "Старая карга!" – думали подростки. Ну, а малышам она и впрямь могла показаться старой, хотя ей не было и сорока. Высокая, сухощавая, каштановые волосы свернуты на затылке в низкий узел, синие или бордовые брюки, крепкие туфли без каблуков, пастельных оттенков блузки с широкими рукавами, воротничок-стойка и манжеты отделаны узеньким кружевом, под воротничком брошка-камея... Ходят слухи, что в юности она участвовала в соревнованиях по большому теннису. Правдивые или нет, но она и сейчас дважды в неделю ездила на тренировки. Вот большого тенниса среди спортивных занятий в приюте как раз и не было, специально, наверно. Ездила в город на своей машине, и говорят, водила весьма лихо. *** В "порочной" хранилось множество девайсов, новеньких и дорогих. Но сама мисс Брауни изысков не признавала. Флоггер, розги и трость – вот и весь набор, имеющийся в директорском кабинете. И табурет с настраиваемым по высоте, вращающимся сидением и подножкой-ступенькой. Об этом знали абсолютно все дети, даже те, кто в кабинете ни разу не бывал. И о регламенте тоже знали все. – Проходи за ширму, мой мальчик, – мягко произносит мисс Брауни, – раздевайся, устраивайся. Красочная китайская ширма с цветами и птицами отгораживает интимный уголок от остального кабинета. Это там, за ширмой прячется табурет, скамеечка для одежды, ваза с розгами и изящный деревянный пегборд, на котором художественно развешены трости и флоггеры. Рич заходит туда, раздевается, подстраивает табурет по высоте... потом коленями на ступеньку, грудью на сидение... Рича часто в кабинет вызывают. Хотя, если подумать, не должны бы очень часто. Если подопечных у мисс Брауни полторы сотни, а в кабинет она приглашает иногда одного человека за день, иногда никого, а иногда и четырех... Точно, он ее любимчик! Она появляется из-за ширмы, обходит по кругу, оценивает картину... – Молодец! Как же мне хочется тебя выдрать – аж руки чешутся! Я думаю... Мы с тобой сегодня используем трость. А еще у меня есть особая задумка. Это должно получиться красиво. Она, когда тростью порет, делает это специфически. Перед каждым ударом сначала прикладывает трость, чуть дотрагиваясь, словно обозначая место, куда потом врежет со всей силы. Заставляя кожу холодеть, а мышцы заранее сжиматься в предчувствии. Ухх!.. Рич терпит. Изо всех сил вцепляется руками в табурет. Он боится директора. Боится, что когда-нибудь она его сломает. У Ричарда раньше была семья. Его родители погибли. Два года назад. Несчастный случай. Мисс Брауни берет в приют любых детей, любого возраста. Даже младенцев. У нее тут работают няни для малышей. Медсестра наблюдает маленьких постоянно, и доктор регулярно проверяет. Впрочем, доктор и медсестра за всеми следят. Да. И Мисс Брауни берет даже тех, кому за двадцать. Говорит, что до двадцати одного они всё равно дети. Вот, наверное, обидно! Но сам Рич с ужасом думает, что ему тут терпеть еще восемь лет. Может, ей нравится, что он терпит. Или, наоборот, она мечтает услышать его крик. Не будет Рич кричать! Тростью больнее всего! У него там уже лесенка до колен. Вроде порка закончилась? Почему его не отпускают? Таак! А что там было про особую задумку?! – Мальчик мой! Видишь ли? Ремни и тоузы я не люблю: следы не эстетичные. Но хочется чего-то... в сочетании с тростью. Мне тут посоветовали одну новую вещь. Простенько и со вкусом! Всего-навсего резиновая скакалка. Ее нужно сложить, и говорят, на теле получаются чудесные петли. Мы сейчас попробуем.       Ммммм! Прекрасно! Еще несколько! Замечательно! Петельки поперек полосочек – прелесть! – мурлыкнуло довольное контральто. – Очень, очень хороший результат! – и проводит пальцами по вздувшимся линиям. – Постой так. Пока тебя трясет, – мисс Брауни отворачивается. Из-за ширмы доносится уже холодным и отстраненно-официальным тоном: – Успокаивайся. Когда придешь в себя, можешь быть свободен, – и добивает: – Дня через три можно будет повторить.